Тот, кого люблю

«Мы отдали за него шестнадцать дней небытия. И получили взамен всю оставшуюся жизнь.»

Хирург сделал паузу. Всего одну секунду. Которая для каждого из нас, застывших в этом стерильном коридоре, растянулась в вечность.

Он медленно снял зеленую шапочку, и я тупо уставилась на глубокую, ярко-красную полосу, отпечатавшуюся на его бледном лбу от тугой резинки. В горле пересохло так, что сделать вдох казалось физически невозможным. Первые несколько секунд я кажется, вообще не дышала. Просто физически не смогла. Лёгкие отказали. Мозг отказал. Осталось только лицо врача перед глазами. Усталое, непроницаемое лицо человека который только что сказал "мы сделали всё что было в наших силах" - и замолчал.

- Что значит всё что в ваших силах? - произнесла я. Голос вышел чужим, даже слишком спокойным. - Что это значит?

Мистер Ланкастер сделал резкий шаг вперёд.
- Говорите прямо. Что с моим сыном?-его голос прозвучал громко и страшно.

Врач обвёл нас взглядом. Всех нас- стоящих, сидящих, прислонившихся к стенам этого белого коридора. Он перевел утомленный взгляд с Мистера Ланкастера на мои окровавленные руки, а затем снова посмотрел на главу семейства.

- Операция прошла, - сказал он. - Артерию удалось восстановить. Кровотечение остановлено.

Миссис Ланкастер громко, судорожно выдохнула
- Слава богу....

- Но?- выжидающе произнес Николас.

- Но из-за значительной кровопотери и длительного кислородного голодания мозга, Кристиан находится в состоянии глубокой комы.
- Хирург говорил ровно, профессионально, взвешивая каждое слово.- Сейчас он подключён к аппарату искусственной вентиляции лёгких. Состояние тяжёлое но стабильное.

- Кома, - повторил Николас. Как будто слово не помещалось в голове с первого раза.

- Да.

- Сколько он будет в ней?

- Этого мы не можем прогнозировать точно. Ближайшие сорок восемь часов критические. Они покажут направление динамики.

- Он будет жить? - спросил Рик тихо. Почти неслышно.

- Делаем всё возможное, - сказал врач. - сейчас всё зависит от его собственного организма. Нам остается только ждать. Но молодой сильный  организм в его пользу.

- Можно к нему?

- Пока нет. Можно завтра утром, если показатели будут стабильными.

Хирург ушёл.

И мы остались все в этом белом коридоре под люминесцентными лампами с этим словом.

«К О М А»

Не смерть. Крис не умер. Но он и не вернулся. Он застрял где-то посередине, на нейтральной полосе между жизнью и смертью. Тонкая невидимая линия на которой он сейчас балансировал за закрытыми дверями,совершенно один.

«Главное  он жив. Его сердце бьется.. Он дышит, пусть и с помощью бездушной машины. Он борется.»- шептал голос внутри.

Миссис Ланкастер осела на кресло,как будто из неё вынули всё что держало форму. Она закрыла лицо ладонями и заплакала.Из ее груди вырывались бессвязные, безумные рыдания: она звала Кристиана, умоляла вернуть ее мальчика. Лора, стоявшая рядом со мной, мягко отпустила мое плечо и сделала шаг к свекрови. Она опустилась перед ней на колени, тихо шепча успокаивающие слова, протягивая салфетки и пытаясь согреть ее ледяные, дрожащие ладони.

«Я никогда не видела Шеннон Ланкастер плачущей» -промелькнуло у меня. - «За всё время что я её знаю - никогда.»

Брайан стоял у стены, словно окаменев. Его лицо под слоем копоти и засохшей грязи было белее больничного кафеля.

Мистер Ланкастер, который строил империи, управлял и расставлял людей по местам, как шахматные фигуры, сейчас стоял и смотрел на матовый пластик дверей, за которыми лежал его сын. И не мог сделать ровным счетом ничего. Ни огромные деньги, ни колоссальные связи, ни абсолютная власть. Ничего из того, чем он привык решать абсолютно всё в этой жизни, не работало здесь, в стерильном коридоре реанимации.

Кристиана перевели в отдельную палату на третий день. Хороший знак так сказал врач. Жизненные показатели стабилизировались.Мне разрешили сидеть рядом.Каждое утро я приходила раньше всех. Садилась на тот жёсткий пластиковый стул у его кровати. Он стал моим, я его застолбила негласно, никто не спорил.

