Обрученная с навью

Знакомый кошмар лишил тело возможности шевелиться. Ощущение, будто тонешь под толщей воды и вот-вот захлебнешься, охватывало с головой. Но вместо ледяной воды сгущались чужие воспоминания, липкие и тягучие, как дёготь. Они заливались в ноздри, забивали горло. Вязкая, обволакивающая память некой Анны. Это было похоже на падение в бездонный колодец, где в темноте мелькали призрачные видения чужой жизни. Сознание сопротивлялось, пыталось удержаться на поверхности, но сила, тянущая меня вниз, была слишком велика.

Внезапно в висках запульсировала боль, а в голове возникли обрывочные образы. Лица, пейзажи, звуки... всё это было чужим, незнакомым, но почему-то вызывало сильное эмоциональное потрясение. Мне показалось, что я теряю контроль над своим телом и разумом.

Я ощутила это, словно впервые пробудилась в собственном теле, остро чувствуя каждый его изгиб. И вот, роскошный, переливчатый муар из прохладного шёлка коснулся груди, очерчивая ее контуры. Он струился вниз, нежно обвивая бёдра. На свету шёлковая ткань переливалась всеми оттенками сизого и лилового – как вода в глубоком омуте перед надвигающейся бурею. Рукава ласкали руки прохладными струйками — точно пена вешнего паводка, игриво торопящегося размыть берега. А по подолу, словно живые, шли серебряными нитями волны, будто сама река Ужич, ласковая и своенравная, игриво лизала мои щиколотки бисерными брызгами.

Я сидела в отцовском седалище— массивном, вырезанном из черного морёного дуба и украшенном хищными див-грифонами с янтарными глазами. Оно стояло на небольшом возвышении, и только присмотревшись, можно было понять, что это трон. Не сказочно-золотой, а настоящий — строгий и солидный, стоящий в парадном зале под расписными сводами. Но на самом же деле был он скорее формальностью. В Юженьских землях серьезные дела решались редко — разве что споры, чье вино слаще или чья песня живее.

В отличие от угрюмого соседа — Сиверграда, у нас царило вечное веселье. Теплый ветер шевелил виноградные листья, а по утрам в княжеском саду находили то одного, то другого вельможу — мирно почивающего под кустом после вчерашних пиршеств.

Законы — и те, у нас были простые:

Не портить утехи и забавы — первое и главное правило.

Не жалеть диких кабанов, что разоряют виноградники — варить из них холодец.

Не обижать пчел — они священны и без них не будет меда для знаменитой юженьской медовухи.

Совет старейшин собирался раз в год в этом самом парадном зале. Но обычно уже к полудню важные мужи, осушив пару кувшинов, мирно засыпали. А самые стойкие доползали до пруда — купаться в одежде, распевая гимны Дажьбогу и Живе.

Богатство и процветание южных земель позволяли с легкостью решать любые внешние проблемы. Соседние страны и княжества, позарившись на их богатства, не раз пытались силой захватить их земли. Но юженьцы откупались от них, заваливая щедрыми дарами. Вскоре завоеватели понимали, что проще получить богатства мирным путем, чем воевать с южанами. Даже грозные пираты Алового моря, наводившие ужас на все окрестные земли, обходили стороной южные суда. Сам князь, желая избежать кровопролития, щедро угощал их вином и одаривал сокровищами.

В отличие от прочих жестких стульев в доме, трон обивали мягчайшим бархатом цвета спелой ежевики, набитым гусиным пухом — идеальным для долгих часов вышивания или чтения. В те редкие минуты, когда я могла забыть, что я княжна, и была просто Анной. И пока батюшка был в отъезде, можно было увлечься любимым делом в тишине.

Я никогда не стремилась занять это место по-настоящему. Власть и богатство? Пустые слова, от которых только начиналась изгага. Я подобно княгине нашей, матушке Веселине, предпочитавшей делам государственным гамак в тени виноградника да кубок охлажденного вина — полностью была равнодушна к царствованию.

Игла из серебра легко и быстро мелькала в моих длинных, аристократичных пальцах, творя замысловатый узор. Я не смотрела на пяльцы, не следила за ходом работы — руки сами помнили каждое движение. На полотне расцветал герб Юженя: могучий лев с дивной гривой на фоне лазурного неба. Глаза его сверкали двумя рубинами. Вокруг него вилась виноградная лоза с налитыми соком гроздьями и переплетались колосья пшеницы, отливающие червонным золотом.

В воздухе из окна лилась тихая музыка гуслей, кобзы и волынки, навевая тоску и смутное беспокойство. Мелодия была сложной, витиеватой, но я чувствовала, как отголоски её отзываются где-то глубоко внутри. Словно я слышала её уже не одну сотню раз. Подсознательно, в такт музыке, ножка, обутая в черевичек, слегка постукивала по дубовым плахам пола. Ритм был мне знаком, как биение собственного сердца.

Из окна светлицы открывался вид на княжеский, раскинувшийся во всей своей осени́нной красе. Листья на деревьях, казалось, вобрали в себя все краски уходящего лета: здесь красовались яшмовые, там пылали багрецовые, а кое-где поблескивали златые тона. Не просто листья — а полотна яхонтовые, висели на деревьях, трепеща на ветру. Казалось не деревья то, а диковинные жар-птицы распустили свои огненные крылья, готовые взмыть в небеса.

