Тот, кого люблю

«Если зверя долго держать в клетке, он перестает бояться плети и начинает кусаться».

Дорога к особняку от дома Сэм занимала двадцать три минуты. Я знал это точно,потому что ездил этим маршрутом уже тысячи раз. Раньше этот путь казался мне обычной рутиной, но сегодня каждый километр ощущался как обратный отсчёт. Экран на панели спорткара снова ожил. Рик звонил ещё раз, пока я ехал сквозь этот удушливый декабрьский туман. Я взял трубку.

- Ты понимаешь, что ты натворил? - его голос был тихим. Не злым, просто тихим. У Рика никогда не было отцовской ледяной ярости. У него была другая тёплая, человеческая тревога, которая иногда ранила сильнее.Он ведь знал, каково это, быть на моём месте. Он сам проходил через эти скандалы, когда забирал Лору.

- Понимаю.

- Крис...

- Рик. - Я смотрел на дорогу. - Ты на чьей стороне?

На секунду в динамиках повисла тяжёлая, осязаемая тишина. Было слышно только, как шуршат шины по мокрому асфальту Брайтона.

- На твоей, - сказал он наконец. - Ты же знаешь.

У меня перехватило дыхание. Горло сдавило дурацким, детским комком обиды и благодарности одновременно. Он всегда так. Всегда. Сколько себя помню, Рик всегда оказывался на моей стороне, даже когда я был кругом не прав. Особенно когда я был не прав.

- Отец уже рвёт и мечет? - спросил я, пытаясь вернуть голосу привычный циничный тон, но вышло паршиво.

- Телефоны разрываются, Крис. Пиарщики на ушах, юристы строчат иски. Отец закрылся в кабинете, оттуда даже через дверь фонит радиацией, - Рик невесело усмехнулся, но тут же осёкся, его тон снова стал серьёзным, - Тебя ждёт ад, мелкий.

Я посмотрел на часы на панели. Оставалось одиннадцать минут пути.

- Я скоро буду, - я сбросил вызов.

Дом встретил меня тишиной.Дом в котором я вырос и который никогда полностью не был мне домом. Виктор открыл дверь раньше, чем я нажал на звонок.Мы смотрели друг на друга секунду.
В его лице не было ничего, кроме той обычной, выверенной десятилетиями невозмутимости.

Но я знал его слишком хорошо, узнал по настоящему с того дня, когда он поймал меня в библиотеке за чтением запрещённых журналов и не сказал папе ни слова, когда мне было четырнадцать и я разбил машину на подъездной дорожке и Виктор просто посмотрел на меня и сказал: «Я позвоню механику. Идите переодеваться»

- Они в гостиной ? - спросил я.

- Они оба в кабинете, - произнёс он тихо.

«Черт! Значит дело дрянь.»

Дверь кабинета была закрыта.Я остановился перед ней на секунду. Просто стоял и смотрел на тёмное дерево, на бронзовую ручку, на тонкую полоску света снизу.Сколько раз я стоял вот так? Маленьким, когда натворил что-то и знал, что сейчас войду и получу ту самую взбучку. В восемь лет за разбитое окно теннисным мячом.В двенадцать за драку,тогда меня чуть не отчислили из школы. Папа вежливо выслушал директора. Потом в машине молчал всю дорогу. Молчал за ужином. Молчал три дня. На четвёртый вызвал в кабинет и сказал: «Ланкастеры решают конфликты головой. Кулаки это для людей которым не хватает слов». В семнадцать за Хосе. За то, что привёл в дом «не того» человека.Тогда разговор в кабинете был другим.Я слушал и думал: он прав. И только годы спустя понял, что папа никогда не заботился о моём будущем. Он заботился исключительно о репутации фамилии.

Тяжело вздохнув, я толкнул створку и вошёл.
Тяжёлый, старый стол из красного дерева, ещё дедовский. Стеллажи от пола до потолка расставленные грамотами,наградами и книгами в одинаковых кожаных переплётах, расставленные по размеру, ни одна не читанная. Фотографии с влиятельными людьми и картина в золотой раме безликий пейзаж, дорогой и пустой.

Мама сидела на диване, в сером платье, с телефоном в руках. На экране светилось видео. То самое, снятое час назад у Лейкшора. Она точно смотрела его уже не первый раз. Это было видно по тому как она это делала, не с удивлением, а с тем изучающим, дотошным вниманием человека который пытается найти в записи момент где всё пошло не так. Звук убавлен почти до нуля, но я видел по движению её губ что она проговаривает мои слова вместе со мной.

