Тот, кого люблю

«Когда ты сжигаешь мосты, главное - не оборачиваться на пламя. Даже если в этом пламени сгорает всё»

Руль спорткара ощущался под пальцами как кусок ледяного железа. Я не заводил двигатель. Слышал только, как Сэм рядом со мной пытается выровнять дыхание.

За стеклами машины сотни ублюдков с телефонами продолжали снимать нас, как экспонаты в зоопарке. Я видел лицо Морган, её челюсть буквально отвисла, в глазах застыла смесь ярости и абсолютного непонимания. Она только что осознала, что мое намерение в отношении Саманты, куда более серьезные чем она могла представить.... Я сделал это и обратного пути нет.

- Ты злишься? - спросил я, и мой собственный голос показался мне чужим. Слишком хриплым.

Я не смотрел на неё. Боялся увидеть в её глазах страх. Я ведь сломал её привычную жизнь за эти двадцать минут. Вытащил на этот гребаный свет прожекторов, подставил под удар, не спросив, не предупредив. Отец не простит мне этого, но её он попытается уничтожить первой. Я поступил как эгоист. Просто в один момент понял: если я не нанесу этот удар прямо сейчас, отец заживо похоронит нас в своей лжи.

- На что? - тихо спросила Сэм.

- На то, что я вытащил тебя туда... Я должен был дать тебе время подумать. Подготовить.

Она не кричала. Не устраивала сцен. Саманта Джонс вообще была слишком настоящей для этого города. Она посмотрела на свои руки, помолчала секунду, а потом сделала то, от чего у меня внутри всё перевернулось, протянула руку и накрыла мои пальцы своей теплой ладонью.

- Да, - произнесла она спокойно. - Наверное, ты должен был сказать. Но я не злюсь на тебя, Кристиан. Если бы мы ждали правильного момента, новерное, он бы не настал никогда.

Я повернулся, переплетая наши пальцы и сжимая её руку так сильно, словно она была единственным, что удерживало меня на краю пропасти.

- Мы это сделали, - выдохнул я. - Всё.

И в эту же секунду салон спорткара ожил. Звук входящего вызова отрезвил мгновенно. На центральной панели неоновым смертным приговором вспыхнуло одно слово: «ОТЕЦ».
Экран мигал, отражаясь в стеклах. Отец звонил лично. Это значило, что трансляция из конференц-зала «Lancaster Industries» уже сорвана. Наша безупречная семейная репутация прямо сейчас шла на дно.

- Не бери, - прошептала Сэм.

Я и не собирался. Одним движением я сбросил вызов и вырубил звук. Мой телефон замолчал, задушенный беззвучным режимом, а вот её мобильный в сумке буквально разрывался. Он вибрировал с таким отчаянным жужжанием, что этот звук казался физически осязаемым. Родители. Сестра. Весь её маленький, тихий мир сейчас ходил ходуном. Я бросил на неё быстрый взгляд, и внутри шевельнулось тяжелое, липкое чувство вины. Я ведь подставил её. Приехал, сыграл в героя, вытащил под софиты. Я знал, что дома Сэм ждет страшный, удушающий разговор с родителями. Они добрые, честные люди, которые всю жизнь пытались держаться подальше от скандалов и публичности. А я сегодня собственноручно нарисовал на груди их дочери огромную мишень.

- Сэм, - позвал я тихо, крепче сжимая руль. - Твой телефон. Ответь им. Или дай мне, я сам поговорю с твоим отцом.

Она качнула головой, не оборачиваясь.

- Нет. Не сейчас,я сама..

- Прости меня, - слова дались с трудом, застряв комом в горле, - Я действовал эгоистично.

Сэм наконец повернулась ко мне. Её глаза были огромными, уставшими, но в них не было злости.
- Перестань, Кристиан. Я ведь не дура. Я знала, на что шла.

Она была права. Но от этого осознания масштаба катастрофы легче не становилось. Я вдавил педаль газа. Спорткар рявкнул, заставляя толпу студентов отпрянуть, и сорвался с места. В зеркале заднего вида остался только дым от шин и разрушенные жизни всех, кого мы знали. Я вел машину по знакомым улицам Брайтона автоматически, на одних рефлексах. Сэм молчала, глядя в окно на декабрьский туман, а меня накрыло. Чертов телефон на панели, продолжавший беззвучно вспыхивать именем отца, сработал как триггер, выковыривая из памяти то, что я годами закатывал под тяжелый бетон цинизма и равнодушия.

Сколько себя помню, отец никогда не был просто «папой». Он был директором. Главным человеком в доме. Богом, который карал за любую ошибку. В моем детстве не было теплых воспоминаний. Были графики, требования и вечный, сухой холод. Помню, как в девять лет я занял второе место на городских соревнованиях по теннису. Я бежал к отцу, задыхаясь от гордости, протягивал ему этот кубок, надеясь увидеть хоть каплю тепла в его глазах, а он даже не взглянул на него. Просто перевернул страницу своей газеты и ледяным тоном произнес:

- «Второе место - это первое среди неудачников, Кристиан. Мне не нужен в доме тот, кто соглашается на серебро».

