Тот, кого люблю

«Никто не говорит о том, каково это, найти человека, который станет твоим домом, а потом стоять у закрытых дверей операционной и умолять этот дом не рушиться».

У шока есть свой запах. Это не запах пороха и не железистый шлейф сырой крови, который, казалось, намертво въелся мне под ногти. Шок пахнет дешевым хлорированным раствором, которым санитары моют полы в безуспешной попытке смыть следы человеческого горя, застарелым сигаретным дымом от чужой, наспех наброшенной куртки и ледяным, стерильным пластиком больничных стульев, который буквально высасывает тепло из твоего тела. Этот холод поднимается от сиденья вверх по позвоночнику, превращая мышцы в жесткий, неподвижный каркас.

Звуки возвращались неохотно, словно пробиваясь сквозь толщу грязной воды. Сначала я услышала мерное, ритмичное, невыносимо раздражающее шуршание полиэтиленовых бахил по старому линолеуму где-то в самом конце бесконечного коридора. Этот звук казался оглушительным, он заполнял собой всю голову, вытесняя любые другие мысли. Потом раздался глухой, металлический удар автомата с кофейным аппаратом, выплюнувшего очередной пластиковый стакан для кого-то, кто тоже ждал.

Мир, который несколько часов назад взорвался на куски в пыльном ангаре у доков, здесь, в приемном покое, продолжал функционировать с пугающим, равнодушным автоматизмом.Люди вокруг меня тихо переговаривались, кто-то кашлял, делясь своими мелкими, бытовыми несчастьями, кто-то жаловался на самочувствие, у дежурной медсестры на посту монотонно звякал входящим сообщением телефон. Всем этим случайным прохожим было абсолютно плевать, что времени больше нет.

Что законы физики, о которых с такой извращенной, пугающей ухмылкой говорил Хосе, прямо сейчас, в эту самую секунду, выкачивают жизнь, каплю за каплей, из человека, ставшего моим щитом.

- Сэм... Господи, Сэмми, посмотри на меня. Ну же, очнись.

Дрожащие, непривычно теплые ладони обхватили мое лицо, силой заставляя поднять голову и оторвать взгляд от серого линолеума. Передо мной на коленях стояла Лора. Её глаза были опухшими и красными от слез, дыхание срывалось на всхлипы. Она судорожно, с каким-то лихорадочным отчаянием осматривала мою разорванную одежду, искала ранения, которых не было, и аккуратно, едва дыша, касалась исцарапанных, содранных в кровь запястий, на которых еще остались багровые следы от веревок Хосе.

- Всё позади, слышишь меня? Всё уже закончилось. Все будет хорошо, они спасут его, обязательно спасут... - шептала сестра, пытаясь прижать меня к себе, но я оставалась неподвижной, каменной.

Я не могла обнять её в ответ. Я смотрела мимо её плеча, туда, где на кушетке, обхватив голову руками, сидел Брайан. Его всегда аккуратная куртка была разодрана, на скуле наливался тяжелый, черно-синий кровоподтек.

Но страшнее всего были его руки, костяшки пальцев были сбиты в мясо, а на рукавах темнели брызги крови Хосе. Рядом с ним стоял мужчина в дорогом, идеально отглаженном костюме -личный адвокат семьи Ланкастеров. Он тихим, вкрадчивым, змеиным шепотом что-то быстро объяснял дежурному офицеру полиции, который нависал над Брайаном. Юрист буквально зубами вырывал парня из рук правосудия, с ходу штампуя бумаги о состоянии аффекта, защите свидетелей и крайней необходимости, чтобы Брайана не упрятали за решетку прямо здесь, в приемном покое, за то, что он сотворил с лицом Хосе в ангаре.

Но Брайан его не слышал. Его ошалелые, пустые глаза, обведенные красными сетками лопнувших сосудов, были прикованы к той же точке, что и мои. К матовым стеклам операционного блока за которыми, несколько часов назад скрылась каталка Кристиана.Брайана душила собственная вина. Это читалось в каждом его судорожном вздохе, в том, как он сильнее впивался пальцами в собственные волосы, словно хотел вырвать их с корнем. Он новерное думал, что должен был удержать, остановить Криса, но вместо этого пошел за ним в этот ад, потакая его безумному благородству. И теперь Крис платил за это.

Вдруг тишину крыла разрезал глухой, надрывный всхлип. Из боковой VIP-комнаты ожидания, поддерживаемая под руку со старшим сыном, вышла миссис Ланкастер. На ней не было лица, безупречный фасад светской женщины рухнул. Она шла шатаясь, её дорогие шелковые рукава были испачканы больничной антисептической пудрой, а из груди вырывался тихий, непрекращающийся плач.

