Тело на прокат

На пятом этаже, в небольшой зоне отдыха, Мэри, Марк, Тревор и Гинкго собрались за столом, где уже была разложена игра «Катан». В цеху не было задержек, отчёты завершились вовремя, и у них появилась редкая возможность выдохнуть. Зона отдыха в углу этажа, обставленная просто, но уютно, напоминала островок безмятежности. Другие сотрудники изредка заглядывали туда с завистливыми взглядами, видя четвёрку за настольной игрой.

На столе лежали карточки ресурсов, аккуратно выстроенные дороги и домики из пластика. Всё выглядело почти как миниатюрный мир с полями, лесами и горами. Мэри сосредоточенно разглядывала свои карты. Она прикусила край губы, слегка склонив голову, как будто прислушивалась к внутреннему голосу. Пальцы мягко постукивали по столу в ритме обдумывания. Её взгляд скользнул к стопке у Тревора и чуть сузился: он собирался занять нужную ей клетку.

Марк, напротив, сидел с видом человека, у которого почти не осталось карт, но он ещё не сдался. Его локти опирались на стол, подбородок касался сцепленных пальцев. Он не отвлекался ни на что вокруг, даже когда кто-то мимо чихнул или в комнате хлопнула дверь. Он следил за доской, как хищник за добычей, будто игра это не отдых, а шахматный финал. Но в уголке губ всё же пряталась лёгкая ухмылка.

Тревор сохранял свою привычную хладнокровность. Его карты лежали идеально ровно, его дороги вытягивались к самым дальним точкам поля. Он двигался неторопливо, как будто заранее знал, чем закончится партия. Иногда он ловил на себе взгляды соперников, но не выдавал ни эмоций, ни раздражения. Только под кончиком его пальца быстро постукивала карта единственный знак, что он был полностью вовлечён.

Гинкго был полной противоположностью. Его карточки были в лёгком беспорядке, он раз за разом перекладывал их, словно ищет в них подсказку. Его пальцы то хватались за один ресурс, то за другой, а глаза метались по полю в поисках лазейки. В какой-то момент он почти вырвал у Марка дорогу, заняв ключевое место, тот бросил на неё быстрый взгляд, и он лишь пожал плечами, еле сдерживая улыбку. Его взгляд задержался на ней чуть дольше, но он промолчал.

Партия двигалась к финалу, и каждый из них это чувствовал. На столе царила особая тишина не гнетущая, а внимательная. Как тишина в библиотеке, где все чем-то увлечены. Даже лёгкий шелест карт казался в ней уместным. Лица стали сосредоточеннее, руки точнее. Их взгляды пересекались всё чаще, и в этих пересечениях было больше, чем просто игра: лёгкий вызов, уважение, азарт. Они не спорили, не говорили ни слова, но всё было понятно без слов.

В какой-то момент Марк посмотрел на Мэри она уже строила следующий город, чуть приподняв брови от собственной смелости. Он едва заметно кивнул, как будто признавая достойный ход. Гинкго затаила дыхание. Тревор склонился над доской. И всё снова замерло, пока кто-то не сделает следующий ход.

Всё произошло так быстро, что никто не успел даже понять, что случилось.

Марк резко вскочил со стула, скинул карты на стол и, как пружина, метнулся вперёд. Его лицо перекосилось не от злобы, а от сдерживаемой годами боли, прорвавшейся наружу в одно мгновение. Руки дрожали, взгляд был прицельным, словно он шёл не к человеку, а к призраку из прошлого, который снова вынырнул из темноты.

Тревор среагировал первым и рванул за ним, но не успел кулак Марка уже врезался в лицо мужчине, который только что вошёл в зону отдыха. Тот отлетел назад, ударился спиной о стену и сполз на пол. Всё произошло без слов. Только глухой звук удара, как щелчок включателя и всё в комнате изменилось.

Мэри замерла на секунду, а затем, увидев Тревора, бросившегося вслед, побежала за ним. Лицо её побледнело, в глазах была та самая боль и растерянность, что когда-то уже были. «Опять...» только и мелькнуло в голове. Она не знала, что делать, но знала, нельзя стоять на месте.

Гинкго остался сидеть. Он даже не шелохнулся только глаза его широко распахнулись, будто он оказался внутри кошмара, где всё кажется реальным, но тело не слушается.