Трава под ногами давно уже не зеленела, а лежала мягким рыжим ковром опавших листьев, шуршащих под порывами ветра. Воздух был напоён пьянящим запахом спелых, наливных яблок и груш.

Взгляд мой скользнул вдоль стены по левую руку, где у резного дубового стола во всю ширь распростёрся огромный гобелен, изображающий сцену охоты отца — величественного князя Юрия Вешнего. Но больше мое внимание привлекал большой портрет, висевший чуть правее. Именно он цеплял взгляд, приковывая к себе внимание, словно завороженный. На холсте от заморского живописца, что доживал свой век в Южене, были изображены три княжеских дочери. Каждая из них, казалось, дышала жизнью, излучая свою неповторимую красоту и характер.

Зоряна, старшая, стояла прямо, гордо вскинув подбородок. Взгляд тёмных глаз властный и непреклонный. В ней чувствовалась сила, готовая сокрушить любого, кто посмеет ей перечить. Её черные волосы, туго заплетенные в косу, оттеняли смуглую кожу, напоминая о принадлежности к роду Юженьских. В тонких, но крепких пальцах она сжимала букет сабельника, словно узду непокорных вассалов. Платье из тёмно-фиолетового бархата напоминало ночное небо, украшенное вышивкой сверкающих звезд.

Анна, средняя сестра, держалась в стороне, словно Луна, что лишь робко отражает ослепительный свет Солнца. Зоряна, подобная божественному светилу, в своих мечтах желала, чтобы Анна всегда оставалась лишь бледным отражением, не способной затмить ее сияние.

Белокурые волосы, редкий признак для южан, доставшиеся ей в наследство от дальних предков, считались дурным предзнаменованием, знаком избранности или проклятия. В её больших голубых глазах, обычно покрытых поволокой печали, отражалось смирение. Но порой, когда никто не видел, в этих омутах вдруг вспыхивали искорки упрямства и решимости.

Она крепко сжимала в своих тонких пальцах колючий чертополох, словно черпая из его неприглядности защиту от внешнего мира. Казалось, эта нежная, хрупкая девушка нашла опору в самом колючем и неприступном растении. На ней было длинное платье простого покроя, но из тончайшего шёлка, вышитого серебряными нитями в виде месяца.

Милана, самая младшая из сестер, скромно улыбалась, опустив длинные ресницы. В её взгляде читалась нежность и детская наивность, словно она только-только прикоснулась к взрослой жизни. Озорные темные кудряшки, непослушные и живые, никак не хотели удержаться в косе, искусно плетенной с желтыми лилиями. Её лицо, словно персик, излучало тепло и уют. На ней было надето лёгкое платье из желтого шёлка, струящееся и воздушное, как летний ветерок.

— Мы были близкими сестрицами... пока не явился он, — мысль, словно раскалённое клеймо, болезненно впилась в сознание, обжигая и без того израненную душу. Пальцы, обычно послушные, вдруг дрогнули. Внезапно игла больно ужалила палец, и на белую ткань, с таким трудом вышиваемого герба, упала алая капля крови. Она расползлась уродливым пятном на золотой гриве льва.

В просторную светлицу ворвалась Зоряна, отбросив полог расшитого узорами дверного проема. Вслед за ней, робко переминаясь с ноги на ногу, вошла Милана, обремененная несколькими свертками с новыми тканями. Они только что вернулись с шумного торжища, где, как всегда, оставили немалую часть отцовского состояния. Князь-батюшка был снисходителен к их чрезмерной любви к роскоши, позволяя им потакать любым прихотям. Зоряна этому была как нельзя рада – её любимое занятие было демонстрировать свою власть и влияние. Особенно это касалось её голоса, говоря громко, чтобы её слышали не только в светлице, но и за её пределами, она старалась показать свою статусность.

— Смотрите-ка, наша искусница всё ещё за своим рукоделием, — с напускным равнодушием протянула Зоряна, бросая свертки на ближайший стол. Шелк и парча рассыпались, образуя яркий беспорядочный ковер. — Надеюсь, хоть что-то полезное из этого выйдет, а не как обычно...

Милана, сложив руки на груди, прижалась к стене, стараясь оставаться незамеченной. Её голос, обычно звонкий и мелодичный, стал едва слышным.

— Зоряна, ну зачем ты так? Анна очень старается, — прошептала она, но её слова потонули в громком голосе старшей сестры.

Зоряна, словно не замечая Милану, продолжала:

— Я вот думаю, Анна, чем ты вообще занимаешься целыми днями? Мы с Миланой хоть на торгу бываем, узнаём новости, мир смотрим, а ты всё тут сидишь, как затворница. Неужели Василию с тобой нескучно?

Зоряна нарочито повысила голос, словно желая, чтобы её услышали во всех уголках Юженьского княжества.

Она заметила алую каплю, расползающуюся по золотой гриве льва, словно ядовитый цветок, и цокнула языком, привлекая к себе внимание.