Папа стоял у окна, спиной ко мне. Руки сложены за спиной, его любимая поза. Он молча смотрел на голые деревья в саду, на серое пространство за стеклом. Мама подняла взгляд первой, едва я вошел. Она сразу же включила свою привычную актёрскую игру, которая у неё всегда получалась паршиво, слишком театрально, слишком наигранно. Она шумно всхлипывала, прижимая к глазам кружевной платок, который сейчас служил ей реквизитом и возмущённо качала головой, переводя взгляд с меня на отца. Я видел этот спектакль много раз. Знал его наизусть.

Я молча прошёл вперёд и сел в кресло напротив неё. Несколько секунд мёртвого молчания. Комната была заполнена только сухим, давящим тиканием часов на стене и далёким шумом ветра за стеклом. Наконец папа медленно повернулся.

- Ты понимаешь, что ты сделал сегодня? - произнёс он. Его голос вибрировал от скрытого гнева.

- Да, - сказал я.

- Нет, - отрезал он. - Ты ни хрена не понимаешь!

Он начал медленно ходить, вдоль стола. Это была его привычка когда он готовился к длинному разговору.

- Ты разрушил всё, что мы строили всё это время! Я двадцать лет своей жизни вложил в эту юридическую империю! Двадцать лет я выстраивал безупречную репутацию этого клана, кирпичик за кирпичиком! - он остановился. - А Сын Ланкастера выходит перед камерами и называет слова своего отца ложью. При журналистах. При всём Брайтоне. - голос стал тише, опаснее. - Это не просто скандал. Это сигнал для всех с кем я работаю. Что в этом доме нет единства. Что договорённости с Ланкастерами не стоят бумаги на которой они написаны. Я последние пять лет налаживал стратегические отношения с Уитморами, чтобы ты одним махом, за двадцать минут дешёвого шоу, пустил всё ко дну?! Ты хоть знаешь сколько людей зависит от этого имени? Сколько семей кормятся этой фирмой? - он попытался выравнять дыхание,но желваки на его лице ходили ходуном.

- Ты объявил о помолвке без моего согласия, - перебил его я, даже не повышая голоса.

- Я принял решение для этой семьи! Для тебя. Ради твоего будущего...

На этих словах я не выдержал. Из меня вырвался короткий, хриплый смешок. Я просто рассмеялся ему в лицо, чувствуя всю абсурдность его слов.

- Что именно тебя смешит? - произнёс папа зловеще тихо.

- Ничего, - сказал я. - Просто ничего другого я от тебя не ожидал.

- Кристиан, как ты можешь?! - тут же запричитала мама, картинно всплеснув руками. Платок в её пальцах смялся в комок. - Амелия... золотая девочка! Моя бедная, чистая девочка, как ты мог так подло с ней поступить на глазах у всего города?! Что с ней сейчас, ты подумал? Её семья уничтожена этим позором! Наш союз с Уитморами...

«Моя бедная девочка... А как же я? Я ведь твой сын!» - пронеслось у меня в голове.

Я посмотрел на маму. На её безупречную укладку, на незаплаканные глаза с аккуратной влагой в уголках, ровно столько сколько нужно. На платок в руках который она так и не использовала.

- А как же я? - глухо спросил я, переведя на неё взгляд. - Мама, тебя вообще волнует твой собственный сын?

- Конечно волнует! Что за глупые выдумки?! - возмутилась она, оскорблённая моей прямотой.

- Ты лишаешься всего, Кристиан, - выплюнул отец, перебивая её. Его голос сорвался на глухое, звериное рычание. Он опёрся ладонями о стол, нависая надо мной. - Наследство, счета, ты гол как сокол с этой секунды. Всё, что ты имеешь, каждая тряпка на твоём теле и машина, на которой ты приехал - это моя заслуга. Без меня ты никто и ничто. Пустое место. Ты просто избалованный щенок, живущий на мои деньги!

Я снова улыбнулся и поудобнее откинулся на спинку кресла.

- Значит, смеёшься, - произнёс он вкрадчиво и тихо. - Хорошо. Посмотрим, как ты будешь смеяться, когда поймёшь, что именно потерял!

