Право голодных

Дженни видела, что Тэхёна что-то мучало. Что-то страшное происходило внутри него, что-то разрушительное. Он оттолкнул её на лестнице, не сильно, но было обидно, подхватил вещи и первый вышел на улицу. А она осталась стоять там – поражённая какой-то неизведанной до того момента болью. Отвержение? Её отвергали много раз. Непризнание? Она сталкивалась с этим постоянно. Чужая боль. Вот что это было. Дженни чувствовала, что ему плохо, и от этого начинала заболевать сама. Она не понимала, как такое возможно, что это за магия такая, но, кажется, в этом её состоянии было что-то от тех слов Джису: перекинь на кого-нибудь часть своей боли, чтобы самой стало легче. Дженни перекинула на Тэхёна все свои проблемы. А он, сам того не понимая, показал ей свои тревоги, и она тоже должна научиться с ними справляться.

Она вышла к машине обновлённая и испуганная, но сил думать обо всех навалившихся переживаниях не было. Хотелось только лечь поскорее в постель и отдохнуть. Только вот думать было необходимо.

Дженни и так перед Тэхёном в таком долгу, что отплатить скоро не получится. А сейчас они будут у него жить, пусть недолго, но всё-таки. Это её пугало. Ещё теснее переплетаться с ним, ещё больше быть обязанной, ещё сильнее любить. Сопротивляться она не собиралась. Дженни не верила, что сможет выбраться из своих чувств, она – словно мушка, попавшая в паутину, без чужой помощи никак не справиться. А Тэхён не помогал ни капли. Тэхён был добр и достоин каждого мгновения её любви.

– Всё хорошо? – Она забралась на переднее сиденье, тут же обернулась, услышав вопрос Джису.

– Да, просто поностальгировать захотелось, – Дженни усмехнулась, бросила быстрый взгляд на Тэхёна.

Он выглядел напряжённым и испуганным, и Дженни захотелось как-нибудь развеять обстановку, сделать атмосферу в салоне не такой скованной.

– Тэхён, – он завёл машину, кивнул, давая понять, что услышал её обращение, – тебе не кажется, что это слегка несправедливо?

– Что? – Выезжая из узкого двора, он вёл сосредоточенно, на Дженни не смотрел.

– Ты мою сестру на руках раньше, чем меня понёс, – она улыбнулась, шутка показалась ей забавной.

На заднем сиденье фыркнула Джису, а Тэхён, наоборот, напрягся ещё сильнее. Дженни заметила это, заволновалась.

– Я же шучу, – она погладила его по напряжённому предплечью, увидела в зеркальце, что Джису отвела взгляд, стараясь не подглядывать.

– Понял, – Тэхён был неразговорчив, и она отстала от него, не понимая, что стало тому причиной.

С ним периодически такое случалось. Резкие приступы раздражения и злости. Он не желал никого видеть, грубил и казался безразличным. Дженни привыкла, старалась его не трогать, не нарываться. Но ей было страшно, что не поймёт Джису. Что сестра будет думать, что Тэхён всегда такой – холодный и замкнутый, а это ведь неправда. Ей очень хотелось показать Тэхёна с лучшей стороны. Чтобы все видели, какой он на самом деле замечательный – нежный, трогательный, смешливый и взрывной. А особенно хотелось, чтобы это поняла сестра.

Дженни обернулась к ней, поймала обеспокоенный и вопросительный взгляд. Подмигнула, постаралась улыбнуться так, чтобы Джису поверила. Вряд ли у неё получилось, но сестра хотя бы разжала сомкнутые в узкую полоску губы, попыталась тоже их приподнять.

Джису была слабым звеном, когда они были только вдвоём. Творческая, тонкая натура, она легко выходила из себя, впадала в уныние. Она часто сомневалась, порой не могла совладать с чувствами и начинала плакать просто так, без повода. Однако также легко она и раздражалась, выкрикивала ругательства и проклятия.

