Обрученная с навью

Тёмное известие окутало каждую избу деревни, словно морок. Сама матушка-природа услышала вести, и ужас отразился в её явлениях, доводя людей до потери разума пуще прежнего.Тучи, тёмные и непроглядные, саваном накрыли небосвод, не пропуская ни единого луча света. Деревья под влиянием агонии ветра, гнулись и ломались с жутким треском, словно кости. Ветки те сплетались в причудливые формы, напоминающие руки, тянущиеся к небу в отчаянной мольбе.

Люди бросились врассыпную, охваченной неистовой паникой. По дворам замелькали тени, застучали двери в избушках, с треском взвыли телеги, на которые спешно взгромождались сундуки, иконы и другая нехитрая утварь. Женщины с лицами, перекошенными от ужаса торопливо хватали детей, наспех закутывая их в тёплое тряпье. Кто хватал узлы с одеждой, глиняной посудой, кто судорожно запихивал в холщовые мешки краюхи чёрствого хлеба да горшки с драгоценной солью — последнее, что у них осталось. Куда бежать? Где искать спасения? На юг, в надежде найти приют в чужих землях? Но что ждёт там? Гостеприимство, кров или лишь участь челяди, бесправных слуг, коим не ведом покой?

В то время, как на улице воцарился настоящий хаос, в избе старосты, пропахшей кореньями и дымом очага, решался вопрос жизни и смерти. За длинным, покосившимся столом, сделанным из грубого, потемневшего от времени дерева, сидели старейшины деревни. На их лицах, будто иссечённых временем и пережитыми невзгодами, застыла тревога. Морщины, глубокие, как борозды на иссохшей земле, хранили в себе отпечатки особенно долгих лет. В дрожащих губах, в запавших глазах, сверкал страх, готовый вот-вот вырваться наружу. Однако же никто не смел нарушить тишину. Лишь потрескивание дров в очаге да тихий мышиный шорох под лавкой выдавали жизнь.

И только вобрал староста деревни воздуха в лёгкие, с готовностью слова вымолвить, тут же пробужденные от спячки старейшины взорвались жарким спором, перебивая друг друга.

— Куда бежать нам? Мор за нами, волки впереди. Куда ни кинь – всюду клин!

— Нужно решить, что делать с вещами. Бросать нельзя, а взять — не утащим. А то и пиши пропало – волки растащат, мародеры разграбят. Вернёмся — ничего не останется.

Голоса старейшин то повышались, то стихали, перебиваемые завыванием ветра за окнами и общим гулом отчаяния, доносящийся с улицы. Каждый предлагал свой вариант, но в конечном итоге, пришли к одной единственной мысли — бежать не менее опасно, чем встретить беду лицом к лицу.

— Сохраним деревню, — проскрипел староста, Дед Свирид, медленно теребя край своей вышитой рубахи. Глаза его, мутные от старости, блуждали по лицам остальных старейшин.

Антип Степаныч, кряжистый мужик с окладистой бородой, смерил его нетерпеливым взглядом:

— Дед, ты ближе к делу говори! Что нам делать-то? Людей успокаивать надо.

— Тихо ты, Антип, — одёрнул его старец Евлампий, нервно перебирая лестовку. — Негоже так со старшими. Тут думать надо, бога просить о милости. Может, деяния лихие навлекли на нас его гнев?

— Да какие у нас деяния-то? — громогласно пробасил Антип Степаныч, ударив кулаком по столу так, что зазвенела глиняная посуда. — Работаем от зари до зари, никого не трогаем... О себе-то я не думаю. Зерна в закромах — на долгие зимы вперед хватит. Но сердце кровью обливается за людей. Вот о ком я пекусь.

— Не гневись, Антип Степаныч, — тихо проговорил Дед Свирид, качая головой. — Лихие деяния у всех есть, да только вот, каких искупить... — он запнулся, словно не решаясь произнести вслух страшную мысль. — Помню, как отцы наши сказывали... а им их отцы... Есть давняя традиция у наших предков... Когда над землей нависала беда... они приносили жертву...