Папа со всей дури ударил кулаком по столу. Оскорбления сыпались из него, как из прорвавшейся трубы, а я... я просто поймал себя на том, что продолжаю улыбаться. Криво, цинично. Видимо, это была уже чистая защитная реакция нервной системы на весь этот фарс. Моя психика просто давала сбой.

- Можешь делать всё, что хочешь, папа, - тихо произнёс я, - Забирай счета. Забирай машину. Мне плевать.

Услышав про наследство и счета, мама резко осеклась. Её напускные всхлипывания прекратились в ту же секунду. Театральная скорбь об «Амелии, золотой девочке» мгновенно испарилась, уступив место настоящей, дикой ярости. Она по-настоящему поняла, что это не блеф. Что мальчик которого она растила с расчётом на определённое будущее, этого будущего не хочет. Что всё что она терпела, на что закрывала глаза, ради чего ломала себя летит в бездну.

- Николас, ты не посмеешь! - её голос сорвался на визг, она вскочила с дивана, тяжело дыша. - Ты с ума сошёл?! Ты оставишь моего мальчика ни с чем из-за этой девки?!

- Она не девка мама! -жёстко оборвал её я.

Папа остановился. Он смотрел на меня долго, с тем особым, опасным прищуром, который появлялся у него только тогда, когда ситуация полностью выходила из-под его контроля.

- Ты мог прийти ко мне, - вдруг произнёс он, сузив глаза. - Мы бы решили это тихо.

- Ты бы просто нашёл способ это остановить.

- Я бы...

- Папа, - перебил я его. - Ты объявил о моей помолвке, не поговорив со мной ни единого раза. - я выдержал паузу, давая ему проглотить это. - Ты сам сейчас ответил на свой вопрос.

- Ты мог рассказать мне! Но вместо этого - камеры, журналисты, прямой эфир! Ты выставил меня полным идиотом перед всем Брайтоном!

- Потому что ты всегда находишь способ уничтожать то, что идёт не по твоему плану. Мама ведь и так отлично обо всём знала. И молчала именно по этой причине.

Папа медленно, как в замедленной съёмке, повернулся к маме.

- Что? - ледяным тоном спросил он. - Ты знала об этом? Знала и ничего мне не сказала?

Мама чуть вздрогнула. Едва заметно, но я увидел.

- Николас, подожди... я... я не думала, что всё настолько серьёзно! - заметалась она, жалко оправдываясь и избегая его взгляда. - Я думала, это просто увлечение... обычная юношеская интрижка. Это временно, всё пройдёт! Ну мало ли у мальчиков бывает увлечений? Откуда я знала, что он выкинет такое?!

- Ты знала, - зловеще повторил он.

- Николас, я объяснила...

- За моей спиной? - папа сделал шаг к ней, и его голос задрожал от бешенства. - В моём доме происходит хрен пойми что, а моя жена покрывает это? Что ещё за моей спиной происходит в этом доме, о чём я не знаю?!

- Стоп! - я резко поднялся с кресла, и мой голос наконец сорвался на громкий, яростный тон.- Это не её вина. Это моё решение. Моя ответственность. - я смотрел на него в упор. - Хочешь говорить, говори со мной.

- Заткнись! - папа развернулся ко мне со скоростью молнии. - Ты...

Я увидел, как в нём что-то окончательно переключилось. Та ледяная выдержка, которую он маниакально держал всё это время, дала глубокую трещину. В следующую секунду вся его хвалёная деловая выправка полетела к чертям. Отец в два широких шага преодолел расстояние между нами. Его огромная ладонь намертво, с хрустом вцепилась в воротник моего джемпера. Он с силой рванул меня на себя, а затем наотмашь, со всей дури, толкнул назад.

Удар пришёлся прямо по тяжёлому книжному стеллажу. Корни фолиантов глухо затрещали, пара массивных книг с шумом полетела на пол, едва не задев мою голову. Спину обожгло резкой болью, но я даже не зажмурился. Я смотрел прямо в его налитые кровью, бешеные глаза.

- Ты учишь меня?! - Папа держал меня за грудки, тяжело, хрипло дыша мне в лицо.- Я вложил в тебя всё! Всю свою жизнь! Каждое решение которое я принимал ради тебя, ради этой семьи! И ты?! - он сильнее сжал воротник. - Стоит эта девка того?!Отвечай! Стоит?! Ты знаешь её всего лишь год! Чертов год!

- Да, - сказал я громко. - Стоит.