Дженни прекрасно помнила, как Джису изводила их с матерью, когда только потеряла способность ходить. Она то отказывалась есть, то требовала привезти бургеры с другого конца города. Она психовала, швыряла вещи и требовала себя убить. Джису постоянно говорила о смерти, говорила о ужасные слова.

Особенно хорошо Дженни запомнила один из её монологов, случившийся после того, как каша оказалась слишком горячей, и сестра обожгла язык. Каша улетела в стену, осталась на светлых обоях уродливыми липкими комками, а Джису разразилась громкими и истеричными рыданиями. Тогда она ещё не могла находится в сидячем положении, слишком было больно, и всё больше лежала.

Мама сдалась сразу же, сказала, что не собирается выслушивать претензии соплячки, и ушла из дома, выпивать со своими друзьями. Дженни осталась.

Надо было сменить у сестры мочеприёмник, прошло уже больше восьми часов с последнего опорожнения, и он, наверняка, заполнился почти целиком. Медсестра, приходящая на дом, советовала не допускать такого, но тогда Дженни было очень страшно. Джису могла поцарапать или укусить, она превратилась в дикую, бешенную кошку, и никто не мог с ней совладать.

Она долго набиралась смелости, чтобы, в конце концов, едва слышно постучавшись, попасть в комнату сестры. Она жила отдельно, а Дженни и мама ютились на одном матрасе. Мама храпела, и от неё воняло, но жить с вечно раздражённой и ненавидящей весь мир сестрой, было ещё хуже.

– Давай я помогу тебе, онни, – Дженни говорила шёпотом. На окнах были задёрнуты шторы, пахло несвежим бельём и потом, слабый свет шёл только от телефона Джису, в который она пялилась, словно зомби.

– Пошла вон, – ледяным голосом произнесла сестра.

– Я только быстренько поменяю тебе мочеприёмник, – договорить Дженни не смогла.

– Да как ты заебала! – Ни грамма от прежней холодности не осталось в Джису. Она кричала, и плечи, и руки её затряслись, а телефон улетел вслед за кашей, едва не пробив Дженни голову. –Моча, кал, таблетки, реабилитация. Ёбаная, блядская моя жизнь! – Она рыдала, размазывала по щекам слёзы вперемешку с соплями, но выглядела не жалко, а воинственно. Дженни её боялась. – Во что превратилась моя жизнь? Почему со мной это случилось? Почему именно со мной? – Она закрыла лицо ладонями, она плакала в них отчаянно, вкладывая в слёзы эти, всю свою боль.

– Прости, онни, – Дженни не знала, за что просила прощения, просто в тот момент это казалось правильным.

– Заняла бы моё место? – Глаза Джису блеснули в темноте яростно и жестоко. – Я же выбежала тебя искать. Нахуя ты ушла из дома? К папочке хотела?

– Не надо, – Дженни не могла это слушать. Она предпочла бы закрыть уши, запихнуть в них пальцы, пробить барабанные перепонки, во весь голос заорать гимн, только бы не слышать этих слов.

– Почему не надо? Папашка наш съебался. И тебя, любимицу, оставил. И меня, умницу, тоже. А ты бы терпела, сестрёнка, да? Если бы он нас продолжал поколачивать, как раньше, терпела бы. Ты его любила! – Дженни плакала, а ей было всё равно, она продолжала, улыбаясь во все зубы, как Джокер. – И я его любила, не дрейфь, нас, таких дур, тут двое. Только вот папашка наш, устал от матери — потаскухи ебаной, от того, что на работе его нагнули и нихрена не выплатили, и от нас, малолеток, жрущих деньги скромного семейного бюджета, тоже. Поэтому и съебался. Помнишь, что он сказал?

– Не надо, – Дженни так и стояла в проходе безмолвной, жалкой фигурой. Конечно, она помнила всё, что сказал отец в тот день, когда решил от них уйти.

– Он сказал, что желает нам счастья, – Джису расхохоталась. Она сходила с ума от собственных мыслей, от воспоминаний, от болей в ногах, которые уже ничего не должны были чувствовать, но всё равно, выродки, напоминали ей о том, что, как раньше, уже не будет.