Проходили дни...я не буду описывать их все потому что они были похожи один на другой и потому что в них не было ничего кроме ожидания. Дни тянулись один за другим, безликие, серые и бесконечные, сливаясь в одну затяжную, изнуряющую зиму. Ожидание - это самая тяжелая работа на свете. Ты просто существуешь в нём дышишь, ешь когда заставляют, спишь урывками на больничном стуле, просыпаешься и снова ждешь...каждый день. С утра до позднего вечера. Иногда  до ночи, пока медсёстры не выпроваживали мягко но настойчиво. Я брала его тёплую руку, с теми же мозолями которых раньше не было и просто сидела слушая монотонный писк кардиомонитора и смотрела на его бледное, осунувшееся лицо.

Иногда говорила. Не важно что, просто говорила. Читала вслух новости которые он ненавидел бы в обычной жизни. Рассказывала что происходит снаружи. Декабрь за окном становился глубже. Брайтон готовился к Рождеству.

- Там уже ёлки везде, - говорила я. - На набережной гирлянды. Они красивые. Я помню наше прошлогоднее Рождество, Крис...помнишь ту дурацкую вечеринку? Ты ведь весь вечер делал вид, что тебе абсолютно плевать на меня, ходил с этим своим самым высокомерным выражением лица, словно тебя заставили там присутствовать. А сам... сам то и дело косился на меня,я всё видела, глупый... Всё с самого начала. Мы ведь так глупо тратили время на эту дурацкую гордость, на эти прятки от самих себя...-я тепло улыбнулась,вспоминая наши нелепые попытки задеть друг друга.

«Говорить с человеком который не отвечает - это странный опыт, - думала я. - Поначалу чувствуешь себя немного безумной. Сидишь и говоришь в тишину, в трубки, в монитор который пищит ровно и равнодушно. А потом привыкаешь. И начинаешь говорить вещи которые не сказала бы если бы он мог ответить.»

Миранда постоянно приносила теплую домашнюю еду в контейнерах. Она садилась рядом, строго смотрела на меня своими зелеными глазами и буквально силой заставляла съесть хотя бы несколько ложек бульона.

- Тебе нужны силы, - тихо говорила она, поправляя мне волосы. - Когда он откроет глаза, ты должна стоять на ногах, а не лежать на соседней койке.

Саванна приходила с распечатками медицинских статей, монографии по нейробиологии и тихо читала их вслух, говорила что слух это последнее что уходит и первое что возвращается. Я не знала правда ли это. Но слушала.

Брайан приходил и сидел на стуле в углу палаты, молча глядя на друга. Иногда, когда ему казалось, что я заснула, он подходил ближе и тихо, едва слышно бормотал: «Выкарабкивайся, слышишь, придурок? Кого мне потом учить жизни?».

В среду Брайн принес маленькую елку в горшке, с несколькими игрушками, теперь она стояла  у окна палаты. Медсестра посмотрела с сомнением потом махнула рукой. Пусть стоит.

Но больше всего меня удивили родители Кристиана. Они конечно приходили каждый день.
Первые дни я выходила из палаты когда они появлялись, привычка выработалась раньше чем я это осознала.

Но в последнее время  мне казалось что они словно подобрели ко мне. Раньше смотрели на меня свысока, с вечной надменностью и холодным презрением, а теперь... Теперь они не пытаются выгнать меня из палаты. Наоборот, их взгляды стали мягче, в них появилось какое-то тепло. Словно они наконец-то разглядел то, что было между мной и их сыном, и приняли это. Или, может быть, это было просто мое воспаленное от недосыпа воображение? Хотелось верить, что нет.

На пятый день миссис Ланкастер принесла мне кофе и бутерброды.

«Это было вкусно, - подумала я. - Шеннон Ланкастер умеет варить хороший кофе. Или кто-то варит для неё. Вероятнее второе. Но кофе хороший.»

На седьмой день она улыбнулась мне. Мимоходом проходя мимо меня в коридоре. Маленькая улыбка, быстрая, почти незаметная. Как будто сама не была уверена что хочет это делать, но сделала. Я немного растерялась.

«Я туплю, - сказала я себе. - Это усталость и стресс и я начинаю видеть то чего нет. Шеннон Ланкастер не улыбается мне. Это была просто гримаса. Или нервный тик. Или она улыбалась кому-то за моей спиной.»