- Николас! Кристиан! Боже мой, остановитесь! - в панике закричала мама, вскакивая с дивана и в ужасе прижимая ладони к лицу. Она никогда не видела мужа в таком состоянии.

Папа тяжело дышал, всматриваясь в моё лицо, словно пытался разглядеть там хоть каплю прежнего, послушного Кристиана. Но не находил.

- Что в ней такого? - произнёс он наконец, и его голос сорвался на глухой хрип. - Объясни мне. Что в этой девушке такого, что ты готов выбросить ради неё всё?

- Ты этого никогда не поймёшь, - ответил я, глядя на него сверху вниз.

В этот момент дверь кабинета с грохотом распахнулась. Рик. Он вошёл быстро, с той стремительностью человека, который слышал всё через тонкое дерево двери и ждал именно этого критического момента. За ним в проёме показалась Лора. Бледная, одна рука судорожно прижата к животу, глаза огромные от шока.

- Папа, - произнёс Рик. Его голос был негромким, но в нём прозвучало что-то такое, от чего воздух в кабинете мгновенно изменился. - Папа, отпусти его.

Папа даже не обернулся. Он продолжал смотреть на меня в упор, тяжело и прерывисто дыша.

- Папа, - Рик подошёл вплотную и положил руку ему на плечо. - Отпусти.

Что-то в его голосе, спокойном, абсолютно твёрдом, без единого намёка на крик сделало то, чего не смогли добиться все мамины истеричные возгласы. Папа медленно разжал пальцы. Отступил на шаг. Он тяжело дышал, глядя на свои ладони секунду-другую, словно не узнавал собственные руки. Он выглядел как человек, который внезапно понял, что полностью потерял контроль. Что сын, которого он лепил долгие двадцать лет, вдруг оказался кем-то другим. Не проектом. А настоящим.

Рик молча встал между нами. Он ничего не говорил, просто закрыл меня своим плечом, своим присутствием. Как вставал всегда.

Я поправил разорванный воротник джемпера и посмотрел на Лору, застывшую в дверях. Она смотрела на папу с тем выражением, которого я никогда раньше у неё не видел. Это был не страх. Что-то гораздо тяжелее страха. Глубокое, выжигающее разочарование. Того особого рода разочарование, которое испытываешь, когда окончательно видишь истинное, уродливое лицо человека.

Рик тут же повернулся ко мне, в его глазах застыл немой вопрос. Я едва заметно повёл подбородком, показывая, что со мной всё нормально, а затем скользнул взглядом в сторону дверного проёма и сделал короткий, едва уловимый жест рукой в сторону Лоры. Мой брат понял меня мгновенно. Лоре, с её беременностью, вообще не стоило находиться в этом проклятом гадюшнике, а уж тем более выслушивать то, что я собирался сказать родителям дальше. Это было наше личное, семейное дерьмо.

Рик коротко кивнул мне в ответ. Он плавно развернулся, подошёл к Лоре и, мягко обняв её за плечи, увёл подальше из коридора, плотно прикрыв за собой дверь кабинета.

Мы снова остались втроём. Тяжёлая, позорная тишина сдавила стены. Посторонних больше не было, и теперь мне больше не нужно было держать лицо. Я перевёл взгляд на маму...она стояла, комкая в пальцах свой дурацкий платок.

- Я не хочу такого будущего, как у вас, - произнёс я тихо. Но отчётливо в этой тишине. - Слышишь меня, мама? Не хочу.

Она опустила руки. Смотрела на меня пустыми глазами.

- Кристиан, - начала она умоляюще,сделав шаг ко мне, - Ты просто не понимаешь...

- Нет, - перебил я её. - Это ты не понимаешь. Вы оба ни хрена не понимаете. - Я обвёл взглядом кабинет: папину спину, мамино лицо, книги на полу, - Я не хочу всю жизнь изменять своей жене и знать что она закрывает на это глаза. А потом глотать таблетки горстями и улыбаться на благотворительных вечерах ради чека, статуса и новой порции бриллиантов.

Я резко обернулся и посмотрел отцу прямо в глаза. Его лицо перекосило от этой неприкрытой правды.

