18. Помни, что смертен
18. Помни, что смертен
Болью и страхом наполнен жизненный путь смертного. Но видит бесконечную спираль Жизни тот, кто в смелости своей взглянул в лицо Смерти. Всегда помни о Смерти, и никогда не придется тебе умирать.
Отрывок из книги «Законы Единого»Ничто не омрачало звенящего птичьими трелями лесного полдня. Сквозь кроны дубов тонкими ручьями и целыми водопадами проникало солнце. К птичьим голосам примешивалось навязчивое гудение мухпадальщиц. Их нестерпимо влекло к этому месту массивное серое тело. Тело было без головы.
Несчастный старый жабалак не смог заинтересовать своим видом ни единого зверя – лишь насекомых, пожирающих его изнутри. И девушку в сером плаще. Она опустилась на колени рядом с огромной, источавшей смрад разложения тушей, внимательно ее рассматривая. Под потемневшей кожей разрастались синие, зеленые, фиолетовые пятна и угадывалась новая жизнь: муравьи и черви трудились на славу.
Опустив руки на колени, девушка наблюдала завораживающий мушиный танец. Она внимала движению сил жизни и смерти под толстыми складками мертвой плоти, аккуратно настраивая тишину в собственном сердце, а затем закрыла глаза.
Поначалу ее внутреннему взору был доступен лишь отпечаток той безобразной картины, которую она наблюдала только что. Но постепенно разлагающееся тело истаяло. Померкли и запахи.
Девушка увидела крохотного головастика, вылупившегося из яйца, завернутого в студенистую белую ленту. Живо, словно собственные чувства, наблюдательница ощутила его страх и любопытство. Головастика окружал бескрайний водный мир – стебли трав, зубастые чудища, крохотные и сладкие рыбешки.
Вот у жабалака появились лапки. Поначалу слабые, постепенно задние лапы становились все более массивными, тогда как передние росли гораздо медленнее. С их помощью жабалак выбрался на сушу. Большими желтыми глазами он взирал на новый мир. Он с интересом изучал окрестности болота, искал рыхлую почву, удобную для рытья нор, учился охотиться на мелких земноводных.
Жабалак рос и менялся. Его нежно-зеленая кожа твердела, приобретая цвет и свойства камня. Обложившись мхом и листьями, он караулил уже крупную добычу. Шло время, тело оборотня становилось все шире, массивнее, обрастало наростами и шишками.
Все это время он был один. У него не было ни родителей, ни братьев, ни сестер. Но и другой жизни он не знал. Но вот однажды он увидел существо, идущее на задних лапах. Он догадался, что это не добыча, что у них обоих есть нечто общее. Замирая от волнения, он приблизился к существу, но то издало громкий звук и исчезло в зарослях. С тех пор жабалак все чаще встречал людей. Все они пытались либо убить его, либо в страхе убегали.
В то время когда на смену дождям пришла жара, жабалака начали терзать неведомые чувства. Но он не понимал, что должен делать, и не знал, как ему утолить новый голод.
Он был один. В одиночестве проходили его годы. Все ночи были похожи одна на другую, а днями он мирно дремал в уютной норе. Пока однажды незваный гость не потревожил его сон. И это оказался последний день жизни жабалака.
Поначалу ему было очень больно. Боль проникала снизу и расходилась по телу во все стороны. Но потом наступило успокоение. Жабалака охватило такое большое счастье, какое он испытывал лишь в детстве. Голод, тоска, чувство одиночества больше не беспокоили его. Он, словно вода, в которую явился при рождении, теперь сам разлился по лесу, оставляя старое, тяжелое и надоевшее ему тело где-то вдалеке.
Джиа развернула руки ладонями кверху и открыла глаза. Она бесстрастно смотрела на пустую оболочку, служившую теперь вместилищем для новой жизни, пищей и домом сотням живых существ. Зрелище больше не было омерзительным; напротив, в нем открылась особенная красота.
Девушка смотрела на падаль глазами синих мух и ощущала их радостное возбуждение. В гниющей плоти они могли обрести бессмертие, снова и снова оплодотворяя погибшего жабалака личинками.
Одни их дети станут кормом для животных, прочие же вырастут и разлетятся по лесу. Они познают запах цветов и запах тлена. Мухи размножатся, позволяя напитаться собою рыбам и птицам. Те, в свою очередь, дадут потомство и станут пищей для более крупных и даже для невидимых существ.
Джиа снова прикрыла глаза. Теперь она смотрела в глубь себя. Она растворялась в бесконечном круговороте витали. Поначалу всеобъемлющее, его кольцо постепенно уменьшалось и уплотнялось вокруг девушки. Когда же границы сферы достигли ее тела, она кристаллизировалась в надежную сияющую броню.
Больше не было смерти и не было жизни, ни радости, ни печали, ни страха – все слилось в единый путь. Все стало Единым…
Не открывая глаза, девушка почувствовала, как к ней приблизился незнакомец. Она услышала его запах: вишневое вино и горькая полынь. Его шаги были тихими, мягкими и уверенными, вес тела – чуть больше ее собственного. Это был мужчина, не человек.
Он присел рядом. Джиа уловила его замедленное дыхание и поняла, что остатки жабалака пришлись по вкусу и ему. Она позволила незнакомцу пройти ускоренный вариант ритуала единоцелостности, или единства с витали, так сказать, поразмыслить о смерти и жизни на быструю руку. Мужчина вошел в круговорот и глубоко вздохнул.
– Чем обязана? – спросила Джиа бесцветным тоном.
