Обрученная с навью

— Эй, задыхашка, проснись! А то так и сгинешь в чужой памяти!

Ясия медленно возвращалась к жизни, против воли тёмных сил, вырываясь из-под власти Чернобога. Чья-то незримая воля тянула её из черного омута за нить, предопределенную судьбой.

Её собственное сознание отзывалось обрывками. Первыми нахлынули ощущения тяжести, непомерной, сковывающей конечности, словно к ним привязали свинцовые грузы. Тепло, смутное, почти призрачное, упорно боролось с ледяным оцепенением её кожи.

Вслед за тем накатила волна запахов: сырость, прель, пыль, и живительная горечь трав, врачующих душу и тело. Рассеивая сумрачный полог благовоний, пробивался тонкий, едва уловимый аромат топленого медвежьего жира.

Этот запах всегда оживал в памяти Ясии яркой картинкой из детства, четкой и осязаемой, несмотря на прошедшие годы. Дрожащими руками отец Лесьяр бережно втирал согревающий янтарный жир в её озябшую кожу. Его голос, хриплый от холода, звучал нежно-убаюкивающе: «Медведь в берлоге не знает стужи, так и ты, моя зайка, не поддашься холоду».

Сам же, промёрзший насквозь, словно изваяние изо льда, в тонкой рубахе, и словом не обмолвился о своих неудобствах. Не раздумывая, без страха, бросился он в ледяную бездну Валдайского озера, чтобы вытащить её, шести лет отроду, из-под коварного хрупкого льда.

Проморгавшись, Ясия словно заново училась видеть в призрачном полумраке комнаты. Глаза постепенно улавливали очертания комнаты, где вместо привычных источников света — лучин, в углах трепетали диковинные, светящиеся пятна — будто приютившиеся там россыпи заблудших светляков.

С затуманенным разумом Ясии чудилось, что бурая шкура, укрывающая её дышит, вздымается и опадает. Будто она очутилась во чреве живого, спящего медведя. Она ощутила прикосновение жёсткого, колючего меха, прошитого с изнанки грубой дерюгой. Шкура, казалось, обволакивала ее и успокаивала. И как ни странно, в этом грубом укрытии было тепло и уютно. Впервые за много лет, проснувшись, она не почувствовала мучительного озноба.

Взгляд Ясии с трудом выхватил из темноты потолок — жуткий, но в то же время захватывающий дух свод. Толстые, узловатые корни — щупальца исполинского древа — пронизывали толщу глины и земли, образуя тесное переплетение. Между ними покачивались знахарские запасы: крылья летучих мышей, когти хищных тварей, шляпки ядовитых поганок, светящиеся бледно-зелёным фосфором, пучки сухих трав в наузах и кости, туго скрученные в тесьму, покрытую непонятными символами.

Вся потусторонняя чаромуть утопала в седой паутине, сотканной из тысяч шелковистых нитей. В её глубине что-то шевелилось — может, пауки размером с ладонь, а может тени, обладающие собственной волей. Здесь всё дышало чарами — стены едва пульсировали, корни на потолке шевелились. Она попала в сердце Леса, в его сокровенную чащу, недоступную взору смертного.

Стены были испещрены грубо сколоченными полками, увитыми слоем земли и мха. На полках теснились склянки – десятки, может быть, сотни. Одни – из мутного стекла, наполненные мертвенно-зеленой жижей, в которой плавали выцветшие, белёсые глаза, глядящие в пустоту. Другие – из темного, почти непрозрачного стекла, содержали жидкость гуще крови, багровую и вязкую, где червеобразные тени извивались в толще, вызывая тошноту.

Ясия попыталась пошевелиться — и тут же задохнулась от боли, едва удержав крик в горле. Мышцы ныли и горели, словно кто-то натянул их до предела, превратив в звенящие тетивы, а кости мозжили так, будто их перемололи в жерновах, а затем наспех, небрежно собрали обратно.