Его слова повисли в воздухе. Все взгляды обратились к нему.

— Жертву? — переспросил Евлампий, и в его голосе прозвенел неподдельный страх. — Да, как же это братцы, наша вера-то христианская...

— Да, только на землях осталась нечисть языческая, что заговаривает на мор и глад. И бороться с нею надо по их правилам, — Антип Степаныч, почесал бороду да начал сказ, а Дед Свирид, словно вторя ему, подкреплял слова сказателя своими воспоминаниями – ведь он, как самый старший из них, застал те времена.

Старая, как мир, традиция предков. Жертвоприношение... Не просто так в стародавние времена приносили дары богам и духам. Не только для того, чтобы урожай был щедрым, чтобы поля колосились золотом, а сады ломились от плодов. Не только для того, чтобы скот плодился и не болел, чтобы реки были полны рыбы, а леса – дичи. Жертвы приносили и для умиротворения стихий, чтобы не гневался Перун, метая молнии с небес, чтобы не бушевал Велес, поднимая волны на озерах, чтобы Макошь благословила на рождение здоровых детей.

Не иначе, как древнее проклятие пало на деревню Мáрево, на землю, оскверненную людской злобой и завистью. Навь, неупокоенный дух дремучего леса, про которого слагали леденящие душу легенды, требовал свою дань. Не золота и серебра жаждал он, не крови людской, что проливалась реками в междоусобных войнах, а чего-то большего, чего-то, что в мире мертвых не сыскать – любви, тепла человеческого, что греет душу даже в самый лютый мороз. Лишь отдав ему в невесты самую достойную деву, чистую душой и телом, можно было умилостивить грозного духа, задобрить его гнев и вернуть благоденствие на родную землю. Лишь тогда солнце снова засияет над домами, и дети будут расти в мире и радости.

— Неужто и вправду Навь любви требует? — прошептал Евлампий, в ужасе глядя на Деда Свирида. — Разве духам нужно сердце девичье?

— Видать, перевелись у нас девицы любящие, — проворчал Антип Степаныч, ковыряясь мизинцем в зубах, чтобы избавиться от остатков утреннего студня да ржаного хлеба, и бесцеремонно сплюнул на пол. — Все больше о нарядах, гуляньях думают, а не о муже да детях. Нет в них тепла, одна морока. Вот Навь и злится, видать, что любви настоящей не слыхал.

— Иль он не для тех целей девицу требует. Может, лакомится он, сердцами девичьими-то, — прохрипел Антип Степаныч, и тень ужаса легла на его грубое лицо.

Дед Свирид замолчал, лишь горестно качал головой, да теребил свою бороду. В его глазах плескалась печаль, словно в старом озере, заросшем тиной. Пока двое других мужей обдумывали план, как девицу избрать и выдать её за мертвеца.

— Мужи мудрые, — вдруг прохрипел он. — Нельзя девицу на заклание отдавать. Живы мы пока, а значит, и выход сыщем. Не Навь правит нами, а воля наша!

— Да, как же тут, иной выход сыскать, того и глядишь все помрём, — занервничал и затараторил старец духовный. — Не то от мора, не то от волков.

Весть о вече старейшин быстро разнеслась по деревне. Встревоженные жители, как стадо испуганных баранов, потянулись к избе старосты, моля о совете и помощи. Мудрый староста, Дед Свирид, седой как лунь, вышел на крыльцо и воздел руки к небу. Голос его, хоть и дрожал от старости, звучал твердо и властно:

— Люди добрые! — провозгласил он. — Беды пришли на нашу землю. Чтоб отвратить её, нужно нам вспомнить заветы предков. Лишь вы, собравшись всем миром, можете решить, как нам далее жить...