- Рик... скажи им... пусть они вызовут лучших врачей, - задыхаясь, умоляла она старшего сына. - Рик, сделай что-нибудь... Твой брат... Кристиан...Он ведь там совсем один...

Рик выглядел пугающе собранным, но эта собранность держалась на пределе человеческих сил. Воротник его рубашки был безжалостно расстегнут, рукава закатаны, а челюсти были сжаты так, что на скулах ходили желваки. Он крепко, почти до синяков, удерживал мать за плечи, не давая ей упасть. Его тяжелый  взгляд, точно такой же, как у Криса, метался по коридору, пока не наткнулся на меня. В этом взгляде не было злобы ко мне, но в нем читался дикий, первобытный ужас за брата.

- Мама, тише. Сядь, умоляю тебя, сядь, - хрипло, неестественно ровным, механическим голосом повторял Рик, пытаясь усадить Шенон на кожаный диван. - Отец уже там. Он внутри, у главврача.Он поднял на ноги всех, кого можно. Крис сильный. Ты же знаешь его, он упрямый чертов ублюдок, он всегда делает всё назло.Он выкарабкается. Слышишь? Он выкарабкается.

«Крис сильный. Он выкарабкается». - эти слова летали по коридору как бессмысленные заклинания, в которые никто из присутствующих уже не верил до конца.

В этот момент тяжелые двери в начале коридора распахнулись. Тяжелый, уверенный шаг разрезал звенящий воздух. По коридору шел Николас Ланкастер. На его лице не было ни слез, ни паники, только мертвая, хищная концентрация человека, у которого железной хваткой отобрали самое дорогое. Оставив позади бледного главврача, который что-то испуганно лепетал ему в спину, Николас стремительно подошел к своей семье.

Шенон тут же прильнула к его груди, заходясь в новом приступе рыданий, он обнял её одной рукой, но его ледяной, сканирующий взгляд был прикован к другой точке. Он смотрел на меня. На мою грязную одежду и на мои руки.

Я опустила глаза и снова посмотрела на свои ладони. Кровь Кристиана на линиях моей кожи уже полностью засохла, превратившись в темную, уродливую корку, которая стягивала пальцы и причиняла тупую боль при каждом минимальном движении. Лора со слезами на глазах совала мне влажную салфетку, пыталась оттереть эту грязь, но я с тихим, утробным рыком отдернула руки назад, прижимая их к животу.

«Не трогай. Не смей», - набатом билось в моем воспаленном мозге.

Если я сотру её, между мной и Крисом не останется вообще ничего, пока эти проклятые двери закрыты. Это была его часть. Последнее, что он мне отдал перед тем, как закрыть глаза. Я смотрела на эти бурые, въевшиеся в кожу пятна, и мой мозг, точнее, какая-то его отдельная, сошедшая с ума от горя часть начала лихорадочно, выдирать из глубин памяти воспоминания. Те самые воспоминания, которые я когда-то, казалось, целую вечность назад, обещала сохранить навсегда.

Это было осенью на крыше жилого дома, теплый ветер, пахнущий листвой и ночным городом. Крис притащил туда кучу пледов, старый кассетный магнитофон, который хрипел какой-то старой романтической мелодией, бургеры и две бутылки колы. Мы лежали на спине, тесно прижавшись друг к другу, и смотрели в бездонное, чернильно-черное небо, которое в ту ночь было щедро усыпано яркими звездами, а его теплая ладонь тогда так крепко сжимала мою.
Он тогда повернул голову, и в его темных глазах отражались огни ночного города. Он смотрел на меня так, словно во всей вселенной не существовало больше ничего важного. Словно я была его единственной вселенной.

- Знаешь, Сэм, - тихо, почти шепотом произнес он, перебирая пальцами мои волосы. - В фильмах всегда врут про любовь. Там всё слишком просто. Герои встречаются, целуются под дождем, и титры. Но никто не говорит о том, каково это найти человека, который станет твоим домом. Который заполнит всю пустоту внутри.

Он придвинулся ближе, обнимая меня за талию, и уткнулся лбом в мой лоб. Я чувствовала его ровное, успокаивающее дыхание на своих губах.

- Если бы моя жизнь была фильмом, Сэм, я бы вырезал из нее все кадры до нашей первой встречи. Оставил бы только тебя. Ты - мой самый красивый финал. Обещай, что мы никогда не отпустим друг друга. Что бы ни случилось. Договорились?

- Договорились, Кристиан, - прошептала я тогда, чувствуя, как его губы накрывают мои в самом нежном, тягучем поцелуе, от которого кружилась голова. - Навсегда договорились.

