Тело на прокат

Марк сидел напротив своей сестры за небольшим столиком в кафе. Тепло лампы освещало их лица, но между ними лежала глухая, тревожная тишина. Кофейня была полна вокруг гудели голоса, звякала посуда, кто-то смеялся у стойки. Но они будто находились в отдельной капсуле неуютной и замкнутой.

Они почти не разговаривали. Почти перестали быть частью жизни друг друга. Но Марк всё ещё чувствовал связь тонкую, но живую. Родственную. Именно она не позволяла ему встать и уйти, несмотря на скованность момента.

Он не знал, зачем она его позвала. Когда Фэско неожиданно написала и предложила встретиться, он не смог отказаться хотя было в этом что-то настораживающее. Сейчас они сидели, уткнувшись в меню, делая вид, будто действительно выбирают, хотя давно уже сделали заказ. Единственные слова, что прозвучали за вечер, были произнесены официанту короткие, неловкие, вымученные.

Фэско казалась напряжённой. Её пальцы теребили край салфетки, взгляд постоянно срывался то на прохожих за окном, то на соседний столик. Марк видел, она что-то вынашивает, пытается подобрать слова, борется с собой. В её глазах была тревога. Тень чего-то невысказанного.

Он уже хотел что-то сказать просто, хоть как-то разрядить тишину, когда она вдруг заговорила.

— Ты знаешь, что я чувствовала себя лишней всю свою жизнь?

Её голос дрогнул. Глаза метнулись в сторону, как будто она испугалась собственной откровенности. Но больше не остановилась.

— Я завидовала вам всем. Постоянно. Без передышки.

Марк замер. Он смотрел на неё, не сразу поняв, что это начало чего-то большего. Что это не просто признание, а целая лавина, которая с минуты на минуту обрушится.

— Мария всегда была рядом с Полом, — продолжила она. — А ты... ты был для Джасея кем-то особенным. Даже Ая... — в голосе прорезалась горечь. — Она тянулась к тебе, хотя должна была быть со мной. Я видела это всё со стороны. Как чужая. Как ненужная. Я будто наблюдала за чужой семьёй.

Она замолчала. Взяла стакан воды, но не сделала ни глотка. Марк молчал. Сердце сжалось. Он хотел было что-то вставить, но Фэско вскинула руку резко, не глядя на него.

— Не перебивай. Просто выслушай.

Её голос стал тише, но в нём не стало меньше силы.

— А теперь... даже Джасей, — продолжила Фэско, и её голос стал тяжелее. — Он отдал свою жизнь ради тебя, Марк. Ты понимаешь, что это значит? Он пожертвовал собой. А ты... ты продолжаешь жить так, будто этого не было. Будто его смерть просто одна из страниц твоей трагичной биографии. Ты хочешь умереть, как будто это ничего не значит. Как ты можешь?

Марк опустил глаза. Эта мысль преследовала его с тех пор, как Джасея не стало, но сейчас она обрушилась с новой силой, как ледяной поток в солнечный день неожиданно и неотвратимо.

— Ты эгоист, Марк, — выдохнула Фэско, её плечи дрожали. — Ты не видишь, что у тебя есть. Пол, Мария, Ая они бы сделали для тебя всё. А ты ведёшь себя так, будто никто тебе не нужен. Ты хоть понимаешь, что чувствует Мария, когда ты уходишь и не берёшь трубку? Или Ая, которая, как маленькая, прячется в ванной, чтобы никто не слышал, как она плачет из-за тебя?

Она тяжело вздохнула, едва удерживая слёзы, но продолжила.

— А Ба? Ты ведь даже не задумывался, почему она тогда, после смерти моей мамы, решила оставить у себя ещё и вас? Думаешь, ей просто было жалко сирот? Нет. Она смотрела на меня на девочку, которая могла бы оказаться в детдоме, если бы не она. И, может быть, тогда впервые поняла, она может изменить чью-то жизнь. Хоть немного. Хоть кому-то дать шанс. И ты был одним из них, Марк. Ты был её решением спасти не одну, а сразу несколько судеб. И ты... ты же даже не замечаешь этого.

Марк всё ещё молчал. Он не мог выдавить из себя ни слова. Что бы он ни сказал, это прозвучало бы либо оправданием, либо жалостью к себе. А Фэско не хотела ни того, ни другого. Её речь была как ожог правдивая и невыносимо жгущая.

Она прикрыла глаза, тяжело дыша. Пальцы сжали край стола чуть дрогнувшие, белеющие от напряжения.

— А я? — её голос сорвался. — Я ушла из дома, вышла замуж... лишь бы сбежать от всего этого. От вас. От взгляда Ба, от твоей уверенности, от вечного ощущения, что я лишняя. Я не могла больше смотреть, как ты поглощаешь всю любовь и внимание, не замечая этого. Я всегда завидовала вам. Я всегда чувствовала себя ненужной. Я ненавидела это. Я ненавидела вас. Я ненавидела тебя.

Марк молчал. Слова будто разрывали внутри что-то уязвимое и давнее. Он глубоко вдохнул, пытаясь удержать равновесие.

— Прости меня, Фэско, — сказал он наконец, едва слышно.

Но это не остановило её. И, может быть, она не хотела, чтобы её останавливали.

— Ты постоянно гонишься за каким-то идеалом, — сказала она, откинувшись на спинку стула, будто устала. — Но сам ты не видишь, как для кого-то именно ты и есть этот идеал. Ты слепой, Марк. Безнадёжный эгоист. Зациклен на всём плохом, как будто хорошего с тобой не происходило вовсе.

Она сделала глоток сока, не сводя с него взгляда. В её глазах уже не было злости. Только усталость.

— Помнишь школьный турнир? Ты занял второе место по шахматам. А я первое по гимнастике. В тот же день. — Она усмехнулась криво. — И знаешь, что я запомнила? Ба устроила праздник. Но не для нас обоих. Для тебя. Только для тебя. Все говорили только о тебе. Меня будто не существовало.

Марк напрягся. Он помнил вечер, но не этот перекос. Не эту тишину со стороны Фэско. Тогда он думал, что всё хорошо. Он просто не увидел.

— Даже торт, — прошептала она. — Она испекла его для тебя. А ты... ты даже не съел кусок. Просто ушёл. А я сидела напротив свечей, которые задувала не я.

Марк поднял голову. Глаза Фэско были полны боли. Он открыл рот, хотел что-то сказать оправдаться, пожалеть, объяснить. Но слова застряли.

— Я не знал, — только и смог он.

Фэско отвернулась.

— Всегда одно и то же. "Я не знал". "Я не видел". Потому что тебе не нужно было видеть. Тебе всё и так давали.

Она замолчала, встала медленно, будто сама с собой спорила, уйти или остаться. Потом всё-таки надела пальто и подняла сумку.

— Ты даже не представляешь, — тихо сказала она, — Каково это быть родной внучкой и чувствовать, что тебя приютили. А вы... вас всех Ба действительно приютила. Но именно через это, через страх, что со мной будет, если не она, она и научилась спасать других. В каком-то смысле, вы стали её искуплением. А я напоминанием.

Марк смотрел ей вслед, не в силах пошевелиться. Она шла к двери, не оглядываясь. И он не звал её. Она ушла, а с нею что-то изнутри. Что-то, что он даже не сразу осознал.

Он остался один. В кафе, полном чужих голосов, с чашкой, остывшей на столе, и тревогой, которая уже не отпускала.