– Мое имя Донас’ен, – представился незнакомец высоким мелодичным голосом, который мог в равной степени принадлежать как мужчине, так и женщине. – Тебя я знаю как Лисенка. – Усмешка. – Хотя для столь примитивного животного, на мой вкус, ты слишком сложна́.
– Ты выбрал нам имена, Донас’ен, – проговорила Джиа, делая глубокий вдох и открывая глаза. – Ты тот самый ведущий, которого мне посулила Красная?
– Именно так, дорогая Леи, – пропел эльф. – Именно так.
Он откинул капюшон, демонстрируя нехарактерные для его народа темно-рыжие волосы, накрученные на металлические трубочки, какие обычно используют женщины для завивки кудрей. Джиа это не удивило, поскольку безразличие было неотъемлемой частью ее нынешнего состояния.
У эльфа было миловидное лицо с узким и безволосым подбородком, что делало его похожим на девицу, тонкие брови, полные губы и синие глаза. Джиа показалось, что она видела эльфа не впервые, и догадывалась, откуда он знает ее.
– Переходи к делу, – попросила она. – Скоро вечер.
– Да-да, – улыбнулся эльф, сощурив глаза, которые он густо подвел синей краской. – Дело в том, что мне нужна помощница́. – Он сделал ударение на последний слог. – Ты догадываешься, Красная знает наши особенности – мои в том числе. – Он кокетливо захихикал. – Согласно им, она и распределила меж нами «клиентов»… Много клиентов, и целых три ночи, м-да. Однако в моем случае есть возможность покарать всех одновременно. Сегодня ночью они соберутся в одном очень своеобразном заведеньице и…
– Я поняла, – кивнула Леи-Джиа. – Их много, а ты один.
– Увы, – согласился эльф. – Я хочу управиться с этой грязью за одну ночь да и улизнуть отсюда поскорее. Поможешь – в долгу не останусь. – Его губы тронула улыбка с легким привкусом коварства. – Уверен, в такие места ты еще не попадала. А для первого посещения лучшего проводника, чем я, тебе не сыскать… Гарантирую, ты ощутимо расширишь свое представление о единой картине мира…
– Дорогой Донас’ен, – прервала его Джиа. – Этого недостаточно для того, чтобы я стала рисковать собственным заданием.
– Ладно-ладно, – фыркнул он. – Птичка напела, что ты «глохнешь» в городах. Ну так я, напротив, ориентируюсь здесь словно рыбка в воде. И я обещаю показать тебе все самые скрытые тропки, одна из которых, представь себе, ведет сквозь цитадель – и до самого дворца…
– Хитришь, – констатировала Джиа. – Красная «птичка» велела тебе проследить за мной. Чтобы душа моя не сбилась с пути…
– Не буду отрицать, – подтвердил наемник. – Однако, в отличие от Красной, я верю в твои силы. И, напротив, прошу у тебя помощи… Только подумай, мы разберемся с моими стариканами, и ты по лисьей тропе успеешь добраться до своего клиента. Сразу несколько заданий за ночь, как тебе такой расклад? Красная, конечно, не одобрит, но каков результат!
– Красная не одобрит? – задумчиво улыбнулась девушка. – Что ж, рада знакомству, Донас’ен. – Она протянула эльфу руку, которую тот вяло пожал. – Договорились.
– По рукам, конфетка моя, – ухмыльнулся Донас’ен. – А теперь я попрошу тебя скинуть плащик. Покажи-ка мне, что там у тебя под ним?
– Нужно будет надеть платье? – спросила Джиа, раздеваясь.
– О да, платье, – улыбнулся эльф, изучая ее тело. – Н-да, ты совсем худенькая… – Он провел рукой по груди и животу Джиа, словно скульптор, подбирающий камень для нового шедевра. – А кожа – чистый жемчуг, и такого прелестного оттенка. Пожалуй, крошка, я подберу тебе одно из своих платьев…
* * *
Четвертая ступень, обычно закрытая для простых горожан, сегодня встречала разнообразных гостей скверами, розовыми садами, фонтанами и палисадниками. Белокаменные фасады богатых особняков похвалялись мраморными портиками и пилястрами[11]. А стройные башни, одна выше другой, сообщали всем и каждому о величии хозяев.
Но главным украшением Четвертой ступени по праву считалось здание театра. Из ниш торцевых фасадов гостям улыбались скульптуры музыкантов и застывших в движении танцоров. Центральная его часть была оформлена многоколонной лоджией.
На аттике[12] возвышалась колесница самого Единого, который считался в Самторисе главным покровителем изящных искусств. Колесницей правил мраморный мужчина в развевающихся белых одеждах, с виноградной ветвью в руке и в сияющем, подобно солнцу, золотом венце на голове.
Лишь в те вечера, когда открывались двери театра, простые люди, имевшие средства, чтобы купить билет на концерт, могли пересечь Четвертую ступень Самториса и прикоснуться к высшему свету и миру искусства. Этот вечер был одним из таких.
Летодор медленно и неохотно переступил порог театра. На душе у него было муторно. В руках он держал два билета на концерт. Однако у его спутницы нашлись иные – и весьма далекие от искусства – планы.
Она попросила его уйти. И он ушел. Но он не собирался покидать город раньше, чем выполнит обещание, данное другому человеку. Девочка добилась таких успехов. Как он мог обмануть ее надежды?
Орфа пригласила его одного, но, узнав, что ведьмак и Джиа теперь вместе, с радостью вручила ему два билета. Хотя от внимательного Летодора не ускользнула печаль, мелькнувшая в ее глазах. Он знал, что нравится Орфе, но, будучи человеком честным и даже излишне прямолинейным, предпочел рассказать ей всю правду.
