Тело на прокат

Марк стоял перед могилой брата. Ветер мягко трепал верхушки деревьев, и в этом шелесте будто слышалось молчаливое сочувствие словно мир тоже скорбел. Он пришёл не просто вспомнить, а поговорить. Сесть рядом. Поделиться тишиной.

В руках он держал бутылку водки и две стопки. Присев у плиты, налил в обе одну вылил в землю, будто предложив брату. Вторую выпил сам жидкость жгла горло, но это пламя не шло в сравнение с тем, что разгоралось внутри.

— Привет, брат... — голос сорвался. — Я скучаю.

Он опустил голову. Слёзы стекали по щекам, не сдерживаясь. За эту неделю в голове не умолкали слова Фэско, голос Кенже, отголоски их правды, от которых было не отвернуться. И каждый день он задавался вопросом: а если всё, что они говорили, правда?

— Я вправду такой? — Марк говорил не громко, будто боялся потревожить покой. — Зацикленный. Неблагодарный. Эгоист, который не ценит... тебя?

Он вглядывался в плиту в даты, имя, узор. Внутри что-то ломалось, как будто сознание трескалось от напряжения. Он вдруг почувствовал, что теряет опору, а вместе с ней и прежнего себя.

— Как мне жить, зная, что ты умер ради меня? Как нести эту жизнь, если она чужая наполовину? — Он накрыл лицо ладонями, пытаясь совладать с дыханием. — Я не умею жить правильно. Не умею дышать, когда кто-то рядом не дышит.

Он долго молчал. Сидел в тишине, чувствуя, как каждая минута будто приближает его к какому-то важному выводу. Ему не становилось легче, но стало яснее.

— Ты отдал жизнь, а я всё ещё трачу свою. Просто... трачу. Прости меня. За всё, что не сделал. За всё, что не сказал. За то, что выжил.

Он выпрямился, посмотрел на бутылку, стоящую у надгробья, и на стопку рядом. Потом поднялся.

— Фэско права. Я несу в себе две жизни. Значит, мне придётся научиться жить за двоих.

Он не знал, получится ли. Но сказал это вслух. А значит, начал.

Отойдя от могилы брата, Марк медленно направился к другому уголку кладбища. Шаги были тяжёлыми, будто каждое движение пробивалось сквозь вязкую усталость. Он подошёл к ухоженной, но чуть заросшей плите. На камне имя матери. Ни даты, ни мрамор не тронули его. Его сердце да.

Он присел, опустившись на колени. Рядом букет простых белых цветов, который он купил по дороге. Марк начал руками осторожно убирать сорняки, прижимая их к земле, как будто извинялся перед ней. В его движениях не было спешки только тишина и внимание. Покойный жест живого сына.

— Мама...

Он произнёс это как дыхание. Почти шёпотом.

— Я всё ещё называю тебя так. Потому что для меня ты всегда ею была. Несмотря ни на что.

Он вспомнил, как в детстве она гладила его по голове, рассказывала сказки, даже когда он сам считал себя слишком взрослым для этого. Как уходила рано, приходила поздно, но всегда находила силы улыбнуться. И как однажды исчезла на долго. Потом вернулась. Он не понимал, зачем. Но Ба поняла.

— Ты оставила меня у Ба... Я долго злился на тебя за это. Но теперь понимаю, ты не могла иначе. Ты не бросила, ты доверила. Ты выбрала лучшее из того, что могла дать.

Марк выдохнул, положив ладонь на плиту, будто прикасаясь к её руке.

— Знаешь, я ведь часто думаю, почему Ба тогда... вдруг начала брать чужих детей. Пол, Джасей, Мария, Ая. А потом и я. Мы ведь все были... не её. Не по крови.

Он опустил голову, и в его голосе прозвучала тихая догадка.

— Ты была уставшей. Надломленной. Но всё равно пыталась. И мне стыдно, что я не говорил тебе, как сильно я тебя люблю. Я должен был.

Он вытер глаза. Но слёзы не были мучительными они были очищающими.

— Недавно я впервые уснул без кошмаров. Наверное, ты знаешь. Или помогла. Спасибо за это. Спасибо за всё.

Марк провёл рукой по камню, медленно поднялся и стоял так, молча, пока ветер не тронул край его рубашки, будто отзываясь на прощание.