Отец действительно так сказал. Он собрал всю семью поздним вечером за одним столом. И Дженни, почему-то, ожидала, что новости, которые он объявит, будут радостными. Она мечтала, что семья их выиграет в лотерее и переедет в большой дом, а не останется жить в полуподвальной коробке. Мечтала, что всё станет, как раньше, когда и папа, и мама хорошо зарабатывали, покупали им с сестрой красивые наряды и новые гаджеты.

Жизнь их семьи рушалась постепенно. Мама всегда была ветреной и легкомысленной, только долгое время не переходила грань. Да, пока отец был в командировках, приводила она домой мужчин, флиртовала с ними и шутила, и смеялась, и целовала их, но никогда с ними не спала. Дженни это помнила точно, потому что мужчины выходили от них, будто хмельные, и раздавались вечно из комнаты мольбы, и смех-колокольчик матери. А она сидела в своём шкафу и боялась даже подглядывать. Она спрашивала у мамы, когда та выпускала её, зачем та так поступает, но женщина, пьяная и весёлая, пахнущая дешёвым одеколоном, отвечала, что ради веселья. «Без любви я чахну, малышка», – говорила она.

Тогда Дженни не знала, что ответить. Вернуться бы туда, встряхнуть её за шкирку, да проорать в блаженное то лицо: «Это не любовь, мама! Любовь, это когда ты хочешь счастья для другого, когда его боль горше, чем собственная, когда ради него одного готова жить, а не умирать!».

Тогда Дженни молчала.

Отец был тихим, спокойным человеком. Он снисходительно относился к причудам своей жены, и на все предупреждения соседей о том, что жена у него, гулящая, только посмеивался, и говорил, что ничего они не понимают ни в любви, ни в женщинах. Он трудился в поте лица в собственной маленькой фирме по установке окон, и дома бывал редко, разъезжая по командировкам.

Бизнес начал идти в гору, когда Дженни исполнилось одиннадцать, и именно тогда он на год уехал в Японию, забрав сестру с собой. Мама действительно истосковалась, и всё чаще начали приходить к ним мужчины. Девочка не пряталась больше в шкафу, они переехали, и она сидела, запершись, в своей комнате, и на всю жизнь запомнила тот день – мартовский четверг, когда мужчина впервые остался у них ночевать.

Отец вернулся тоже другой, жёсткий и собранный. Джису рассказала, что ему пришлось нелегко, конкуренция была ужасной, да к тому же к нему, как к простому мужику из обычной семьи, относились снисходительно, ни во что его не ставили. Ко всему прочему, пока он был в Японии, умерла его мама – бабушка девочек. Дженни об этом не знала, её мама на похороны не поехала.

Он начал бить их не сразу. Сперва, маму – когда пришёл домой пораньше, чтобы отпраздновать пятнадцать лет их брака. Он нёс в руках торт и цветы, красивые и дорогущие красные розы, но в конце вечера розы остались забытыми и ненужными, и мама плевалась красной кровью, и пила, не заботясь о том, что алкоголь щиплет её раны.

Когда сёстры попытались защитить её, отец, впадая в ярость, разбрасывал вещи и орал страшные, злые вещи, избивал и их. Бил, чем придётся. Кулаками, ботинками своими тяжёлыми, купленными в армейском магазине, чтобы по битому стеклу можно было ходить, ремнём с металлической, острой пряжкой. Отец называл их «шлюшьми отродьями» и требовал провести ДНК-тесты. Он больше не верил в то, что они его дочери. Дженни не понимала, разве то, что у них может быть не его кровь, отменяет тот факт, что он кучу лет их воспитывал, заботился о них и любил? Джису говорила, что она мыслит слишком узко. Джису находила отдушину в танцах, часы проводила в студии, и дома бывала реже, оттого и доставалось ей меньше, и колючих слов она на себя не так много перенимала.