— Ну и растяпа! — с наигранным удивлением воскликнула Зоряна, подходя ближе к креслу. — Ты даже иглу держать не умеешь! Неужели Василию нравится такая... бесполезная? Только и умеешь, как нитки переводить, да кровь на княжеский герб проливать.

Зоряна сделала несколько шагов вперед, демонстративно обходя меня стороной, словно боялась запачкать подол своего нового платья, расшитого жемчугом. Милана, следовавшая за ней, робко переминалась с ноги на ногу, стараясь не смотреть мне в глаза. Она словно пряталась за спиной старшей сестры, надеясь остаться незамеченной.

— На трон уселась? Возомнила себя княгиней? — Зоряна лениво усмехнулась, едва заметно приподняв бровь и презрительно окинув взглядом высокое кресло. — Хотя, чего я спрашиваю... Кроме смазливой мордашки да умения нравиться, что ты умеешь?

Милана, словно очнувшись от наваждения, подошла ближе и опустилась рядом на колени, беря в свои мою руку. Голос её, обычно мягкий и нежный, сейчас звучал приторно-сладко и фальшиво. От былой искренности не осталось и следа.

— Не принимай близко к сердцу, милая, — шептала Милана, поглаживая мои пальцы. — Просто Зоряна немного устала. Она ведь так много сегодня сделала! Помогала выбирать лучшие ткани для твоего свадебного платья...

Но я видела ложь в её глазах, замечала суженные от страха зрачки, которые предательски бегали, избегая взгляда. Я понимала, какое изменение случилось с Миланой. Всегда такая невинная и добрая, теперь умалчивала, врала, прикрывая свою трусость показной заботой. И это враньё — самое противное, самое гнусное людское проявление, которое я ненавидела всей душой. Милана стала держаться Зоряны, поддакивая и поддерживая её во всем, считая её фигурой посильнее, чем я.

Зоряна, наблюдая за этой сценой, презрительно скривилась и закатила глаза.

— Ой, да брось, Мила. Не притворяйся такой доброй. Мы обе знаем, что эта безделушка ему скоро надоест. Правда, Анна? И что тогда ты будешь делать?

Назойливые, словно жужжащие мухи, слова Зоряны и лицемерный, змеиный шепот Миланы долго еще звучали в голове Анны, отравляя остатки покоя. Вечерняя молитва не принесла утешения, а лишь усилила чувство одиночества и бессилия. Когда последний луч солнца угас за горизонтом, уступив место багряным сумеркам, я приняла решение. Я не могла больше терпеть и испытывать муки предательства. Мне нужна была сила, чтобы защитить себя, чтобы доказать сестрам и Василию, чего я стою.

Я, словно тень, скользила по темным коридорам, прижимаясь к стенам, боясь быть замеченной даже собственным отражением. Каждый шаг давался с трудом, сердце бешено колотилось в груди, словно пыталось вырваться на свободу. Страх, сковывающий движения, постепенно отступал, уступая место холодной, безжалостной решимости.

Я знала расположение стражи, как свои пять пальцев. Долгие годы она наблюдала, изучала, вычисляла. Теперь, словно призрак, обходила их посты, используя потайные ходы и лазейки, известные лишь немногим. Княжеский терем, днем полный жизни и суеты, ночью превращался в лабиринт теней и секретов, где я чувствовала себя как дома.

Наконец, я достигла своей цели — старой, полуразрушенной часовни, одиноко стоявшей на самой окраине княжеского двора. Сквозь зияющие провалы в крыше и разбитые витражи проникал холодный лунный свет, озаряя пыльные стены. Здесь, в этом заброшенном месте, я собиралась призвать силы, способные изменить мою судьбу.

Я достала из-под платья небольшой серп, спрятанный там заранее. Лезвие его было покрыто письменами на древнем, забытом языке. Серп холодил кожу, словно прикосновение смерти.

Вдруг в полумраке часовни возникла тень, принявшая очертания женской фигуры с серебряными, пронзительными глазами, словно осколки лунного света. Это была Морана, Богиня Зимы и Смерти, явившаяся на мой зов. Её голос, тихий и леденящий, прозвучал в пустой часовне:

— Ты станешь сильной, Анна, — предостерегла она, — но забудешь, зачем тебе это нужно. Цена силы всегда высока.

Я, не раздумывая, согласилась. Отступать было поздно.

— Тогда возьми серп... И отдай мне свою боль, своё отчаяние, свою ненависть. — я решительно полоснула себе по ладони. Кровь не потекла, как положено, она мгновенно впитывалась в тени, поглощалась ими. Цветы, забытые в старых вазах, вмиг сморщились, их яркие лепестки пожухли и рассыпались пеплом.

Я почувствовала восторг, странный и пугающий. Как будто сама тьма проникла под кожу, обнимала ее изнутри, заполняя собой все существо, растворяясь в венах, околдовывая разум, стирая последние следы совести. Меня больше не тревожила злость, боль и обида. Все исчезло, выжженное каленным железом серпа. Меня охватила тихая, но всепоглощающая жажда мести. А месть, как принято, не подают на горячую голову.