Я обернулась. За моей спиной никого не было.

«Ладно, - подумала я. - Допустим она улыбнулась. Это не значит ничего.»

Один раз я невольно услышала разговор мистера Ланкастера с  сыном. Я возвращалась из коридора и застыла у приоткрытой двери палаты. Мистер Ланкастер сидел у кровати Криса, осторожно сжимая его неподвижную руку.

- Я не умею просить прощения, - произносил он. - Никогда не умел. И это мой главный недостаток. - Пауза. - Ты слышишь меня? Не знаю слышишь ли. Твоя мать говорит что ты весь в меня, - произносил он тихо. - Упрямый. Не умеешь отступать. Не умеешь просить помощи.- пауза-  Она права. Ты весь в меня. Я думал что строю тебя. А я ломал. Думал что делаю сильнее, а делал одиноким. - его голос дрогнул едва, почти незаметно. - Ты понял жту жизнь раньше меня. Ты в восемнадцать лет знал то чего я не понял за шестьдесят. Прости сынок...

«Вот оно, - думала я. - Вот что происходит с людьми когда их прижимает по-настоящему. Ланкастер старший говорит сыну что тот весь в него. И это впервые в жизни звучит как гордость. Не как упрёк.»

Я стояла у стены и думала что может быть этот человек  был не тем чудовищем которым я его сделала в своей голове. Может быть он просто сломанный. Как многие из нас. Как Хосе который нёс пять лет боли и не нашёл другого способа с ней справиться. Как Джейн которая три года улыбалась и резала со спины потому что не умела иначе. Люди сложные. Это первое что говорят на первом курсе психологии. Я думала что понимаю что это значит. Теперь понимаю по-настоящему.

На девятый день пришли Уитморы всей семьей. Нет, я не вела отчет дней, я знала это не по календарю, а по количеству стаканчиков кофе из автомата в конце коридора. Девять дней по три стаканчика в день. Двадцать семь стаканчиков отвратительного больничного кофе который я пила потому что надо было что-то делать руками.

Себастьян и Амелия выглядели непривычно тихими, лишенными прежнего светского лоска. Себастьян молча прошел к кровати Криса. Он постоял над ним пару минут, наклонился и заговорил, вполголоса, так, что я не могла расслышать ни слова. Это был их мужской разговор, финал их затянувшегося противостояния, в котором больше не осталось места злости.

«Что он ему говорит, - думала я. - Что говорит человек который не любил тебя?  который думал что ты негодяй и недостоин его сестры, когда видит тебя вот таким? Извинение? Признание? Может просто чувство вины?»

- Что ты ему сказал? - спросила я, когда он подошел ближе.

- То, что точно заставит его очнуться, - уголок губ Себастьяна едва заметно дёрнулся в легкой, ироничной ухмылке. - Я наклонился и прошептал: «Ты должен выкарабкаться, Ланкастер. Понял? Попробуй только не очнуться и я лично заберу Сэм себе. Твоя девушка станет моей, и ты ничего не сможешь с этим сделать».

Я растерянно моргнула, а Себастьян сухо усмехнулся и качнул головой:
- Поверь, его упрямое эго не позволит ему умереть после таких слов. Он слишком большой собственник, чтобы отдать тебя мне.

Он сделал короткую паузу, его взгляд стал серьезным и внимательным:

- Он сделал правильный выбор. Я ему завидую....признаю. У него есть то, что не купишь ни за какие деньги.

Себастьян слегка кивнул мне, на секунду задержав тёплый взгляд, и тихо добавил:
- Береги его. И береги себя.

С этими словами он мягко шагнул за дверь, выходя в коридор и оставляя нас с Амелией. Между нами долго висело тяжелое молчание. Амелия подошла ближе, ее взгляд скользнул по моему измученному лицу.

- Я пришла попрощаться, Сэм, - тихо произнесла она. - И извиниться. За всё. За то, как вела себя, как пыталась удержать то, что мне никогда не принадлежало. Я видела в тебе соперницу, но Кристиан... он никогда не смотрел на меня так, как смотрит на тебя.

На её лице было что-то сложное, многослойное. Не злость. Не обида. Та особая усталость которая бывает когда долго держишь что-то тяжёлое и наконец позволяешь себе это опустить.

«Вот что такое честность которая стоит дорого. Амелия Уитмор которая всегда была безупречной - сейчас набиралась смелости  сказать правду которую, наверное, долго не давала себе произнести вслух.»