Дженни всё впитывала как губка. И продолжала любить родителей неистово и всем сердцем, как это умеют только дети, и жалела их, и пыталась помирить. За что получала «отвали» от матери, и пинок под рёбра – от отца.

В вечер, когда он ушёл, на столе вновь был торт, и много вкусных блюд из доставок – пицца, жаренная курочка, креветки и морские ушки. Он тогда долго ходил вокруг до около, и мама, уже пьяная, уже потерявшая свою работу, смотрела на него насмешливо и презрительно.

«Рядом с вами я становлюсь плохим человеком. Это не вы, девочки, вы не виноваты. Просто я оказался слишком слаб, не справился со своими демонами», – он продолжал нести какую-то высокопарную чушь, совсем себе не свойственную, и Дженни всё никак не могла понять, к чему он ведёт. «Я уже перевёз вещи. Вы знаете, бизнес идёт не так гладко, попытаю счастья в Японии. А вы оставайтесь тут. Вы сможете стать счастливыми, я уверен». Мама тогда захлопала в ладоши, захохотала, сказала, что не намерена больше слушать этот цирк, и ушла в комнату, пить и смотреть сериал, который как раз начинался в это время. «Ты бросаешь нас?», – спросила Джису. «Я буду звонить», – ответил её отец. Девочки – нарядные, готовящиеся к чудесному воссоединению семьи, нарисовавшие открытки – это Дженни подбила Джису на эту затею, та в счастливую семью особо не верила, молчали, пока он выносил оставшиеся сумки.

Джису отшатнулась, когда отец поцеловал её на прощание. Дженни покорно приняла чужие губы на своём лбу.

– Ну чего ты, малышка? – Он потрепал её по волосам, и ушёл, не дожидаясь ответа.

Спустя пять минут, Джису утёрла слёзы, встала из-за стола. Убрала в холодильник едва тронутый ужин, пальцем собрала с коробки крем, отпечатавшийся от торта.

– Так и не запомнил, что тебе больше нравится шоколадный, – покачала она головой. – Пошли спасть, Дженни. Нечего тут торчать.

И Дженни очнулась от своего состояния, закричала: «Нет!», бросилась, прямо как была, в одних тапочках, на улицу. Она бегала по району, заглядывала в лица людей. Она знала, что папа взял такси, что не найдёт она его, но казалось ужасно неправильным — вот так позволить ему уйти. А как же она? А как же его обещания научить её рыбачить? А как же сотни, тысячи, миллионы слов, что она хотела ему сказать, и какие хотела получить в ответ?

Она бегала по городу до темноты. До тех пор, пока не зажглись фонари, пока не увидела она, что давно потеряла тапки, и ноги у неё кровоточат, содраны в кровь. Дженни, рыдая, вернулась домой, обнаружила там вдрызг пьяную мать и разрывающийся телефон.

Она первой узнала, что Джису попала в больницу. Она растормошила мать, ядовитую и злую. Она вызвала для них такси и привезла в больницу. Она заставила маму подписать согласие на операцию. Она подслушала их с врачом разговор, который пытался втолковать пьяной, еле соображающей женщине, что сохранить Джису возможность двигать хотя бы верхней частью туловища – уже будет чудом.

Дженни тогда долго требовала у бога, чтобы он не смел сестру обижать. Чтобы он вылечил её полностью, потому что она – хороший человек. Она яростно втолковывала ему, что сестра в жизни ничего плохого не сделала, что жила правильно и хорошо.
И между своими молитвами, попытками привести маму в чувство и посещениями едва дышащей Джису, она слушала, против воли, не желая этого, плач и причитания других людей. Все в этом проклятом месте кого-то теряли, и Дженни ругалась про себя, ругалась зло и с ненавистью, она не понимала, почему именно с ней, именно с её семьёй такое происходит.

«Не угрожай богу, умоляй его», – фраза, оброненная доктором дочери одного пациента. Дженни не знала, что стало с тем человеком, не знала, помогли ему молитвы дочери или чаяния врачей, но она уцепилась за эти слова, и действительно умоляла.