Неловко вышло. Что же она теперь подумает, увидев его одного?
Они шли медленно и грациозно, словно плыли, покачивая бедрами, из-под прорезей масок наблюдая за окружающим их обществом. Они внимательно прислушивались и вдыхали приторный воздух. Воздух пах сложной смесью духов, похоти и обмана.
Они шли, и острые каблуки их туфель впивались в мягкие ковры удивительных цветов и орнаментов. Бок о бок они шествовали по залу, и струнный оркестр словно аккомпанировал каждому их шагу. Вокруг люди кружились в танце.
Единовременно в воздух взмывали десятки изящных рук. Танцовщицы склонялись друг к другу с театральным вожделением, но, лишь только воссоединив объятия, уже через мгновение рассыпались в стороны. Снова и снова, круг за кругом, словно их терзало желание, излиться которому было непозволительно.
Зрители разговаривали и смеялись, лишь мягко касаясь друг друга руками и ничем не демонстрируя каких-либо страстей. На всех присутствующих, без исключения, были надеты одинаковые белые маски. Обрисовывавшие верхнюю часть лица, на уровне носа и рта эти маски выступали вперед, образуя нечто вроде небольшого клюва, который не только позволял гостям свободно угощаться напитками и кушаньями, но благодаря хитрой конструкции слегка искажал их голос.
По углам залы стояли кадки с диковинными заморскими растениями и цветами. Тускло освещенные масляными лампами стены поблескивали алым атласом. Их украшали зеркала и картины с изображением весьма необычных сцен охоты и праздников, идеализированной крестьянской и городской жизни.
Благородное общество состояло в основном из мужчин в возрасте, хотя встречались здесь и женщины. Тела гостей окутывали просторные одеяния из дорогих тканей. Их плечи украшали накидки из норки и соболя, а шеи и руки искрились золотом и драгоценными камнями.
Работницами заведения были в основном девушки, но встречались и юноши. Их тела прикрывали более узкие одежды по мотивам эльфийской моды, устроенные так, чтобы наилучшим образом подчеркнуть природную красоту. Меха и драгоценные камни им заменяли ленты и кружева, повязанные на запястьях и бедрах изящными бантами.
Фигуру Леи-Джиа облегало ярко-алое платье из тончайшего калосского шелка. Нити бисера ядовито-циановых оттенков удерживали ткань на плечах и струились каскадом по обнаженной спине. Донас’ен оделся скромнее – в черное и закрытое. Его главным украшением стала грива рыжих волос, буйными кудрями раскиданных по плечам и спине. На его талии и бедрах сиял пурпурными самоцветами широкий пояс.
Улыбчивые, но молчаливые наемники, не задерживаясь, шли из одной залы в другую. Постепенно людей вокруг них становилось все меньше. Одежды гостей делались богаче, а их манеры – более развязными.
Наконец сумеречные лисы остановились в комнате, стены которой украшали золотистые драпировки, расшитые голубыми лилиями, а по полу стелились клубы ароматного дыма, от которого начинала кружиться голова. Благородные самторийцы, устроившись на низких диванчиках, курили длинные трубки. И вид их, позы и жесты говорили о крайней степени расслабленности.
Часть залы закрывали полупрозрачные шторы и резные ширмы. Следуя вдоль них, можно было увидеть такое, что Джиа никогда не осмелилась бы описывать. Люди лежали, сидели и двигались в самых разнообразных позах и комбинациях, о существовании которых девушка даже не подозревала.
Донас’ен предложил Джиа кубок вина, но наемница лишь покачала головой. Эльф сделал глоток и ловко подхватил с подноса проходящего мимо слуги крошечный кусочек хлеба с паштетом и зеленой виноградинкой.
– Немного жестокости – и обычная утиная печень становится изысканным лакомством, – сказал он, отправляя в рот добычу.
– Слишком жирно. – Джиа капризно скривила красные губы.
Атмосфера невоздержанности и сладострастия ее не смущала и не развлекала. Наслаждения, жизнь, смерть – все было едино. Но взгляд девушки остановился на одной из картин: высокие стройные фигуры в развевающихся белых одеждах кружились вокруг костров. Джиа никак не могла уловить, что же ее задело в этом сюжете.
Шелестя полами накидки, мимо них прошествовало необыкновенно низенькое существо. Его руки были крохотными, а лысая голова не доходила Джиа и до середины бедра. Можно было бы предположить, что это ребенок гнома или цверга, если бы не взрослое лицо мужчины и вросшая в плечи голова.
Наемница обратила внимание, что неподалеку от них, устроившись на диване, такая же крохотная женщина, активно жестикулируя, что-то рассказывала собеседнику, у которого из-под маски выбивалась густая борода. Когда же лилипутка откинулась на атласные подушки, взгляду наемницы открылась впечатляющая грудь бородача. Грудь была женская.
Девушка отвернулась от парочки. Теперь она начала подмечать за ширмами и занавесями довольно много странных существ.
– Что случилось, милая Леи? – тихо пропел эльф, угадав перемену в ее эмоциях. – Неужели здешняя атмосфера вызывает у тебя большее отторжение, нежели труп той разложившейся твари? Так посмотри же на все это – посмотри внимательно и запомни, в какие ямы нам до́лжно уметь проникать, чтобы вытравить из них всех крыс до единой. Сейчас мы спустимся в подвал, и я продемонстрирую тебе, чего стоят увиденные нами сюжеты. – Донас’ен ласково приобнял Джиа за талию, мягко подталкивая к лестнице. – Пойдем, малышка. Здесь нам делать нечего…
Они ступили под своды лестничного пролета. Донас’ен крепче прижал к себе девушку, шепча ей на ухо:
– Полагаю, тебе уже доводилось держать в руках мужское оружие, милая Леи? Не забывай, что, как и всякое оружие, его надобно сжимать достаточно сильно, но нежно. Запомни, музыка, танцы и нежные пальчики – это наше оружие на сегодняшний вечер.