«Навсегда», - повторила я вслух сейчас, сидя на грязном больничном стуле, и этот шепот показался мне безумным, надтреснутым эхом.

От этого воспоминания внутренности скрутило раскаленным железом. Мой красивый финал. Мой дом. Человек, который обещал быть рядом, который держал меня так крепко, словно я могла раствориться, сейчас лежал там, за двойными дверями операционной. На холодном металлическом столе. Без движения. Из него по капле уходила жизнь, пока я сидела здесь совершенно целая, невредимая, и дышала этим чертовым, удушливым хлорированным воздухом.

Ни один профессор в моем престижном университете, ни один заумный учебник по клинической психологии, черт бы их всех побрал с их теориями, не учил тому, как сохранять рассудок и оставаться человеком, когда твой собственный мир, твоя личная вселенная измеряется частотой мерзкого, монотонного писка кардиомонитора за бетонной стеной. Все мои хваленые терапевтические техники, аккуратные схемы человеческих травм, стадий горя и защитных механизмов принятия,  всё это сгорело дотла, превратилось в пепел в ту секунду, когда Крис упал на бетон.

- Он выйдет к нам? - Рик сделал шаг к отцу, его голос, обычно уверенный и глубокий, сейчас прозвучал непривычно тонко. - Что сказал главврач, пап?

Николас не ответил сыну сразу. Он продолжал смотреть на меня сквозь пелену запыленного больничного света, и в его глазах, глубоких и безжалостных, медленно закипало то, чего я боялась больше всего на свете - холодная, расчетливая ярость человека, который привык находить виновных. Для него не существовало Хосе как отдельной единицы. Для него существовала причинно-следственная связь, которая привела его младшего сына на операционный стол. И в центре этой связи сидела я в окровавленной одежде, с чужой кровью на бледных пальцах.

- Операция идет, - наконец произнес мистер Ланкастер. Голос был сухим, как треск ломающихся веток. - Задета подключичная артерия. Большая потеря крови. Они делают всё возможное.Нам остается только ждать.

Шенон содрогнулась всем телом, словно от сильного удара током, сильнее вцепившись пальцами в безупречные лацканы его дорогого пиджака, и Рик поспешно, аккуратно перехватил её под руку, уводя обратно к кожаному дивану. Она что-то бессвязно, безумно шептала, уткнувшись лицом в его плечо, а Рик лишь молча качал головой, глядя на часы на стене, словно пытался силой взгляда заставить время двигаться быстрее.

А я молчала. Текст песни Эминема, который я еще пару часов назад судорожно, на автомате напевала в темном ангаре, пытаясь спастись от паники, окончательно и безвозвратно стерся из моей памяти. Я пыталась напевать внутри себя... пыталась судорожно вспоминать хотя бы отдельные отрывки слов, знакомый ритм, но всё, что я могла теперь, это просто молчать. Внутри меня воцарилась абсолютная пустота. Выжженное, мертвое поле, где не осталось места ни для глупых оправданий, ни для страха перед всемогущим Николасом Ланкастером. Мне было всё равно, что он со мной сделает.

Мистер Ланкастер медленно сократил расстояние между нами. Лора, почувствовав исходящую от него угрозу, инстинктивно подалась вперед, закрывая меня собой, но я мягко коснулась её плеча, заставляя отступить. Прятаться было негде. Да и не хотелось.

- Саманта, - Николас остановился в двух шагах. Он не кричал, но от этого тихого, вибрирующего тона по спине пробежали ледяные мурашки. - Кристиан поехал туда без оружия. Рискуя всем, что у него есть. Ради тебя.

- Пожалуйста, не надо, ей и так тяжело... - тихо, сквозь слезы попросила Лора, но мистер Ланкастер даже не повернул головы в её сторону.

- Я хочу знать, - его глаза сузились, превратившись в две темные щели. - Как так вышло, что подонок, которого мой сын засадил за решетку пять лет назад, оказался в одном ангаре с тобой? Что ты сделала, Саманта? Какую часть его прошлого ты разворошила, что Кристиан сейчас расплачивается за это своей жизнью на операционном столе?

- Эй! - Брайан резко вскинул голову со своего места. Его кулаки снова сжались, костяшки побелели. - Вы не имеете права... Сэм тут ни при чем! Это Хосе, это этот сумащедщий ублюдок...

- Закрой рот, Брайан, - швырнул через плечо мистер Ланкастер, даже не удостоив парня взглядом. - С тобой я поговорю позже. Ты должен был остановить его, вбить ему в голову остатки разума, как лучший друг, а не помогать ему устраивать эту кровавую бойню в порту. Радуйся, что мой адвокат сейчас отрабатывает свои деньги, иначе ты бы уже давал показания в наручниках.