Дженни запиралась в ванной, становилась на колени и обращалась к уродливой лампочке, шелестящей и окрашивающей лица в мрачный землистый цвет. У Дженни не было ничего, что можно было предложить богу взамен, поэтому она, сложив руки на груди, повторяла своё бесконечное «пожалуйста». Она была с богом честна, она призналась, что не ради сестры просит, что это ей, маленькой и эгоистичной, невыносимо видеть её страдания. Она молилась так долго, что на коленях появлялись синяки. Она выплакала все глаза и всю душу.

Бог Дженни не услышал.

Первые полгода сестра едва могла двигаться самостоятельно. Ей было тяжело, и Дженни тоже. И только мама, погрузив себя в алкогольный наркоз, справлялась более-менее, прикладывалась к бутылке, едва продирала глаза, и делала звук своих сериалов громче, чтобы заглушить стоны дочери из соседней комнаты.

– И вот он, так и не позвонил ни разу, когда нам больше всего на свете нужна была его помощь. Как ты, чувствуешь себя счастливой? – Джису продолжала свой монолог, продолжала выплёскивать свои мысли в слова, и ранить ими и себя, и сестру. – Потому что у меня в жизни осталось только одно сожаление. Сказать, какое?

– Не надо, – как болванчик, как заевшая пластинка, повторила Дженни. Джису было всё равно.

– Я не жалею о том, что выбежала тебя искать, не подумай, – она впервые за много дней посмотрела на Дженни с теплотой, – это всё со злости наговорила, что ты виновата. И даже о водителе, что там оказался, я не жалею. Только о том, что он ехал слишком медленно, – она помолчала, наслаждаясь эффектом, которые произвели эти слова. – Лучше бы он гнал на полной скорости, лучше бы меня подкинуло и грохнуло о землю с такой силой, чтобы голова разлетелась, мозг вытек на асфальт, кишки из живота торчали, а руки-ноги в разные стороны разбросало. Тогда я бы точно подохла, и не терпела бы весь этот стыд.

Она сомкнула губы, сдулась, как воздушный шарик. Дженни молча забрала полный мочеприёмник, заменила на новый. Она заперлась в ванной и взгляд её упал на сваленные возле раковины вещи. Расчёска, несколько маминых маек, ватные диски, фен и плойка – бардак, который некому было убирать. И не зачем. Мама не утруждала себя тем, чтобы класть вещи, которыми пользовалась, на те же места, где они были. Дженни было всё равно. И взгляд её зацепился за фен, и она подумала о том, как здорово было бы набрать полную ванную воды, залезть туда и включить фен в розетку. Только вот это в мультиках смерть – мгновенная, смешная и простая. В жизни, Дженни была в этом уверена, всё не так легко. И она потянулась за плойкой, дождалась, пока та нагреется, и прижала металл к нежной коже на бёдрах. Она закричала, уткнувшись лицом в полотенце – грязное, висящее на крючке уже пару недель. Она вцепилась в него зубами и мычание её заглушило мягкое потрескивание лопающейся кожи.

Дженни больше не думала о том, как ей тяжело. Все мысли её сфокусировались на том, чтобы унять боль, расползающуюся по ногам, достающую до головы, до ногтей и до глаз. Ей болело всё, на ногу было противно смотреть – так отвратительно выглядели огромные пузыри, такой нечеловечески красной стала кожа.

Спустя несколько часов, убаюкивая ногу в холодной воде, смазав её обезболивающим гелем и замотав бинтом, она осознала, что нашла для себя способ. Способ справиться со своей болью.

Мама покончила с собой через пару недель. И сёстры остались единственным утешением друга для друга, единственной поддержкой.

От грустных воспоминаний Дженни очнулась из-за того, что машина резко вильнула, и она, в полудрёме, едва контролируя своё тело, стукнулась головой о стекло.

– Не больно? – Тэхён говорил шёпотом, продолжал смотреть на дорогу, но правая рука его опустилась Дженни на плечо, погладила едва ощутимо для тела, но трепетно и нежно – для души.

