Украсть у тирана

Тем временем Шэдоу становился всё более беспокойным. Его движения стали резкими, словно терпение, которое он всегда демонстрировал с королевским достоинством, медленно истекало сквозь пальцы. Он ходил по залу из стороны в сторону, тяжёлый плащ едва не цеплял пол, а шаги отдавались глухим эхом по каменному полу. На лице не было обычной холодной маски — в уголках глаз пряталось раздражение, а губы подрагивали от сдерживаемого напряжения.

Он ждал. Сам не знал чего. Ответа? Возвращения? Или хотя бы признака, что Соник снова появится — пусть с упрямым взглядом, пусть с насмешкой на губах, пусть даже с гневом. Главное — чтобы был. Присутствие ёжа, каким бы непокорным он ни был, наполняло этот дворец смыслом. А теперь стало только пусто.

Я наблюдала за ним, как наблюдает рассказчик за падением героя. Величественный король, которому подчинялись земли и судьбы, сейчас выглядел сломленным. Он не признавался в этом никому, даже себе. Но я видела — что-то внутри него уже треснуло. И не от ненависти, а от страха. Потому что потерять Соника — значило снова оказаться один.

Он резко остановился, будто что-то вспомнил, и прошептал почти хрипло:

— Почему ты заставляешь меня чувствовать?..

Это был не приказ, не упрёк — это была боль. Настоящая, живая, которую даже король, даже тот, кто приказывал создать зелья и запирал за стенами замка, не мог себе объяснить.

Шэдоу опустился на массивный трон, в котором он всегда выглядел выше всех, будто вознесённый над подданными, но в этот момент он казался меньше — не в росте, а в духе. Его локти упёрлись в подлокотники, а пальцы сцепились в замок, сжавшись до белых костяшек. В зале было тихо, только ветер за окнами гнал пыль, и тени от колонн медленно скользили по мрамору, словно время тоже устало.

Он не спал вторую ночь подряд. Слуги больше не смели предлагать еду — всё, к чему прикасался король, оставалось нетронутым. Шэдоу не искал Соника лично — не из гордости, а потому что боялся. Не найти его было страшно. Но ещё страшнее было бы найти и узнать, что тот ушёл навсегда.

"Может, он сбежал... может, наконец-то понял, что я чудовище", — Шэдоу мысленно проговорил это с неохотой, словно вырывая у себя признание. Он сжал губы и закрыл глаза. Перед ним всплыло лицо Соника — в тот день, когда он впервые улыбнулся искренне, по-детски, невольно, пусть и мимолётно. Та улыбка вспыхнула и исчезла, как падающая звезда, оставив после себя рану.

— Ты нужен мне, — прошептал он, не открывая глаз, — даже если я не заслужил.

Но ответа не было.

Только тишина.

Соник сидел, укрывшись за глиняной стеной одного из старых рыночных строений. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая узкие переулки в золотисто-кровавые тона. Он медленно жевал лепёшку, украденную несколькими минутами ранее с прилавка, едва не схлопотав удар по спине от разъярённого торговца. Но ему было всё равно. Столько лет прошло с тех времён, когда он думал, что жизнь может измениться. И всё оказалось напрасно.

Его пальцы всё ещё были ловкими, как у ребёнка, выросшего на улицах. Он знал, как бесшумно проскользнуть между лотками, как прижаться к стене в тени, когда проходит стража, и как отвлечь взгляд, когда нужно. Всё это было его природой. Но теперь в каждом движении чувствовалась не только ловкость, а усталость, как будто всё тело сопротивлялось, делая привычное.

Он опустил взгляд на свои ладони. Там больше не было царапин и мозолей — Шэдоу заставил ухаживать за ним, за его телом, словно он был фарфоровой статуэткой. Но внутренняя грязь — то, что прилипло к нему с детства — осталась. Он не мог стереть её. Даже когда надевал свадебное платье. Даже когда его называли «королевой». Даже когда он слышал нежные слова, которые больше походили на кандалы.

— Ничего не изменилось, — прошептал он, кусая губу. — Я снова здесь… где и начинал.

Толчок в грудь, дыхание сбивается. Перед глазами всплывает красная, болезненно пульсирующая щека — память о пощёчине, о крике, о панике, когда ему стало плохо. Он вытер глаза, словно ничего не происходило. Здесь, на рынке, никто не задавал вопросов. Здесь все просто жили — или выживали.

Проходящие мимо дети обернулись на него — он выделялся среди них. Чистое лицо, длинные ресницы, запомнившиеся черты, аура чего-то «не отсюда». И кто-то из них, быть может, даже узнал его. Но Соник был быстрым, слишком быстрым, чтобы быть пойманным взглядом или воспоминанием.

Он поднялся, затянул потуже накидку и пошёл дальше, скользя между людьми, как призрак. Он вновь стал тем, кем был до дворца. Вором. Уличным псом. Только теперь — с воспоминаниями, от которых не сбежать.

Соник шёл по узким улочкам, не замечая ни голосов вокруг, ни запахов приправ и жареного хлеба, ни даже толчков прохожих. Его тело двигалось само по себе, а мысли путались, сбивались, словно закрученные в узел нити, тянущие его в разные стороны.

Он ненавидел его. Шэдоу. Его голос, его прикосновения, власть, которую тот держал крепче меча. Он помнил, как тот приказывал, как смотрел свысока, как давил одним взглядом. Но в то же время… вспоминались руки, что сдерживали, когда он дрожал в приступе паники. Тёплое одеяло, которым он был укрыт ночью. Как Шэдоу читал ему стихи — нелепо, глупо, но искренне. Или пытался быть смешным, нелепым, лишь бы Соник хоть немного улыбнулся.

Сердце сжималось от обиды и… чего-то непонятного. Сожаления? Тоски? Почему он не может просто забыть? Почему в воспоминаниях его голос звучал мягче, чем он хотел бы признать?

«Он пытался сломать меня», — напомнил себе Соник. — «И всё равно… я скучаю?» Эта мысль ударила сильнее, чем пощёчина. Он остановился посреди улицы, не веря самому себе. Скучал? По тирану? По монстру, что отнял свободу?

И всё же пустота в груди становилась сильнее. Шэдоу был жестоким, да, но он был рядом. Каждый день. Он знал, как держать его за руку, когда было страшно. Он знал, когда молчать. Он знал его страхи, его слабости. И использовал их. Но и берег. Почему всё так сложно?

Соник вдохнул глубже, пытаясь выпрямиться. Всё это — яд. Психологическая ловушка. Он не должен чувствовать ничего. Только презрение. Только ярость.

И всё же — в глубине души — он уже не знал, чего хочет. Вернуться? Бежать дальше? Простить? Или уничтожить всё, что между ними было?

Запутанный, сломанный, Соник продолжал идти. Шаг за шагом. Пока сам не разберётся, кем он стал.