- Амелия, - произнесла я тихо. - Ты заслуживаешь человека который будет смотреть именно так  только на тебя.

Что-то в её лице дрогнуло.

- Знаю, - сказала она. - Теперь знаю. - Пауза. - Мы уезжаем, - быстро, глотая слезы, зашептала она. - Отец переводит все дела, мы возвращаемся в Англию.

- Я надеюсь это не последняя наша встреча, - сказала я.

- Может быть. - пауза. - Я желаю тебе счастья, Саманта. По-настоящему.

Она слабо улыбнулась, кинула на Кристиана долгий, гордый взгляд прощания и выскочила из палаты, держись изо всех сил, чтобы не расплакаться при мне. Линия Уитморов была закрыта...навсегда.

«Она попрощалась с ним навсегда, - подумала я. - С той жизнью, которую ей нарисовали и которая не стала её. Это больно, прощаться с тем, что никогда не было твоим, но казалось, должно было быть.»

В палате снова воцарилась глубокая, звенящая тишина. За окном кружились крупные рождественские хлопья снега.
Я сидела у его постели, прижавшись щекой к его ладони.

- Слышишь, Крис... все ушли, - прошептала я, чувствуя, как слезы катятся по щекам. - Больше никого нет. Никаких врагов, никаких контрактов. Только ты и я. Пожалуйста, вернись ко мне.

Но ответа не было.

«Завтра Рождество, - подумала я. - Двадцать четвёртое декабря. Канун. А я стою в больничном коридоре и смотрю как на улице люди несут пакеты с подарками и живут своей обычной рождественской жизнью. Им незачем знать что здесь происходит. Мир так устроен, для каждого своя вселенная. Для них - подарки и ёлки. Для меня - этот коридор и его рука и ритмичный писк приборов».

И знаете что? Я бы не поменяла. Странно это осознавать. Что даже вот этот жёсткий стул, запах хлорки, шестнадцать дней ожидания, что даже это я бы не поменяла. Потому что я рядом с ним. А рядом с ним - это и есть моё место.

- Брайан купил тебе подарок. Не скажу какой - это сюрприз. - Пауза.- Я тоже купила тебе кое-что, - сказала я тихо. - Глупость, наверное. Но я купила нам два билета в Рим. На весну. - Я сжала его руку. - Ты обещал мне Рим. Слышишь? Пожалуйста, Крис. Хватит спать. Ну же. Посмотри на меня. Нам нужно встретить это Рождество вместе.

Я разрыдалась, утыкаясь лицом в его ладонь, плечи судорожно затряслись от накопившейся за эти недели боли. Я просто выплакивала всё: ангар, страх, эти сорок восемь часов, эти серые больничные дни...

Гирлянда на ёлке мигнула. Его пальцы шевельнулись. Я замерла. Ещё раз медленно, неуверенно его пальцы сжали мою.

- Крис, - произнесла я шёпотом.

Его веки дрогнули. Медленно, очень медленно, как будто это стоило огромных усилий, приоткрылись. Он смотрел в потолок. Потом повернул голову и нашёл меня взглядом.

В его глазах было то что бывает когда человек возвращается из очень далека мутно, медленно, растерянно. Крис попытался что-то сказать, но из-за трубки ИВЛ в пересохшем горле вырвался лишь глухой, сдавленный хрип. Его губы дрогнули, складываясь в ту самую самоуверенную, дьявольскую ухмылку, по которой я так соскучилась.

- С-Сэм... - хрипло, беззвучным движениями губ и выдохом прошелестел он.

- Кристиан?! - в панике и абсолютном, звенящем счастье закричала я, вскакивая со стула. Мои руки затряслись, я заметалась по палате, сбивая стук сердца, и со всей силы ударила по кнопке вызова персонала. - Врача! Пожалуйста, кто-нибудь, сюда! Он проснулся! Врача!

В палату мгновенно влетела дежурная бригада: врач и две медсестры. Меня мягко, но решительно оттеснили к стене, пока они проводили проверку, замеряли давление, проверяли зрачки и настраивали приборы. Крис всё это время не сводил с меня мутного, ослабевшего, но абсолютно осознанного взгляды.

Спустя полчаса, когда первичный медицинский ураган улёгся, реаниматолог повернулся ко мне и впервые за все эти дни тепло, по-человечески улыбнулся:

- Критический рубеж пройден. Мозг не пострадал, рефлексы в норме. Теперь только восстановление. Поздравляю!