– Нет, – Дженни, ещё не полностью осознавая реальность, тоже говорила тихо.

Она обернулась, увидела, что Джису откинула голову на заднее сиденье, заснула, и тихо сопела. И чем-то этот момент напомнил ей тот день, когда она познакомилась с его друзьями, и тогда он также легонько погладил её, и также о ней заботился. Тогда, правда, Дженни была ещё наивной и думала, что сможет удержать свои чувства в рамках мечтаний. Больше у неё никаких иллюзий не осталось. В своей любви Дженни была уверена больше, чем в самой себе.

– Скоро приедем, – он глянул на часы на приборной панели, – тебе надо выспаться.

– И тебе тоже. Прости, что отвлекла тебя.

– Хватит, – он бросил на неё короткий, строгий взгляд. – Хватит извиняться. Это то, что я должен был сделать.

Должен.

Такое странное слово.

Вроде бы есть за ним и величие, и чувства, но всё равно оно бездушное какое-то, неприятное. Будто бы не по собственной воле человек сделал добро, а из внутренних своих установок, с которыми он, может, и согласен не полностью, но отказаться от них не может.

– Мы точно не будем тебя стеснять? – Ей хотелось, чтобы он убедил её. Чтобы сказал, что он только рад возможности подольше побыть с ней рядом. Что он счастлив познакомиться с её семьёй. Что он, Тэхён, не из чувства долга, а из любви, хочет о ней заботиться.

– Дженни, – он продолжал говорить тихо, но голос его был твёрд и зол, – я не хочу повторять всё по тысяче раз. Скажи мне, есть более удобное место, чем моя квартира? –
Он снова взглянул на неё, раздражённо и устало.

– Нет, и всё же…

– Пожалуйста, – он тяжело вздохнул, – пожалуйста, давай больше не будем это обсуждать. Я ужасно хочу спать, меньше всего на свете мне хочется убеждать тебя в том, что переезд ко мне – хорошее решение. Но лучшего у нас всё равно нет, верно? – Он смотрел на дорогу, не на неё.

– Верно, – Дженни задохнулась от обиды, на которую не имела права.

Они в молчании доехали до его дома – совсем не похожего на её. Красивая многоэтажка, состоящая по большей части из стекла, светилась сквозь шторы чужой, славной жизнью. Дженни постаралась не думать об этой разнице. Она разбудила Джису, помогла Тэхёну поднять её на руки, взяла коляску и сумку с самым необходимым.

Только когда палец её нажал на кнопку вызова лифта, она с тревогой обернулась на Тэхёна. Он стоял так спокойно, будто Джису ничего не весила, и только взгляды парня и девушки выдавали их смущение. Дженни позволила себе слабую улыбку – так мило и по-семейному выглядела эта картина.

– Ничего, что мы поедем? – Опомнившись, уточнила она.

Джису удивлённо посмотрела на сестру, взглядом поинтересовалась, что случилось. Та только повела плечами, встревоженно вглядывалась в лицо Тэхёна.

– Всё нормально.

Он первый зашёл в лифт и ничем не выдал своего напряжения. Только нервно ходили его желваки, и Дженни, понимая, насколько неуместным может показаться этот жест, всё же не выдержала, положила руку ему на спину, погладила его кончиками пальцев, едва касаясь. Тэхён почувствовал, спина его сперва напряглась, а потом он весь расслабился и успокоился, и дыхание его выровнялось.

Он в обуви прошёл в квартиру, опустил Джису на кровать в своей комнате.

– Постели ей в гостевой, – бросил он Дженни, раскладывающей коляску, – я пока схожу в машину за остальным.

Она кивнула, поймала настороженный взгляд сестры, но не обратила на него внимания. Как только за Тэхёном захлопнулась дверь, Джису заговорила.

– Чувствую себя жутко неловко, – она передёрнулась от эмоций, обхватила себя руками.

– Не переживай, ты не одна.