В тот же вечер кубок оказался в мусорном баке. Вместе с моей детской иллюзией, что отца можно порадовать. Я рос с пониманием, что любовь в нашем доме - это валюта, которую нужно заработать подчинением. И хуже всего приходилось не мне. Приходилось маме. Шеннон Ланкастер. Идеальная, фарфоровая леди Брайтона. Женщина, которая всегда улыбалась на благотворительных вечерах так, словно выиграла эту жизнь. Но я-то знал, чего стоила эта улыбка.

Я помню, как подростком зашел в кабинет отца и застал его с секретаршей. Сцена была мерзкой, банальной и грязной. Но по-настоящему меня добило другое: обернувшись, я увидел в коридоре маму. Она стояла и смотрела на них через полуоткрытую дверь. Но на её лице не было слез. Она знала обо всех его шлюхах. Знала, но продолжала закрывать глаза, послушно играя роль идеальной жены.

В детстве меня это злило до тошноты, до судорог. Мне хотелось встряхнуть её, закричать, чтобы она перестала притворяться, чтобы устроила скандал, разбила этот проклятый дорогой фарфор! Но она лишь поправляла безупречную укладку и продолжала улыбаться. Мне было жалко её. Она ломала себя каждый день ради статуса «миссис Ланкастер». Ради иллюзии, за которую держалась мертвой хваткой. Потому что мама была второй женой отца. И у этой медали была оборотная, темная сторона, о которой в Брайтоне не смел заикаться никто.

А ведь когда-то всё было иначе. В начале девяностых имя Шеннон Престон гремело на мировых подиумах. Париж, Милан, обложки Vogue её ждало блестящее будущее, карьера суперзвезды, которая могла покорить весь мир. У неё было всё. Но потом в её жизни появился мой отец. Николас Ланкастер тогда был на пике своей хищной, молодой силы. Надо отдать ему должное: папа умел ухаживать за женщинами. В нём всегда была эта чертовская, магнетическая харизма, перед которой невозможно устоять, и неограниченные ресурсы. Роскошные букеты, частные самолеты, дорогие подарки, которыми он буквально завалил молодую топ-модель...

Мама влюбилась без памяти. Она бросила всё, оборвала контракты на взлете и ушла с подиума ради того, чтобы променять мировую славу на золотую клетку и стать тенью этого человека. Когда мама впервые прознала про измену отца, её мир не просто дал трещину, он разлетелся в щепки. Начался настоящий ад. Дома постоянно гремели буйные, грязные скандалы. Она практически не просыхала, налегала на выпивку так, что страшно было смотреть. И единственным, кто тогда был рядом, кто поддерживал её и, кажется, по-настоящему понимал, был Виктор.

Я до сих пор помню, как она в ярости металась по кухне и комнатам, срывалась, рылась по шкафам в поисках очередной бутылки, переворачивая всё вверх дном. А когда находила, могла в истеричном состоянии разбить её об стену. Виктор всё это терпел. Молча, без единого упрёка. Пока отец делал вид, что ничего не происходит, или просто исчезал из дома, Виктор оставался. Он спокойно собирал осколки стекла, убирал за ней разбитую посуду и тихо, наперёд, прятал от неё вино, чтобы она не добила себя окончательно. Мама запиралась с ним часами. Ей нужно было выговориться, и Виктор часами выслушивал её пьяные, бессвязные разговоры, полные обиды и злости. Она изливала ему душу, плакала, кричала, а он просто был там. Для неё он стал единственным якорем. Мне иногда казалось, что она в какой-то степени даже жалела его за то, что ему приходится всё это созерцать, но остановиться уже не могла.

Для нас Виктор давно перестал быть просто дворецким, выполняющим обязанности по контракту. В те самые тёмные месяцы он стал единственным человеком, который проявил к матери настоящее, не напоказ, сострадание. Без него она бы просто сошла с ума. И то, что наш дом тогда окончательно не развалился, исключительно его заслуга.

Но....главная интрига в том, что все вокруг считали Рика моим родным братом. И, черт возьми, мы и сами никогда в жизни не делили друг друга на «твоё» и «моё». Мы знали правду, знали, что мы сводные, и у нас разные матери, но для нас это никогда не имело значения. Я любил его больше жизни. Он был моей единственной точкой опоры в этом доме. Родная мама Рика умерла, когда он был совсем маленьким. И с того самого момента, как моя мама вошла в их дом, имя первой жены отца было навсегда вычеркнуто из семейной истории. Папа стер её так же легко, как стирал неудачные инвестиции.

Выходя за отца, мама дала клятву, что примет этого ребенка как своего. И надо отдать ей должное, она сдержала обещание. Она относилась к Рику настолько хорошо и тепло, насколько вообще была способна эта холодная женщина. Она воспитала его, никогда не упрекнув в том, что он чужой. Ведь, она пришла в этот дом на всё готовое, согласившись усыновить Рика и сделать вид, что никакой «другой» женщины никогда не существовало. Со временем она привыкла, терпела измены папы, его ледяную жестокость и чужого ребенка просто ради того, чтобы носить эту проклятую фамилию.