– Надеюсь, на этом мы и закончим, Донас’ен, – тихо предупредила девушка. – В противном случае свой долг ты не искупишь и по гроб жизни…
– Что ты, сладкая, – вздохнул мужчина. – Наши клиенты – люди особые, и развлечение их ждет особенное… А уж после, когда мы останемся с тобой вдвоем, могу обучить тебя некоторым таинствам суккубов Ферихаль. Если пожелаешь, конечно…
Девушка рассмеялась.
– Благодарю тебя, дорогая «подруга», – ответила она. – Может быть, позже, сильно позже – в другой жизни, к примеру…
Они оказались в подвальном помещении, длинный коридор которого терялся за поворотом. Это был настоящий музей. В обычном состоянии Джиа онемела бы от ужаса, но теперь лишь поежилась. В подвале было немного прохладно и сыро, а в воздухе стоял терпкий и неприятный запах. Удушающая атмосфера страданий хранилась в числе прочих экземпляров под низкими потолками музея. Донас’ен обнял девушку за плечи, помогая ей согреться и, к удовольствию прочих глаз, талантливо изображая нежную подругу.
Вдоль стен мрачного подземного музея застыли экспонаты. Это были скелеты людей, живописующие разнообразные анатомические отклонения: тела двуглавые, многопалые, с тремя руками, скорченные под массивными наростами, карлики и великаны. Наемники шли мимо подсвеченных лампами стеклянных банок, заполненных мутноватой жидкостью, в которых плавали недоразвитые существа: смешение птиц и рыб, рептилий и млекопитающих.
В других сосудах находились отдельные органы в разрезе и уродливые части тел: кисти со сросшимися пальцами, трехглазые и не имеющие глаз вовсе маленькие головы, груди с тремя сосками и гипертрофированные пенисы. Срезы тел прикрывали кружевные банты и ажурные манжеты. Были среди них и разряженные эмбрионы различных существ, в том числе и человеческих детей.
– Они вводят воск в еще живые кровеносные сосуды, таким образом мертвые тела сохраняют объем и цвет, – мелодично пояснял Донас’ен. – И как ты думаешь, каким образом они получают эти эмбрионы? Вот, скажем…
Они остановились у банки, в которую был помещен новорожденный младенец. Малыш зажмурился и сжал кулачки – вот-вот из раскрытого рта вырвется крик. В некоторых местах его розовую кожу покрывали клочки серой шерсти.
– Это не оборотень, милая, нет, – проговорил эльф. – Это гибрид – помесь человека и собаки…
– Не понимаю… – прошептала Джиа. – Зачем? С какой целью?
– Ну как же, жрецы создают это не в лабораториях, а на простынях, – невозмутимо ответил Донас’ен. – Им доставляет удовольствие наблюдать само действие. Видеть лицо женщины, чей ребенок будет обречен, – это особое наслаждение. Зачатие же подготавливается магически: магически и физиологически они калечат детей в материнских утробах…
– Это не укладывается в голове, – выдохнула Джиа. – Я бы никогда не поверила твоим словам, если бы…
– Обещаю, что не обременю твои глаза бо́льшим, – сказал эльф. – Ты увидела плоды экспериментов: живые или заспиртованные. А processus[13] – зверства, что творят с женщинами в самых нижних подвалах, – мы оставим на суд короля, прозванного Мудрым. Мы оставим ему подсказку… – Меж его тонких пальцев мелькнул ключ. – Твоя профессия специфична, но, как будущей матери, такое тебе видеть ни к чему…
– Почему нельзя довольствоваться простыми радостями? – вздохнула девушка. – Зачем заставлять страдать кого-то?
– Болезнь, с которой мы работаем, конфетка моя, изгладывает саму душу, – тихо ответил наемник. – Она отсекает чувствительность, но оставляет жажду. Пытаясь удовлетворить голод, больной начинает жрать сверх меры. Но обмен веществ нарушен, и пища начинает загнивать – отсюда запашок… – Донас’ен огляделся по сторонам, убедившись, что их никто не слышит. – По мне, так эти люди уже наказаны, поскольку их несчастье куда страшнее, чем боль, которую они причиняют жертвам. Видишь ли, в круговороте жизни боль – скоротечна, а вот души жрецов обречены. Можешь ли ты себе хотя бы представить, насколько это страшно, когда нет возможности ощутить ни радости, ни горя? Вначале помогают пьянящие зелья, они ненадолго обостряют восприятие. Предпоследнее же, что может затронуть разрушающуюся душу, – это чужая боль, несчастье, трагедия. – Эльф цокнул языком. – Таков мир. Смотри, милая Леи, смотри и запоминай.
– А последнее? – насторожилась девушка. – Ты сказал о предпоследнем, но что последнее?
– О, – усмехнулся наемник, – поскольку нарушается естественное течение жизненной силы, появляется нужда в силе неестественной… Это то, что тебе довелось наблюдать на болотах, насколько я слышал.
– Но как давно мы знаем об этом? – спросила Леи-Джиа.