– Он всегда такой, – Джису пожевала нижнюю губу, подбирая подходящее слово, – холодный?

– Нет, – Дженни неосознанно повысила голос, так ей хотелось Тэхёна защитить, – просто бывают плохие дни. К тому же, сейчас поздно. И мы, всё-таки, гости нежданные. Всякий бы растерялся.

– Я понимаю, просто очень это всё неловко, – Джису вновь поёжилась, – но ты не парься, я займусь поиском квартиры завтра же. Надолго мы тут не задержимся.

– Я знаю, – Дженни сама не понимала, почему ей так невыносимо грустно стало от последней фразы сестры. Неужели она настолько жалкая? Неужели ей настолько хочется быть рядом с ним?

– А ты рядом с ним другая.

– Какая же? – Дженни напряглась.

– На себя не похожа.

– В плохом или в хорошем смысле?

– Не знаю… Просто я тебя такой никогда не видела. Ты на него полагаешься очень. И рядом с ним становишься намного мягче, будто и не ты вовсе.

– Это точно, – она грустно улыбнулась, – самой от этого хреново.

– Разве это плохо? – Джису в искреннем удивление подняла бровь.

– Нет?

– Мне кажется, это нормально, когда становишься мягче рядом с тем, кого любишь. Это значит, он тебя защищает.

– Кто бы меня от него самого защитил, – едва слышно пробормотала Дженни.

– Что ты сказала?

– Да так, глупости, – продолжить Дженни не смогла, вновь хлопнула дверь. Вернулся объект их разговора.

Тэхён помог ей закрепить специальный стульчак для унитаза, приспособления для ванны они решили оставить на завтра. Он, уже сам, приноровившись, пересадил Джису в кресло, чтобы она не напрягалась из-за отсутствия поручней.

Джису первая закончила с подготовкой ко сну и удалилась спать, напоследок шутливо попросив, не слишком шуметь. Дженни и Тэхён остались одни.

– Пойду зубы почищу, – он сбежал, Дженни почувствовала это. Он не хотел оставаться с ней наедине.

Она наверняка расстроилась бы сильнее, если бы не поглотила её колоссальная, дикая усталость, поэтому лишь вздохнула тяжело, устало прислонилась к спинке кровати, едва сдерживая бесконечные зевки.

Тэхён вернулся, не сказал ни слова, просто недолго постоял рядом с Дженни, видимо, думая, что она заснула. Девушка раскрыла глаза. Веки с тонкими венками приподнялись медленно и неохотно, и она кряхтела, пока пыталась подняться. Тэхён обхватил её за руки, поднял сам. Она почувствовала, как от него пахло свежестью и мятной зубной пастой, и подумала, что от неё самой наверняка воняет потом и алкоголем. Не самые приятные запахи.

– Дождись меня, – попросила она, отстраняясь от него, направляясь к выходу.

– Что такое? – Руки Тэхёна, будто не хотели отпускать её, скользнули по телу, и упали вдоль туловища.

– Просто дождись.

Дженни умылась, едва держа глаза открытыми, практически ощупью добралась до их комнаты. Сбросила с себя платье, провела расчёской по волосам, достала из шкафа футболку Тэхёна. Не спросила разрешения, как обычною. Не было на это сил. Быстро отстрочила хозяйке, что не сможет быть на работе по семейным обстоятельствам. Та, наверняка, истерить начнёт, но Дженни просто умрёт, если не выспится, ей нужен хоть один день передышки.

– Ты что-то хотела? – Он послушно ждал её, и взгляд его, настороженный и напряжённый, она могла разглядеть даже в полутьме.

– Вот этого, – Дженни пролезла под одеяло, прижалась к нему всем телом, обхватила его руками и ногами, уткнулась губами ему в шею.

– Дженни, – он явно хотел сказать ей что-то важное, но она не хотела ничего слышать. Она хотела только, чтобы бесконечный день закончился.

– Спасибо, – прошелестели её губы.

Больше Дженни ничего не помнила. Провалилась в сон.