И теперь я понимал Рика как никогда. Понимал, почему он так яростно рвался прочь из этого дома. Почему отказался от доли в бизнесе, от юридической империи. Он просто хотел остаться человеком. А я остался. И до сегодняшнего дня позволял отцу лепить из себя свое подобие. До сегодняшнего дня. На панели спорткара беззвучно вспыхивало и гасло одно и то же слово: «МАМА». Тринадцатый раз. Или пятнадцатый. Я сбился со счета.

Я бросил короткий взгляд на Сэм. Она сидела, обхватив себя руками, бледная, но удивительно спокойная. Моя полная противоположность. Без титулов, без миллионов, без фальшивых масок. Девочка, которая не побоялась встать со мной под прицел софитов. Я вспомнил свои детские мечты. Я ведь когда-то хотел строить дома, рисовать чертежи, создавать что-то осязаемое, а не ворочать сухими цифрами в фирме отца с его богатыми клиентами,которые судятся с бывшими женами из-за денег. Отец задушил эту мечту в зародыше, заявив, что Ланкастеры управляют людьми, а не пачкают руки в цементе.

Да, папа был человеком, перед которым нужно было стоять по струнке. И вся глубинная, извращенная несправедливость нашего детства заключалась в том, что от меня всегда требовали в сто раз больше, чем от Рика.Когда мы мелкими шкодничали разбили огромную антикварную вазу в холле, разрисовали отцовские документы, угнали квадроцикл и разворотили мамину любимую оранжерею, почему-то наказывали всегда меня. Жестко. Ледяным, уничтожающим тоном отца, лишением всего, изоляцией в комнате на недели. Отец в глубине души, по-своему, по-уродски, жалел Рика. За то, что тот остался без матери. Из-за этой жалости он словно махнул на него рукой, признал «неидеальным проектом» и снизил планку требований. От Рика никогда не ждали великих свершений. Ему разрешалось совершать ошибки и прощалось всё. Ему даже позволили жениться на Лоре. Тогда отец просто брезгливо отмахнулся от старшего брата, швырнув ему свободу, как подачку.

А я? Я был проектом «Ланкастер 2.0». Но со мной этот номер не пройдет. И я знал, теперь мама костьми ляжет, но не допустит моего брака с Сэм. Не потому, что она ненавидит Сэм. А потому, что в её понимании идеальный, выверенный до цента союз с Уитморами - это гарантия того, что всё отцовское наследство достанется мне. Она ломала себя ради этой империи и теперь искренне не понимала, почему я отказываюсь ломаться ради неё.

Я вспомнил, как в детстве, после очередной словесной порки от отца за «недостаточно идеальные» оценки, я сидел на полу в темной комнате, уткнувшись лбом в колени. Рик тогда пробрался ко мне через окно, притащил какую-то дурацкую контрабандную газировку, сел рядом и сказал: «Эй, мелкий. Забей. Когда мы вырастем, мы сбежим из этого склепа. Обещаю». Рик сбежал. Он смог. А меня держали обязательства, которые мне заталкивали в глотку с младенчества. И вот сегодня я наконец-то нажал на детонатор.

Спорткар плавно затормозил у дома Сэм. Я заглушил двигатель. Наступила та самая оглушительная тишина, после которой обычно начинается артобстрел. Я повернулся к ней, протянул руку и аккуратно заправил прядь волос ей за ухо. Мои пальцы слегка дрожали.

- Сэм.. твой отец... он имеет полное право ненавидеть меня сейчас.

- Я разберусь, Крис, - она слабо улыбнулась, хотя в глазах стояли слезы. - А вот что ждет тебя в особняке?

Я посмотрел на экран телефона, который снова беззвучно замигал. Теперь звонил Рик.

- Меня ждет трибунал, - ответил я совершенно спокойно. Внутри, впервые за много лет, вместо страха была ледяная, звенящая пустота. - Но я готов. Я позвоню тебе, как только выйду оттуда живым. Обещаю.

Она кивнула, быстро прижалась своими губами к моей щеке и вышла из машины. Я смотрел, как она идет к крыльцу своего дома, как открывается дверь, и её фигура исчезает внутри. Я остался один в салоне. Хаос, который я сотворил, официально вступил в свои права. Теперь мне нужно было вернуться в особняк и устроить там настоящий ад. Я завел мотор и сорвался с места, направляясь прямиком в эпицентр катастрофы.

P.S. Друзья, прошу прощения за задержку!
43 глава должна была выйти ещё неделю назад, но по вашим просьбам я решила полностью переписать её от лица Кристиана. В итоге работа затянулась, но, надеюсь, результат того стоил. Очень хочу, чтобы вы прочувствовали и поняли его душу. Приятного чтения! ❤️