– Увы, недавно, – вздохнул мужчина. – Отсюда смердело страшно, но в такие места, знаешь ли, так просто не проникнуть… Четвертая ступень – под самым носом у короля, чья строгость граничит с жестокостью. Можешь себе представить степень конспирации преступников? Красная догадалась позвать меня, ибо только я мог проникнуть в их круги. Мне повезло, что я, так сказать, в их вкусе…
– А какие вкусы у тебя? – Джиа посмотрела в его синие глаза, но эльф лишь лукаво ухмыльнулся.
– О, а это я покажу тебе позже… – доверительно прошептал он.
В конце подземелья двух подруг встретил опрятно одетый горбун неприятного вида – достойный служитель музея ужасов. Его лицо было открыто. Донас’ен приподнял свою маску, и горбун расцвел в улыбке.
– А-а, госпожа Дона, – искренне обрадовался он, склоняя лысую голову. – Счастлив снова вас видеть.
– Все трудишься, Фро? – с наигранной сердечностью поинтересовался эльф. – Без отдыха и перерыва…
– Что вы, госпожа, – лучезарно улыбнулся Фро, выставив напоказ огромные желтые зубы. – Сегодня вечером мне позволено. Вот, – он неуклюже вытащил из кармана помятый лист бумаги, – билет на концерт. Выступает танцовщица волшебного таланта! Вас проведу, закрою дверь и побегу – тут рядом, опаздываю уже…
– Сердечно тебя поздравляю, милый Фро, – пропел Донас’ен.
Горбун отвесил поклон и поднял тяжелую портьеру, за которой обнаружилась окованная железом дверь. За ней снова открывалась винтовая лестница, но гораздо более узкая и темная, нежели предыдущая. Теперь их путь лежал наверх.
– Фро – Фрол, Фроли, как и прочие уродцы, – человек, – объяснил эльф. – Удачное, так сказать, завершение эксперимента. Он невинная душа, но всецело предан хозяевам, да к тому же невероятно силен. Чтобы он не помешал нам, я достал ему билетик на концерт. Фро закроет за нами дверь, а обратно мы спустимся через окно, по самодельной лестнице.
– Кроме нас и неизлечимых в башне кто-то еще будет? – спросила девушка.
– Леи, ты хочешь знать, будут ли при нас скрещивать человека и свинью, к примеру? – пропел эльф. – Нет. Сегодня у них музыкальная программа. Запомни, дорогая, – люди, которых мы с тобой видели до сих пор, лишь мечтают прикоснуться к таинствам, порождающим бесконечное удовольствие и всех этих уродцев в баночках. Они имеют неприятные свойства, однако их души еще можно направить на менее разрушительный путь. И потому так важно сделать то, что мы сделаем, наиболее живописно… Как и просила Красная. Мы должны показать пример всем тем гостям, что так жаждут попасть в тайную башню. – Донас’ен поймал вопросительный взгляд Джиа и усмехнулся так криво, словно на смену куртизанке заступил отъявленный бандит. – Но помни, что мы будем иметь дело с магами. Здесь важна скрытность и скорость. Поэтому мне так нужна была твоя помощь, сладкая. Временные тени плести умеешь? А, вижу…
– Разумеется, – кивнула девушка. – Что-то необычное от меня потребуется?
– Ничего, – ответил эльф. – Только музицировать и убивать. Все, как и обычно…
Обычно Джиа не исследовала жизни, которые отнимала. Она не интересовалась историей своих жертв, их личностями, семейным и социальным положением. Обычно она чуяла их «вонь», и этого ей было достаточно. Она убивала, не испытывая ни гнева, ни жалости. Однако сегодня все изменилось. Этим вечером она предвкушала и жаждала развязки событий. И мысль об убийстве доставляла ей почти физическое удовольствие.
– Как и обычно, – повторила Джиа, хищно усмехнувшись.
Уже не впервые она ступала по этой сцене, но, как и в самый первый раз, ее сердце отчаянно билось. Ей до сих пор не верилось, что все это происходило наяву, а не в мечтах. За короткий срок ее жизнь изменилась до неузнаваемости. Как будто однажды вечером, лежа на дорогих и чужих простынях, она закрыла глаза, а открыв, оказалась на сцене величайшего театра столицы!
Первое выступление Орфа провалила с позором. Слишком велик был ее страх. А потом к ней подошел он – прекрасный, словно само солнце, Его Святейшество Верховный жрец. И после общения с ним Орфа вдруг поверила в свою силу. Сначала она сама, а затем покровитель, музыканты и зрители…
И теперь целый оркестр из скрипок, свирелей, барабанов и множества других инструментов, сотни глаз очарованных зрителей замерли в ожидании знака – ее знака.
Она взмахнула широкими рукавами, рассыпая по полу нежные розовые лепестки, спрятанные до поры в складках ткани. Звонко отозвались золотые браслеты на ее запястьях. Зрители охнули, а воздух дрогнул от стона скрипки.
Смуглая Орфа с белой розой в волосах, облаченная в белоснежное платье, сделала шаг навстречу публике, вдруг вся изогнулась, словно лебедь, повела руками… и закружилась. Воспарила над сценой.
Ее крылья-рукава и подол развевались пеной тонкого кружева. Блестящие кудри рассыпались в воздухе черной волной. Движения Орфы становились все круче и быстрее, но танцевала она так плавно, что ни один розовый лепесток не дрогнул под ее босыми стопами.
Она кружилась под звуки музыки, снова и снова отдаваясь танцу и чувству радости, растворяясь в мелодии полностью и без остатка, забывая обо всем на свете.
Горбун Фро не успел занять свое место до начала концерта. Он так и остался стоять позади амфитеатра, как заколдованный, открыв рот и не в силах отвести глаз от дивного зрелища или хотя бы пошевелиться. В руках он сжимал букет белых роз. И в этот миг его сердце расцветало, словно сотни бутонов раскрывались навстречу солнцу.