— Так ты встречаешь своего отца? — хрипло усмехнулся мужчина, вытирая кровь с губ. Голос его звучал сдержанно, но в нём уже не было достоинства только уставшая ирония.

— Ты ублюдок... — прошипел Марк. Его грудь тяжело вздымалась. — Помнишь, что ты сказал тогда? "Ты не можешь быть отцом убийцы"? Ты это сказал. И ничего не изменилось. Тот человек не ожил, а я остался убийцей.

Он дёрнулся вперёд, но Тревор успел схватить его за плечи. Держал крепко, почти мёртвой хваткой, зная, что Марк не остановится сам.

— Прости меня... — заговорил отец, пытаясь подняться. Голос его был ровным, как у человека, читающего лекцию, но в глазах усталость, не страх.

— Да пошёл ты! — Марк рявкнул, так что даже Мэри вздрогнула позади. — Ты пришёл спустя годы, чтобы сказать "прости"? Когда мама умирала, тебя не было рядом. Когда мне было хуже всего — тебя не было. А теперь ты пришёл? Зачем?! Чтобы снова бросить?

Мужчина помрачнел.

— Я просто... хотел поговорить.

— Иди к своей новой семье. К своей шлюхе-жене и сыну, который тебя не стыдит. Ты же говорил, что не можешь быть отцом убийцы. Ну так и держись подальше.

Его Отец сжал кулаки, не отвечая сразу.

— Не говори так о ней...

И вдруг Марк вывернулся из захвата. Движение было резким, почти неуловимым. Ещё один удар и мужчина рухнул назад, ударившись об стену.

— Ты защищаешь её? — голос Марка был уже почти хрипом. — А на маму тебе было плевать. Ты даже не пришёл попрощаться.

Он стоял, тяжело дыша, лицо было пепельным.

— Мэри, иди за ним! — крикнул Тревор, не выпуская мужчину из виду.

Мэри бросилась за Марком, с болью в глазах, сжимая зубы. Она знала — этот срыв будет эхом отдавать ещё долго. Но она не могла его оставить.

— Гинкго, принеси аптечку, — спокойно, но твёрдо добавил Тревор, обернувшись.

Гинкго не ответил. Он по-прежнему сидел, не моргая, будто всё происходящее ещё не стало для него реальностью.

Офис был в руинах. Шкаф лежал на боку, бумаги словно взорвались по всему полу, на столе глубокая царапина от того, как его сдвинули. Стул развалился, оставив после себя только перекрученные ножки. Марк продолжал громить всё подряд, будто хотел физически вытравить из себя то, что рвало изнутри. Он бросал предметы в стену, не разбирая, что это стакан, книга.

Мэри застыла на пороге. Сердце бешено колотилось. Это было как на той вечеринке только злее, глуше, глубже.

Стекло разлетелось со звоном, от которого Мэри вздрогнула. Она резко вдохнула, будто наконец позволила себе вернуться в реальность.

— Марк! — крикнула она, голос дрожал. — Пожалуйста... Пожалуйста, хватит...

Он не услышал. Он бил стену кулаками, уже окровавленными. Кровь медленно стекала по пальцам, разбрызгивалась по полу. Мэри шагнула вперёд. Она знала если не остановит, он уйдёт за грань.

Она обняла его. Сильно. Как умела.

Марк дёрнулся, и её плечо вздрогнуло от удара локтем случайного, без цели, но ощутимого. Мэри зашипела от боли, но не отпустила. Она держала его, даже когда он рванулся снова, и только тогда, когда почувствовала, как его дыхание становится рваным, судорожным, оседающим, она поняла, он сдался.

Он обмяк в её руках. Дышал тяжело, с хрипами. Затем отстранился и посмотрел на неё. Лицо Мэри вспыхнуло от удара на скуле проступала красная полоса.

— Прости... тебе больно? — его голос был тихим, почти детским.

— Всё в порядке, — Мэри слабо улыбнулась. — А твоя рука?

— Не первый раз, — пробормотал он, глядя в никуда. Улыбка вышла мрачной, искривлённой.

Мэри, не задавая больше вопросов, подняла с пола аптечку. Села рядом. Начала аккуратно обрабатывать его разбитые кулаки. Ни один из них не говорил.

Потом она всё-таки решилась.

— Это был твой отец?

— Мой спермабанк, — процедил Марк, и лицо его снова потемнело.

Она кивнула. Помолчала.