Я выскочила в коридор. Руки так сильно дрожали, что я едва попадала по экрану телефона. Я позвонила: Брайану, Лоре и своим родителям. Мои мама и папа приходили в первые дни, когда Крис только попал в реанимацию. Но потом папа рассудительно сказал: «Толпиться там каждый день всей оравой и выжигать всем нервы в коридоре нет никакого смысла, мы только будем мешать врачам и создавать суету».

Они ждали новостей дома, звоня мне по десять раз на дню и передавая еду. Но едва услышав в трубке моё дрожащее «Он очнулся!», папа бросил все делa, и они с мамой примчались в больницу за считанные минуты.

Спустя час коридор реанимации заполнился родными. Мои родители встретились со сватами прямо у дверей палаты. Все барьеры и разница в статусах между нашими семьями окончательно сгорели за эти шестнадцать дней. Папа крепко, по-мужски обнял Николаса за плечи, а мама с порога заключила в объятия Шеннон. И та, всегда такая холодная и неприступная миссис Ланкастер просто уткнулась ей в плечо и заплакала от облегчения.

- Я же говорила... Господи, выкарабкался! Наш мальчик выкарабкался! - тихо шептала мама, гладя Шеннон по спине.

Чуть отдалённо у стены стояли Рик и Брайан. Рик шагнул к Брайану и крепко, по-братски обнял его за плечи. Брайан уткнулся лбом в его плечо, закрыл глаза и с шумным, тяжелым дрожащим звуком наконец-то выдохнул, выдохнул весь тот дикий страх и чувство вины, которое выжигало его изнутри все эти недели. Лора стояла рядом, сжимая руку Рика и вытирая слезы. Впервые за долгое время здесь не было чужих людей, размолвок или гордости, была только одна большая, единая семья, объединённая одним общим счастьем.

На следующий день Кристиана сняли с аппарата ИВЛ и перевели из реанимации в отдельную палату терапевтического крыла. Врач сразу предупредил: первые дни он будет очень слаб, и это абсолютно нормально.

Так и вышло. Голосовые связки после трубки восстанавливались медленно, и Крис мог говорить только тихим, сиплым, рваным шепотом. Большую часть времени он спал, измученный организм забирал своё, с трудом восстанавливаясь после огромной кровопотери и перенесённого шока. Но каждый раз, когда он ненадолго приоткрывал глаза,будь то среди дня или глубокой ночью, он первым делом искал взглядом мою руку. Находил, слабо сжимал своими горячими пальцами и снова засыпал с чувством полного покоя.

На третий день после пробуждения его сон стал более чутким. Вокруг него кружилась вся семья.
В палату без конца сменяли друг друга посетители. Брайан с Риком постоянно подшучивали над ним, пытаясь вернуть прежний задор.

К вечеру, когда посещение закончилось и родные разошлись, в палате установилась тишина. Лишь тикали часы и за окном мела мягкая декабрьская метель. Я перебралась со своего жесткого стула на край его кровати и бережно взяла его за руку.
Крис медленно повернул голову. Мутный взгляд за эти дни прояснился, в нём снова зажглись те самые знакомые, живые искры.

- Ну что... - тихо прошептала я, гладя его бледную щеку. - Врач говорит, показатели отличные. Скоро выпишут.

Крис смотрел на меня долго, уголок его губ медленно пополз вверх, складываясь в ту самую фирменную, спасённую из небытия ухмылку.

- Ты правда думала... что я могу умереть и оставить тебя одну? Вокруг же... слишком много парней. Ты так просто от меня не избавишься, Сэм...я не могу тебя оставить им.

У меня вырвался полусмех-полувсхлип. Я вытерла слезу и качнула головой:

- Даже на грани жизни и смерти ты остаешься всё тем же невыносимым эгоистом.

- Я... всё слышал, Сэм, - просипел он совсем тихо, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла, но не сводя с меня глаз.

Я замерла:
- Что слышал?

- Ты... действительно купила... билеты?

- Действительно, - я улыбнулась, наклонилась и впервые за всё это долгое время легко и трепетно поцеловала его в губы. - Так что выздоравливай. У нас впереди целая жизнь.

За окном на Брайтон тихо опускался рождественский снег, гирлянда на маленькой ёлочке мигала уютным светом, а в палате царило долгожданное, выстраданное счастье.