Он, рожденный в темном подвале, не знавший милости большей, чем та, что дарили ему его повелители, даже не мог себе и представить, как нечто подобное можно было чувствовать к кому-то из людей.
По щекам горбуна скатилась слеза. Фро смахнул ее и удивился. Он плакал лишь два раза в жизни. И в первый раз это случилось в далеком детстве, когда пропала его черная кошка. Та кошка, несомненно, любила его сильнее, чем кто бы то ни было из людей, составлявших его угрюмый маленький мир.
И вот теперь красивая молодая танцовщица вновь призвала к его глазам слезы. Своим дивным образом она пробудила в нем чувства, угрожая его темному, но уютному миру ослепительным светом.
Мелодия то разгоралась, то затихала. Музыка проливалась безмятежно и плавно, подобно горячему меду. Но вдруг струны рвались под немилостивым касанием тонких пальцев, и инструмент звучал уже на самой грани возможностей. В такт музыке извивалась и кружилась в танце стройная танцовщица. В свете оранжевых ламп складки черного шелка и рыжие кудри пылали огнем.
Немыслимо, какие движения были доступны гибкому телу эльфа. Казалось, его члены движутся все одновременно, а суставы позволяют своему обладателю даже противоестественное. Его танец пленял и завораживал, словно танец кобры.
Донас’ен уже не был ни мужчиной, ни женщиной, он не был ни эльфом, ни каким-либо другим существом. Каждое его движение – каждый жест, взмах, выпад – были чистой концентрированной силой, жаждой, страстью. И каждая душа, вовлеченная в колдовскую игру, уже не могла не подчиниться ее правилам, добровольно отдаваясь на сладострастное закланье в нежные руки наемника.
Прикрыв глаза, вслушиваясь и растворяясь лишь в своей мелодии, Леи-Джиа перебирала струны инструмента. Она, словно сквозь пелену, наблюдала странный эльфийский танец. Маски они сняли – никто из присутствующих не считал нужным скрывать личность. И теперь девушка могла рассмотреть лица восседавших вокруг танцора седовласых длиннобородых старцев в белых одеяниях.
Их улыбки даже сквозь гримасу вожделения демонстрировали превосходство. Их глаза источали силу. А их души были столь омерзительны, что никакие телесно искаженные экспонаты музея не смогли бы с ними сравниться.
Летодор не ожидал увидеть нечто особенное, скорее это была дань знакомству. Ему уже доводилось наблюдать танец Орфы под аккомпанемент и песни Джиа. И в тот момент гораздо большее впечатление произвел на него насыщенный, словно магический, голос наемницы. Орфа же просто хорошо владела своим телом и не более того.
Однако то, что ведьмак увидел сегодня, заставило его сердце замереть от восторга. На сцену вышла отнюдь не та бродячая танцовщица Орфа, но некая дивной красоты и прелести женщина – гордая и блистательная царица. И во славу этой красоты зал наполнял сладкий аромат роз, которые держали в руках пришедшие на ее выступление зрители.
Летодор вдруг пожалел о том, что сам он так и не позаботился о цветах. Такая женщина, как Орфа, заслуживала самых лучших цветов и украшений. Мужчине захотелось преподнести ей все богатства мира, совершать подвиги во славу и превозносить ее дивный образ.
Эта страстная красота и сила ее танца очаровывали. Окутанное белоснежной пеной платья, ее стройное тело манило прикоснуться к себе, нежные руки завлекали в объятия, длинные черные кудри сияли колдовской силой. У мужчины перехватило дыхание.
Но вот музыка стала затихать, и движения Орфы сделались медленными. Она подняла голову, всматриваясь в зал, и встретилась взглядом с Летодором. Ее темные глаза на миг вспыхнули и погасли, а на губах мелькнула тень улыбки. Она глубоко вздохнула и низко поклонилась зрителям.
Зал взорвался аплодисментами. Люди вставали с кресел, хлопали, бросали на сцену цветы, призывая свою царицу танцевать снова и снова.
Мелодия жалобно застонала, дрогнула и затихла. Один из старцев выпустил из объятий одурманенную девицу, которую он все это время использовал для забавы, отложив ее, словно старую и надоевшую куклу. Его глаза с жадностью устремились на изогнувшуюся к нему навстречу танцовщицу.
Донас’ен одарил жрецов сладострастной улыбкой и обернулся к подруге, жестом предлагая той отложить ее музыкальный инструмент и присоединиться к танцу. Леи послушно встала и приблизилась к эльфу. А Донас’ен обхватил ее руки своими и требовательно опустил их на широкий пояс, скрывавший его мужские бедра. Девушка распустила шнуровку, и нарядная деталь одежды соскользнуть на пол.
Покоряясь ритму, заданному Донас’еном, Леи принялась ласкать его тело. Она неспешно водила кончиками пальцев по груди, животу и ниже. Несмотря на всю его женственность, природа не обделила эльфа и мужскими достоинствами. Тонкая ткань платья, казалось, готова была треснуть по швам. Их публика довольно охнула, раздались аплодисменты и подбадривающие комментарии.
Некоторое время наемники танцевали, аккуратно прикасаясь друг к другу. Но наконец Леи мягко оттолкнула от себя Донас’ена, бросив того в объятия одного из самых сильных жрецов – хозяина башни, а сама последовала к двум другим…
Орфа кружилась в вихре белоснежного шелка. Черные кудри хлестали ее по лицу и плечам, но она не замечала этого. Она не видела сцены и зрителей. Она уже не слышала скрипок и флейт.