Боль в ладони — острая, пульсирующая — возвращала ее в тот странный сон, где она, простая деревенская девка, вдруг превратилась в княжну. До этого самого мига сон не казался ей абсурдным, даже напротив — манил своей красотой. Но откуда могли взяться эти видения? В Южаньских землях она никогда не была, дальше родной деревни носа не казала. Только мать, бывало, сказывала ей, что она происходит от древнего княжеского рода Юженя. Но то — лишь сказки да предания глубокой старины, насчитывающие десять колен до её матери, Лады.

С дрожью она подняла руку и недоуменно посмотрела на ладонь, густо усыпанную тонкими иглами, словно ежик.

— Ой, проснулась, — промурлыкал сладкий, медовый женский голос. — С добрым утречком. А на это не смотри, то заморский чудодейственный метод лечения, иглоукалывание называется.

В нос Ясии ударил густой, дурманящий запах, исходивший из котла, стоявшего в самом центре лачуги. Массивный и надежный, он был выкован из толстой меди, покрытой зеленоватыми разводами окиси, свидетельствующими о столетней службе. Бронзовые заплаты тут и там подтверждали – за этим котлом заботливо ухаживали, продлевая его жизнь. Внутри клокотал густой отвар, окрашенный в ярко-красный цвет.

— Жива, она живая? — раздался хрипловатый голос Лешего, прозвучавший неожиданно близко, заставив её вздрогнуть. Хотя сидел он в самом дальнем, темном углу, чиня старый, прохудившийся лапоть, но глаза его, словно у рыси, хищно поблескивали в полутьме.

— Ты... зачем? — прошептала она, с трудом ворочая пересохшим языком. Голос звучал слабо и хрипло. Она хотела спросить, зачем он спас её, ведь не в природе нечисти подобное.

— А чтоб не окочурилась, — проворчал Леший, даже не взглянув на нее и не отрываясь от своей работы. — Мёртвых тут и без тебя хватает.

— Как будто то моя вина! — буркнула женщина по имени Жива и, плавно отделившись от тени, вышла из-за печи. Нижняя губа выпятилась, придав её лицу детскую обиду, и, подбоченившись, она бросила на мужа укоризненный взгляд.

Барышня била ключом жизненной силы. Кожа её светилась здоровьем, в каждом движении чувствовалась упругая мощь. Тяжелая коса, сплетенная из густых, цвета спелой ржи, волос, касалась пола. В ярких, как летнее небо, глазах, обрамленных темными ресницами, плясали озорные искры, выдавая неукротимый нрав. Одета она была просто: льняная рубаха с красной вязкой у ворота и сарафан, расцветающий живыми красками вышитых цветов. Каждый шаг был легок и уверен, словно она не шла, а летела по воздуху.

— Ну, конечно, не твоя, ясная ты моя зорюшка, — проворчал Леший, и в его скрипучем голосе дрожала терпкая покорность. — Выходит, что моя.

— Леший у нас грозный только на вид, а на самом деле... — Жива притворно нахмурилась, делая вид, что пытается вспомнить. — Боится даже утки! — и женщина расхохоталась, заливисто и искренне, так долго, что в конце концов захрюкала, вызвав недовольное ворчание Лешего. – Ворчит сегодня, потому что я со вчерашнего весь день над ним смеюсь.

— И совсем я не боюсь уток! — огрызнулся Леший, бросая в угол недоделанный лапоть, с которого свисали оборванные берестяные полоски. — Просто... не люблю, когда они так пристально смотрят! Эти... эти глаза, будто в душу заглядывают. Да и болезни от них всякие подхватить можно — то крякоту, будешь потом крякать вместо слов, а то и вовсе перьевую чесотку подцепишь — будешь потом чесаться, как блохастый пес! К тому же любят они щипаться и кусаться, а я не люблю никаких касаний, кроме разве что мха на бороде.

Жива подошла ближе к Ясии, и та почувствовала исходящий от неё запах свежескошенной травы и полевых цветов. Она присела на край её лежанки и внимательно осмотрела Ясию, приподняв её личико.

— Чесотку то? — фыркнула Живица. — Это ты у Кикиморы на болоте подцепил, а не от уток. А вот утиный сглаз — то, да... Бывает, глянут косо — и вот уже у тебя лапы перепончатые растут.