— Хочешь поговорить об этом?

Он хотел отмахнуться, но когда встретил её взгляд, сдержанный и тёплый, усталый, но живой — не смог. И сказал.

— Когда Джасей умер... пошли слухи. Кто-то сказал, что я виноват. А он... он ударил меня. Сказал, что не может быть отцом убийцы. Он ушёл. И... не пришёл на похороны мамы. Я ждал. Всё смотрел, как дверь открывается... Все пришли. А он нет.

Марк замолк, сжал зубы.

— И теперь он вернулся. Играет в примерного отца. У него новая семья, сводный сын. А я? А я до сих пор вот... здесь. Сижу в обломках и думаю, почему это всё ещё бесит меня так сильно.

Мэри слушала. Просто сидела рядом. Держала бинт. И была.

— Вам оказали помощь, теперь убирайтесь, — холодно произнёс Тревор, не сводя взгляда с мужчины, который стоял перед ним.

Мужчина, слегка поморщившись, посмотрел на Тревора и кивнул.

— Я рад, что у Марка есть такие друзья, — сказал он, но его голос был тихим, почти сдавленным.

— Почему вы пришли? — спросил Гинкго, немного смягчившись, но всё ещё с недоверием в голосе.

Мужчина вздохнул, его плечи осели, как будто он несёт на них слишком тяжёлую ношу.

— Я хотел поговорить с ним... Возможно, попрощаться. Но он даже видеть меня не хочет, не говоря уж о том, чтобы поговорить. Я был плохим отцом для Марка, и я это понимаю. Я раскаиваюсь за то, как поступал, — его голос звучал искренне, но неуклюже, будто он не знал, как правильно выразить свои чувства. — Я бы хотел, чтобы он когда-нибудь сел за один стол со мной и своими братом. Но... — он замолчал, словно осознав, что его надежды слишком далеки от реальности.

— Кто в этом виноват? — сухо бросил Тревор, не скрывая своего раздражения.

Гинкго повернулась к Тревору, затем снова к мужчине.

— У Марка есть брат? — спросила он, слегка удивлённо.

Мужчина покачал головой, пытаясь объяснить.

— Не родной. Сводный брат от бывшего брака моей нынешней жены.

Тревор лишь холодно посмотрел на мужчину.

— Вы задерживаетесь. Если Марк вернётся сюда, я не буду больше его удерживать, — голос Тревора был твёрд, почти угрожающий.

Мужчина понял намёк и, вздохнув, направился к лифту. Когда он уже подходил к дверям, Гинкго обратилась к Тревору, явно не понимая его реакции.

— Ты чего, Тревор? Он же хочет помириться со своим сыном, — её голос был полон недоумения.

Тревор медленно повернулся к ней, его глаза выражали усталость и горечь.

— Поздно спохватился, — ответил он глухо. — Если он хотел быть отцом, он должен был думать об этом тогда, а не теперь, когда всё разрушено.

Мэри только начинала осознавать, насколько тяжёлой была жизнь Марка. Раньше она видела в нём сильного, собранного человека, но теперь понимала: за внешней устойчивостью скрывалась боль, которая проросла в него с детства. Его вспышки гнева, резкость всё это были не черты характера, а открытые раны.

Они молча убирались в офисе. Бумаги, разбросанные по полу, возвращались в аккуратные стопки, перевёрнутый стол снова занял своё место. Разбитый стакан и сломанный стул остались лежать в углу как напоминание о том, что не всё поддаётся восстановлению. И, может быть, сам Марк был как этот стул пока ещё слишком хрупкий, чтобы снова встать на ножки.

Мэри изредка бросала на него взгляды. Он выглядел отстранённым, почти отрешённым собирал бумагу так, будто ни к чему не прикасался по-настоящему. Его мысли были где-то глубже. Там, где боль ещё не отступила.

— Прости меня, Марк... — вдруг тихо сказала она, опуская в папку последнюю расправленную бумагу. — Я не понимала. Когда ты говорил, что у тебя проблемы в голове... я думала, ты просто преувеличиваешь. Я даже злилась иногда. А теперь... теперь я начинаю понимать.

Она замолчала, сжимая листы в руках, как будто в них можно было упрятать все непроизнесённые слова.

Марк молча подошёл. Обнял её крепко, осторожно. Не как человек, потерявший контроль, а как тот, кто наконец понял, что рядом есть кто-то, кто остаётся.