Девушка внимала иной музыке. Ее стройные ноги ступали меж звенящих во мраке струн. Струны эти сияли подобно хрусталю и сплетались друг с другом в сложном рисунке.
Девушка танцевала, словно высекала звуки из невидимого инструмента – взмахом рук, поворотом головы. Могучее течение мелодии подхватило Орфу, наполняя девушку силой, помогая той удержаться, не сбиться со сложного ритма и не упасть в изнеможении.
Танцовщица кружилась, словно во сне.
Одного за другим их окутала волна наслаждения, но только лишь для того, чтобы затем утянуть в сладкую пучину сновидений. Один за другим все пятеро жрецов, пресытившиеся и одурманенные яствами, вином и наркотическим дымом, удовлетворенные лишь сладострастным зрелищем да скупой прелюдией, откинулись на мягкие перины и провалились в сон.
Донас’ен небрежно убрал со своего бедра жреческую длань и уже хотел было подняться на ноги, но внезапно седобородый старец, что был хозяином башни, очнулся. Неожиданно ловко он схватил Донас’ена за волосы и, подмяв его под себя, с недюжинной силой придавил к полу.
– Эльфья сучка, – прошипел он, одной рукой держа наемника за горло, а второй быстро накинув на себя защитную ауру. Донас’ен захрипел и обмяк: враждебная магия душила его сильнее, чем толстые пальцы их гостеприимного хозяина. – За идиота меня держите… – Жрец обернулся к Леи и вскинул руку, рисуя в воздухе смертоносные пассы.
Но, вместо того чтобы, испугавшись, броситься бежать, наемница не двинулась с места. Она извлекла из волос шпильку – слишком длинную и широкую для обыкновенной шпильки, какими пользовались самторийские дамы, – и отмахнулась ею, словно кинжалом. Еще в Черном лесу Леи поняла, что для отражения магической атаки вовсе не нужен магический меч…
Не успели ее волосы, высвобожденные из прически, рассыпаться по плечам, как атакующая аура жреца истаяла, так и не достигнув цели.
– Не приближайся, – выдохнул старец, не сводя глаз с девушки. – Раздавлю… – Он схватил эльфа за горло обеими руками.
Одним прыжком Леи оказалась подле жреца. Затем уверенным движением вогнала шпильку-кинжал в скругленную поясницу священнослужителя. Тот даже не успел обернуться. Наемница нашла в сплетенных им нитях самый слабый узел и перерубила его по ходу удара.
Жрец замер, прерывисто сипя. Он не мог шелохнуться. Почти заботливо Леи помогла ему прилечь обратно на подушки, одновременно высвобождая напарника.
– Lumbalis – четвертый и пятый позвонки – испытывают наибольшую нагрузку, – ответила она на молчаливый вопрос, застывший в его расширенных глазах. – Но при этом менее всего защищены. Как видно, не только на физическом уровне. – Она улыбнулась. – Приятного тебе паралича…
Леи склонилась над Донас’еном, вслушиваясь в его дыхание.
– Моя волшебница, – слабо прошептал мужчина, не открывая глаз. – Какое славное представление ты устроила…
– Ты как? – спросила девушка.
– Жить буду. – Глубоко вдохнув, мужчина открыл глаза и, привстав на локтях, неожиданно поцеловал Леи в висок. – Спасибо тебе…
Девушка вздрогнула и нахмурилась. А эльф покрутил шеей и поднялся на ноги как ни в чем не бывало. Словно только что его не душили, а разминали. Он оправил платье и, слегка пошатываясь, приблизился к одной из портьер, закрывавших атласные стены. Легким движением руки Донас’ен откинул ткань в сторону, и Леи охнула.
Стена сверху донизу была увешана картинками, изображающими внутреннее строение людей и животных, и разнообразными медицинскими инструментами. Чего только тут не было: зажимы, расширители, стеклянные и металлические трубки, молоточки, ножницы и лезвия необычных форм.
Леи стало дурно. Как наяву, в ее памяти всплыл образ клиники-интерната, где прошла часть ее детства: медицинские справочники и энциклопедии, которые она так любила читать, кабинеты с оборудованием, куда запрещалось входить, отделение интенсивной терапии. Наемница тряхнула головой, сбрасывая наваждение. Это все в прошлом, довольно воспоминаний.
– Приступим, пока еще кто-нибудь не проснулся, – улыбаясь, подмигнул наемник. – Сделаем это их собственным оружием.
Леи подошла к металлическим предметам, не рассматривая их и не раздумывая долго, сняла со стены первый попавшийся нож с изогнутым лезвием. Эльф выбрал оружие на свой вкус. Оставив шторы открытыми, он склонился над первой жертвой и аккуратно, так, чтобы не запачкать кровью дорогое платье, перерезал жрецу горло. Леи, в свою очередь, сделала то же самое.
Уже через мгновение все было кончено. И все это на глазах у хозяина башни.
– Хочешь оставить его? – поинтересовался Донас’ен. – Не слишком ли жестоко? Он ведь еще может выжить…
– Но останется калекой, – добавила Леи. – Это ведь он – творец, создатель, демиург всего уродства?
– О да, – ответил эльф, внимательно наблюдая за девушкой.
– Что ж, – она задумалась. Чувства ее пришли в смятение, в голове было не лучше: врачи в стерильно-белых халатах, их аккуратные прически и пустые глаза, цветочный запах, затхлый подвал музея и приторный аромат дыма, которым дышали престарелые развратники ордена Единого. Она ощутила прилив ненависти, но вслух произнесла лишь:
– Пусть Единый решает, что делать с ним дальше… – И с этими словами она перерезала жрецу горло.