— Вот! Вот! — завопил Леший, обхватывая руки. — Ты сама подтверждаешь! А ещё говорят, если утка на тебя квакнет трижды — к ночи спина перьями покроется.

Живица лишь отмахнулась от его слов, продолжая улыбаться, а потом тихо добавила, глядя на Ясию:

— Сам он та еще утка, только перепуганная. Ты мне, дева, скажи, давно ли тебе сны снятся морочные?

Леший, услышав её, недовольно поморщился.

— Ох, Живица, опять ты за своё! Ну что ты к ней пристала? – проворчал Леший, с досадой глядя на Живу. — Не видишь, девке и так плохо? Дай хоть немного в себя прийти... — Потом, будто вспомнив что-то важное, он повернулся к Ясие и, почесав лоб, где раньше торчали сосульки, а теперь трепетались короткие, словно пшеничные колосья, волосы, спросил: 

— А кого ты во сне звала, Аннушку какую-то? Сестрица твоя? Только что-то не припомню, чтоб Лесьяр про неё сказывал...

Женщина лукаво улыбнулась, подмигивая мне одним глазом.

— Не знаю, — прошептала Ясия одними губами и снова рухнула на жесткую лежанку, обессиленная внезапным приступом слабости. Но едва отдышавшись, когда Леший подошёл ближе к ней, с новой силой воскликнула:

— Папенька мой... где он, Леший, скажи мне! — Она ухватила его за грубую руку, словно цепляясь за последнюю соломинку. — Ведь не убили его твои волки? Скажи... прошу тебя...

Леший, обычно отдергивающийся от любого прикосновения, на этот раз лишь неподвижно застыл, не выдернув её руки из своего захвата.

— Чур тебя, дитя, — прохрипел Леший, отворачиваясь, перед глазами его всплыло невыносимое зрелище. — Не береди ты мне душу... Не видел я его мёртвого тела... И не смог найти до сих пор. Видел только, как он стоял один против целой тьмы — рубил тех, кто ходит, но не дышит. Костяных воинов было... тьма, словно иголок в еловой лапе.

Он взглянул на неё лишь на миг, будто прочитал её мысли воскликнул:

— Вмешаться? Ох, дитятко... Да я бы всю чащу вырвал с корнями ради друга! Но не могу. Не могу я – связан древними законами крепче, чем цепями. Да и он, помня обиду, отмахнулся бы от моей помощи. Из-за той глупой ссоры — помнишь, Жива?

Последнее, что видел: его топор блеснул, как зимняя молния в моём лесу. Осветил на миг — его лицо в крови, мои кулаки, что сжались... да так и не разжались. А потом — тьма. Даже я, старый лесовик, ничего не разглядел...

Жива нежно положила руку на его плечо и произнесла:

— То, что мы тебя, Ясенька, спасаем — уже верх безрассудства! Нешто не понимаешь? Нам нельзя вмешиваться в дела смертных.

Леший затих, словно разом слова растеряв. В его глазах, обычно поблескивающих хитрым огоньком, плескалась теперь лишь глубокая, непроглядная тоска. И так тишина в бору дремучем крепка была, а тут и вовсе будто на плечи легла, придавила. Ясия ощущала, как в воздухе зрело напряжение, кожу её покалывало, словно перед неминучей грозой. 

Вдруг, из-под косматых бровей Лешего скатилась капля. Да не слеза то была, а диво дивное. Прозрачная, словно хрусталь горный, а густая, как смола сосновая. Капля по щеке Лешего, что корой древесной изборождена, покатилась, мокрый, блестящий след оставила. След тот, казалось, сиял слабым, изумрудным светом.

И Жива тут как тут – ловко ту каплю подхватила, в пузырек стеклянный, словно птицу в клетку, заточила. Бутылочка была старинной, из толстого зеленоватого стекла, с кривой горловиной и деревянной пробкой, обмотанной вощеной нитью. А после достала тряпицу Ясии, ту самую, где хранились ее самые ценные вещи, хранившие память о доме и надежду на счастливое грядущее. Аккуратно развязав узелок, она бережно переложила пузырек с каплей ближе к ножичку, осколку зеркала и гребню.