- Я не хочу приходить домой к нелюбимой женщине и делать вид, что у нас всё прекрасно. Не хочу жить в большом, красивом доме, где нет вообще ничего настоящего. Где все приторно улыбаются на камеру, а стоит им выключиться, расходятся по разным комнатам, молчат и тихо ненавидят друг друга за упущенные жизни. Где дети вырастают и понятия не имеют, что это такое, когда тебя просто любят. Без условий. Без соответствия дебильным стандартам фамилии. Без требований и контрактов. Просто любят за то, что ты есть! Вы дрессировали меня, как породистого щенка для выставок, и стоило мне один раз оскалиться и зарычать, как вы тут же лишаете меня «кормушки».

Они смотрели на меня словно их парализовало посреди этой комнаты.

- Посмотрите на себя! - я в ярости обвёл руками кабинет. - Вы живёте в одном доме больше двадцати лет. Вы спите в одной кровати. Вы исправно появляетесь вместе на всех ужинах, чтобы Брайтон шептался о том, какая вы образцовая пара.- пауза. - И что между вами? Что, чёрт возьми, у вас осталось, кроме общего банковского счёта и взаимных обид? Ничего, абсолютный выжженный ноль.Я не хочу такой жизни, как у вас. Я лучше сдохну в нищете, чем превращусь в таких же живых мертвецов!

- Ты не имеешь права так говорить! - наконец выкрикнула мама. Её голос сорвался, в нём больше не было театральности только живая, обнажённая, кровоточащая боль женщины, которой только что ткнули в её самую главную жизненную ошибку. - Ты не имеешь права судить нас! Ты не знаешь, через что мы прошли. Ты не знаешь что такое компромисс. Что такое нести ответственность за семью. За имя. За...

- Я знаю что такое компромисс, мама, - перебил я. - Я всю жизнь шёл на компромисс. С папой. С его планами. С его решениями. Я молчал когда хотел кричать. Соглашался когда хотел отказать. И знаешь что?

- Что? - произнесла она.

- Я не счастлив. - произнёс я, чувствуя, как с этими словами с моих плеч свалилась тонна многолетнего груза.- Я хочу любить свою женщину по-настоящему. Приходить домой и знать, что она ждёт меня. Не потому что так надо. Потому что хочет. Я хочу того чего у вас никогда не было. И мне жаль что у вас этого не было.

- Ты идеалист, - наконец подал голос отец. - Ты думаешь что любовь это всё. Что этого достаточно.

- Да, - сказал я. - Думаю.

- Любовь проходит.

- Не у всех.

- У всех, Кристиан. - В его голосе не было ярости. Была усталость. Та глубокая, страшная, накопленная десятилетиями усталость человека, который сам когда-то очень давно, в другой жизни, возможно, верил в то же самое, но система, долг и собственное эго переломали его и превратили в гранитный памятник самому себе. - Остаются обязательства. Ответственность. Семья.

- Нет, - сказал я уверенно. - Остаётся то что ты строишь каждый день. - пауза. - Ты просто не строил.

Долгое, звенящее молчание. Папа смотрел на меня. И я впервые за всю свою жизнь не мог до конца прочитать выражение его лица. Там было слишком много всего что он не умел и не хотел показывать.

- Иди, - произнёс он наконец, отворачиваясь к окну.

Я встал ровно, расправив плечи.

- Я не прошу твоего благословения, - сказал я. - Я просто хотел чтобы ты знал. Я люблю её. Это не изменится. Ни от наследства ни от угроз ни от этого разговора.

Папа не ответил. Он стоял неподвижно, глядя в серое пике декабрьского сада. Я толкнул дверь и уже сделал шаг в коридор.

- Кристиан.

Я остановился. Сердце сделало тяжёлый удар. Я медленно обернулся.

Папа стоял у окна. Смотрел на меня через всю комнату. И в его лице в первый раз за весь вечер а может, и за всю мою сознательную жизнь, не было маски великого, непогрешимого главы клана. Просто уставшее, осунувшееся лицо немолодого человека, постаревшего за этот последний час на добрый десяток лет. Он смотрел на меня не как на бунтующего мальчишку, а как на равного. На мужчину, который посмел сделать то, на что у самого Николаса когда-то не хватило яиц.

- Ты ведь понимаешь, - произнёс он тихо, и в этой тишине сквозила сталь, - Что этот разговор не последний.

- Знаю, - сказал я.

- И что я не сдамся так просто.

- Знаю и это.

Пауза затянулась.

- Хорошо, - произнёс он сухо, без тепла.

Я вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Ад только начинался, но теперь я дышал полной грудью. Дрессированный щеночек Ланкастеров умер в этой комнате.