— Ты мои слёзы, — прошептал он с лёгкой улыбкой, голос чуть хрипел. — Последний месяц... ты перевыполнила свой план. Всё это из-за меня?

Мэри уткнулась носом ему в плечо. Слёзы хлынули неожиданно, как будто кто-то сорвал внутренний замок.

— Много чего случилось... — выдохнула она. — Ты виноват. Я обычно не плачу. Но рядом с тобой я не могу сдерживаться. Ты стал для меня слишком комфортным... слишком настоящим. Я чувствую себя виноватой перед тобой. Иногда думаю почему именно я? Почему ты влюбился в меня, а не в кого-то, кто смог бы ответить тебе? Это гложет меня.

Он не ответил. Просто медленно поднял руку и погладил её по волосам, задержав пальцы на затылке, словно хотел остановить время. В этом жесте было больше, чем в любом слове.

Марк потом сел на пол, уткнувшись лбом в колени, сжимая в руках обрывки документов. Мэри присела рядом, не касаясь его, но не отдаляясь. Её присутствие стало для него якорем и он, впервые за долгое время, не оттолкнул.

Они стояли перед зданием компании. Марк стиснул зубы, сердце грохотало в груди, как набат. Рядом стоял его отец мистер Хортон, нервно поправляя пиджак. Он пытался выглядеть собранным, но взгляд выдавал напряжение.

Марк замер, вцепившись пальцами в ткань брюк. Казалось, ноги приросли к земле.

— Ты сможешь, — прошептала Мэри, мягко коснувшись его руки. Её прикосновение было почти невесомым, но именно оно сдвинуло его с места.

Марк шагнул вперёд. Его взгляд встретился с глазами отца.

— Ты пришёл поговорить? — голос его сорвался. — Хорошо. Давай поговорим.

Он не давал времени на вступления внутри него копилось это слишком долго. Годы боли, молчания, горечи всё вспыхнуло сразу.

— Ты сказал, что не можешь быть отцом убийцы. Я носил это в себе всё это время. Думал, что это моя вина. Но теперь я понимаю ты просто искал повод. Ты никогда не хотел остаться.

Отец слегка открыл рот, будто хотел вставить слово, но Марк поднял ладонь.

— Не перебивай. Ты не был рядом, когда всё рушилось. Ты ушёл, когда я нуждался в тебе. А потом... ты даже не пришёл на похороны мамы. Ни письма. Ни звонка. Просто исчез.

Он шагнул ближе, слова становились всё жёстче.

— А теперь ты хочешь говорить? Сейчас, когда у тебя новая семья? Сводный сын, новая жена. Всё выстроено. А я всего лишь призрак из прошлого.

Марк выдохнул хрипло, резко. Его кулаки дрожали.

— Мне не нужно твоё раскаяние. Мне не нужно твоё "жалею". Ты опоздал. Ты был плохим отцом. И ты не заслуживаешь, чтобы я сидел с тобой за одним столом.

Мистер Хортон стоял, будто скованный. Его лицо казалось моложе, чем раньше, и в нём было что-то уставшее. Он хотел что-то сказать, но передумал. И молчал.

— И теперь ты решил вернуться? Годы спустя. Решил, что можно вот так просто прийти и поговорить? Думаешь, я всё забуду? Думаешь, от этого станет легче?

Он горько усмехнулся, и в этой усмешке слышалась вся горечь утраченного детства.

— Я сказал всё, что хотел, — глухо подытожил Марк, отворачиваясь. — Уходим.

Он резко взял Мэри за руку и повёл прочь. Его шаг был быстрым, напряжённым. Мэри почти бежала за ним, не успевая, но не могла вырваться.

— Марк, мне больно... куда мы идём? Мы же на работе... — сказала она, стараясь не задеть его сильнее.

Марк сразу отпустил её руку, как будто очнулся.

— Прости, — выдохнул он. — Я не хотел. Я просто... не могу вернуться к ребятам. Мне нужно тишины. Тут есть скамейка у качелей. Посидим немного?

Он произнёс это почти шёпотом, взгляд опущен. Его голос звучал сдержанно, но в нём всё ещё чувствовалась усталость, будто слова вытянули из него все силы.

Мэри сидела на скамейке, держа в руке телефон, когда на экране высветилось имя Марии. Она вздохнула и, собравшись с мыслями, нажала на кнопку «ответить».