Донас’ен кивнул, улыбаясь:
– Все верно, милая.
Он подобрал с пола бесчувственную девушку, игрушку жрецов. Уложив ее на широкую кровать и заботливо прикрыв нагое тело простыней, он оставил в ее руках таинственный ключ. Затем наемник склонился над одним из убитых и снял с него белую накидку, открывая рыхлое тело и крохотные детородные органы под складками надутого живота.
– Когда-то этих людей объединило желание нести людям Свет Единого Источника, – проговорил наемник. – Но дух их оказался слаб. Почувствовав вкус силы, они желали все больше и больше. И болезнь связала их крепче прежнего… – Эльф аккуратно свернул одеяние тонким жгутом и закрепил его вокруг спины и рук жреца. Другой конец драпировки достался второму мертвецу. – Жрецы играли с жизненной силой, скручивая ее нити в неестественные формы…
– Да ты поэт, – усмехнулась Леи.
Поняв, что за самодельную «лестницу» затеял ее напарник, она последовала его примеру.
Закончив сплетать тела между собой, наемники вернулись к инструментам и аккуратными ровными буквами вырезали на упругих животах убиенных старцев короткие послания, обращенные к любому, кто пожелает повторить путь жрецов. Когда же с письменами было покончено, Донас’ен надежно закрепил начало лестницы с помощью кровати. И одного жреца за другим, словно ступень за ступенью, они вытолкали страшную «лестницу» в окно.
Единственное окно в башне выходило в сторону сада. Ночью сад окутывала тьма, однако днем, при свете солнца, вся их ужасающая конструкция будет доступна глазам горожан, жителям всех ближайших ступеней. Разумеется, человеческая лестница не обладала особенной прочностью и достигала некоторых верхушек плодовых деревьев, поэтому, не медля, наемники поспешили воспользоваться ею, чтобы поскорее покинуть место преступления.
Будто сплетая колдовскую паутину, танцовщица кружилась по сцене, завораживая зрителей. Сила, исходившая от девушки, передавалась музыкантам, и те продолжали играть, не зная устали. Ни они, ни опьяненные представлением зрители, ни сама танцовщица – никто из них не заметил отряд мужчин в белых сюрко и плащах со знаками солнца на спинах.
Солдаты ворвались в зал, приблизились к сцене. И только тогда музыка затихла, а зрители обратили внимание на новых гостей. Вперед выступил молодой жрец с голубыми глазами.
Увидев его, Орфа не смогла сдержать крика. Зажав руками рот, она с ужасом смотрела на жреца. Тем временем солдаты окружили ее плотным кольцом, не оставляя ни единого шанса на побег.
– Танцовщица Орфа Уом, – проговорил жрец громко и властно. – Бродячая артистка Орфа именем Единого обвиняется в колдовстве, наведении чар, причинении ущерба умам и душам зрителей! Схватить ее и заточить в темницу. – Дрейчьис злорадно ухмыльнулся и добавил: – До последующих судебных разбирательств.
Зрители зашумели, устремились из зала, словно стадо испуганных овец, ругаясь и толкая друг друга. Ошалевший Летодор рванулся было к сцене, но не смог противостоять толпе. Да и толку-то от него не было – перед Четвертой ступенью у него отобрали оружие.
Он видел, как на сцену выбежали Вирил, Поле и Филе, слышал, как за их спинами горько взвыла Бонита Уом. Ведьмак только и мог беспомощно наблюдать, как Орфу, словно красивую нарядную куклу, подхватили под руки и в окружении стражи потащили к выходу.
Замерев, но теперь от страха, у входа в театр застыл, прижимая к груди букет белых цветов, горбун Фро. Мимо мужчины спешили рассерженные и перепуганные горожане. И на мгновение близко-близко от него промелькнуло лицо осужденной танцовщицы, чью красоту не в силах была исказить даже гримаса отчаяния.
Оказавшись под защитой теней густо заросшего цветущими кустарниками сада, не обращая внимания на эльфа, девушка сорвала с себя платье и туфли. Нагая, она добралась до фляги с водой, прильнула к ней, напилась, а затем тщательно ополоснула все тело. Она пыталась смыть прикосновения, поцелуи и смердящее вожделение, которое словно разъедало ее кожу.
Броня единоцелостности продержалась почти до самого конца, но в последний момент распалась. И больше не было никакого толку от попыток припомнить спасительное умиротворение, вернуть хотя бы отблеск того света.
Джиа упала на колени. Ее стошнило выпитой водой прямо на нежные розовые бутоны.
«Я там, где должна быть, – напомнила себе наемница. – Я там, где нужна».
На душе у нее было грязно. А тело сотрясал озноб. Но медлить было нельзя. И она заставила тело подчиниться своей воле. Она сделала несколько плавных циклов дыхания, и, поборов тошноту, слабость и головокружение, уверенно поднялась на ноги.
К тому времени Донас’ен уже переоделся. Не проронив ни звука, он подал ей одежду. После едва осязаемого шелка и жестких туфель грубая ткань стеганой куртки, замшевые штаны и удобные сапоги показались Джиа самой восхитительной одеждой в мире. Приняв привычный образ, запахнувшись в плащ и спрятав лицо за высоким воротником, девушка немного пришла в себя.
Джиа и эльф вместе оставили розовый сад и белую башню, из окна которой свешивалась чудовищная лестница. Придерживаясь теней, они покинули Четвертую ступень. Теперь их путь лежал выше.