Брайан дернулся, словно его ударили, но Рик жестко пресек движение, Как старший брат, бросив на него быстрый, предупреждающий взгляд: «Не надо. Не связывайся с ним».

Я продолжала смотреть на мистера Ланкастера, чувствуя, как внутри меня, сквозь ледяной панцирь шока, прорастает ядовитая, горькая уверенность. Он пытался сломать меня, переложить на мои плечи вину за катастрофу, потому что так было легче. Так его собственная совесть оставалась чистой.

- Он поехал туда, потому что он любит меня, - мой голос прозвучал пугающе ровно, без единой дрожи, хотя под кожей всё горело от подступающей истерики. - И потому что он сильнее, чище и честнее, чем вы. Вы пять лет делали вид, что Хосе не существует, откупились миллионами, чтобы Кристиан жил «чистой» жизнью. Но грязь не исчезает, если закрыть глаза, мистер Ланкастер. Она просто копится. Хосе пришел не за мной. Он пришел за вашим сыном. И Крис поехал туда, потому что знал это.

Мистер Ланкастер сделал шаг вперед, его пальцы судорожно сжались, и в этот момент я увидела в его глазах не просто злость, я увидела страх. Страх отца, который понимает, что его империя и его деньги бессильны против одной свинцовой пули.

- Замолчи, - процедил он, и этот шепот был страшнее любого крика. - Ты ничего не знаешь о нашей семье. Ничего.

- Я знаю главное, - я сделала шаг ему навстречу, наплевав на Лору, которая пыталась удержать меня за локоть. Мои содранные запястья жутко заныли, но эта физическая боль была спасением. - Крис ненавидел ваши методы. Он задыхался в ваших интригах. Из-за вас он такой....он всегда хотел вам угодить, хотел получить вашу любовь и поддержку. И если он сейчас... если он не выйдет оттуда... это будет на вашей совести. Живите с этим.

Шенон на диване издала тихий, животный звук, похожий на скуление. Рик смотрел на меня широко раскрытыми, потемневшими глазами, и в его взгляде я вдруг прочитала странную, пугающую вещь - понимание. Рик знал, что я права. Он знал все скелеты в шкафу своего отца гораздо лучше, чем Кристиан.

Казалось, еще секунда и этот стерильный больничный коридор взорвется от скопившейся ненависти и чувства вины. Но именно в эту секунду звенящую, удушающую тишину разрезал резкий, металлический щелчок. Красная лампа со словом «Идет операция» над двойными дверями операционного блока, которая непрерывно горела последние четыре мучительных часа, медленно погасла.

Время остановилось. Миссис Ланкастер перестала плакать, выпрямляясь на диване с застывшим на губах криком. Брайан вскочил на ноги так быстро, что кушетка с грохотом отъехала назад, ударившись о стену. Рик и Николас одновременно, словно по команде, повернулись к дверям.

Тяжелая створка медленно, со скрипом отворилась, и в коридор вышел усталый, побледневший хирург в помятой зеленой форме. Его защитная маска была небрежно спущена на шею, на лбу под зеленой шапочкой блестели крупные капли пота, а руки в тонких прозрачных перчатках были покрыты подсохшими желтоватыми разводами антисептика.

Он медленно обвел взглядом замерших в ожидании людей, на секунду дольше задержался на моих окровавленных ладонях, которые я судорожно прижимала к груди, и на его измученном лице не было той самой легкой, облегченной, профессиональной улыбки, которую все мы здесь так отчаянно вымаливали у Бога последние несколько часов.

- Кто здесь близкие родственники? - тихо, свинцово-тяжелым голосом спросил он, глядя на собравшихся.

- Мы родители, - глухо отозвался Николас.

Хирург тяжело, надсадно вздохнул, медленно снимая с головы зеленую шапочку, и я отчетливо увидела, как на его бледном лбу отпечаталась глубокая, ярко-красная полоса от тугой резинки. В этом коридоре прямо сейчас рушились человеческие жизни, ломались судьбы, а у него, обычного человека, просто невыносимо чесался лоб от пота после четырех часов тяжелой работы.

Его суровое, осунувшееся лицо оставалось пугающе, смертельно непроницаемым. В его глазах, которые за долгие годы карьеры повидали сотни, тысячи чужих смертей, не было сейчас ни наигранного сочувствия, ни ложной надежды, только выжженная дотла, колоссальная профессиональная усталость человека, который сделал всё, что мог. Он еще раз глубоко вздохнул, опустил руки вдоль тела и тихо произнес:

- Мы сделали всё, что было в наших силах...