— Привет, — сказала она, пытаясь сохранить спокойствие, но в голосе всё ещё звучала усталость.

— Я хотела узнать, как всё прошло... — голос Марии был мягким, но в нём чувствовалась напряжённость. — Марк смог поговорить с отцом?

Мэри на секунду замолчала, вспоминая недавнюю сцену перед зданием компании. Она прикрыла глаза, чтобы хоть немного перевести дух.

— Да, они поговорили, — ответила она наконец. — Но это было... очень тяжело. Марк был настолько взбешён, что я едва смогла его удержать.

Мария на другом конце провода глубоко вздохнула, будто сама всё это представляла.

— Это его боль, Мэри. Она копилась годами. Я знала, что так будет, но надеялась, что ты сможешь быть рядом. И, похоже, у тебя получилось, — тихо добавила она.

— Он высказался, да, — сказала Мэри. — Но он не простил его. И, честно, я не знаю, должен ли. Столько всего накопилось, Мария. Я видела его глаза... Там была такая ненависть. Мне страшно за него. Я боюсь, что он никогда не сможет это отпустить.

Мария помолчала. Её голос стал ниже, глубже.

— Ты сделала то, что никто не мог бы. Я видела, как он становится другим рядом с тобой. Ты ему важна. Ты его якорь. Без тебя он бы, наверное, уже не справился.

Мэри сжала телефон крепче. Её пальцы побелели от напряжения.

— Я просто... я хочу, чтобы он был в порядке, — прошептала она. — Он заслуживает покоя, хоть немного. А всё, что у него сейчас это боль. И я не знаю, сколько ещё я смогу это вытягивать. Иногда мне кажется, что я просто держу его на плаву и тону вместе с ним.

— Я понимаю, — мягко сказала Мария. — Но этот разговор был необходим. Он сделал шаг. Может, не ради отца, а ради себя. Это уже много. Спасибо тебе, Мэри. За всё. Я знаю, как это трудно.

Мэри попыталась улыбнуться, но улыбка вышла вымученной.

— Я просто не хочу видеть его таким. И... если я могу чем-то помочь, я помогу.

— И ты уже помогаешь. Не забывай об этом.

Они попрощались. Мэри положила телефон на колени. Её плечи слегка опустились от тяжести, которую уже не скрывала даже от себя. Сегодня она не отходила от Марка ни на шаг. И теперь чувствовала, внутри неё тоже что-то надломилось. Но она всё ещё держалась.

Марк и Тревор сидели в тишине, которая, казалось, впитала в себя всё напряжение последних дней. Слова были не нужны, но Марк всё же нарушил молчание.

— Спасибо тебе, — тихо сказал он, глядя в пол. — За то, что меня остановил тогда.

Тревор кивнул.

— Всегда пожалуйста.

Марк помолчал ещё немного, потом продолжил, словно выговаривался вслух впервые.

— Мэри рассказала мне... как ты тогда заступился. Когда она устроила тот вечер. Ты поступил резко, даже грубо но ты знал, что делал. Ты не пытался уговорить меня. Не жалел. Ты просто был рядом. И остался. Я ценю это. Сильно.

Он замолчал. Тревор слушал, не перебивая.

— У меня есть просьба, — продолжил Марк. — Помнишь, как в школе ты всегда держался рядом? Защищал. Сделай это снова. Если когда-нибудь мне будет грозить опасность останови меня. Даже если я сам этого не захочу. Спаси меня.

Тревор слегка нахмурился, но сразу же стал серьёзным.

— Хорошо, а потому, что ты мой брат. Не по крови, не по документам. По выбору. И если смерть появится ей придётся сначала пройти через меня. — просто сказал он. — Я сделаю это. Но скажи... почему ты передумал?

Марк поднял взгляд. Его лицо было усталым, но ясным.

— Потому что я больше не один. Потому что ты, Гинкго, даже Том... вы моя семья. Потому что я впервые за долгое время хочу остаться. Не выжить, а жить. Не из-за надежды на что-то с Мэри, не из-за страха... А потому что я понял, я больше не хочу исчезать.

Тревор чуть усмехнулся.

— Это сильно, друг.

— Как думаешь, откуда наступит смерть? — вдруг спросил Марк, сдержанно, без страха.

— Не знаю, — ответил Тревор. — Но если она появится, я буду стоять между вами.