Закат сделался ещё мрачнее, заливая деревню багровым светом, когда отряд мужиков, с копьями да топорами наперевес, двинулся к лесу. В глазах их плясали искры гнева и решимости. Волки, осмелевшие от голода и безнаказанности, уже несколько месяцев терроризировали деревню, нападая на скот и пугая людей.

Лесьяр, отец Ясии, шагнул вперед, отделившись от толпы, его крепкая фигура выделялась среди других. Его руки, привыкшие к изматывающему труду и оружию, дрогнули, когда он подошел к дочери, обнял её крепко и поцеловал в лоб, покрытый прядями пшеничных волос.

— Зайчик ты мой серенький, — прошептал он, его голос, обычно звонкий и уверенный, сорвался, а глаза, цвета грозового неба, наполнились слезами, что блестели, как капли росы на утренней траве. Он не мог отвести взгляда от её испуганных глаз. — Береги мать да брата, будь умницей и ничего не бойся. Вернусь, знать, как луна дважды переменится, ты и не заметишь.

Он отстранился, вытер тыльной стороной ладони непрошенные слезы, и, глубоко вздохнув, повернулся. Его взгляд, полный любви, лишь на мгновение задержался на лице дочери, а затем он шагнул вперед и смешался с толпой мужиков, что медленно погружалась в багровые сумерки, оставив Ясию с тяжелым предчувствием, будто привязанным камнем на сердце.

— Батюшка... родненький мой, — шептала робко девушка, руки на грудь опуская, — воротись в избушку родную, а твой топор — всегда с тобой — пусть тебя хранит.

В избе старейшин воздух стал удушливым. Густой, едкий смог застилал всё вокруг, затмевая рассудок. Обезумевшие от страха маревцы были готовы на сделку со злым духом, лишь бы спастись от неминуемой гибели.

Староста деревни, кряхтя словно старый вол, тащащий непосильную ношу, объявил дрожащим голосом, что выбирать будут молодую, красивую да хозяйственную девушку, достойную стать невестой лесного духа.

И тут, словно сговорившись, несколько голосов, тихих поначалу, но с каждой секундой набирающих силу, выкрикнули одно имя, словно приговор: Ясия.

— А что, — заговорили бабы, словно галки, слетевшиеся на падаль, их лица, потемневшие от зависти, искривились в злорадных усмешках, — Ясия, дочь рыболова да охотника Лесьяра, чем не невеста для Нави? Девица она покладистая, послушная, от отца лесному ремеслу обученная. Может, и выживет в чаще дремучей. Будет травки всякие собирать, корешки копать, да духу лесному угождать. А нас от проклятья спасёт.

— Да и красотой её Навь прельстится, — поддакнула другая, злобно сверкая глазами, — Коса длинная, очи ясные, щеки алые... прямо картинка, а не девка. Точно угодит духу лесному.

— А ещё говорят, что и сердце у неё доброе, — добавила третья, словно подливая масла в огонь, — Старикам помогает, сиротам подаёт. Навь такое добро ценить должен.

— Да, что толковать-то? Ей уже осьмнадцатый годок, а она всё в девках. Хотя бы Навь её взял в женушки, а то совсем прокиснет тут, как брага негодная, — в насмешку фыркнула четвертая девица.

К тому же, не было на сборище семьи Лесьяра. Потому и легче было избрать их дочь. Некому было за неё заступиться, некому было слово сказать в её защиту. Сердце у баб кричало от злобы, жили в них давние обиды.

Не забыли они, как Ладу, мать Ясии, когда-то полюбил самый справный мужик на деревне, Милослав, да она предпочла ему Лесьяра, простого мужа. И не утихло в них затаившееся против неё чувство, словно тлеющий уголек, готовый в любой момент вспыхнуть пламенем. Не простили Ладе, что осмелилась не выбрать того, кого они считали ей достойным.

— Так что, решено! — провозгласила одна из баб, Агафья, что была толста да чванлива, словно гусыня на выгуле, да к тому же долгие годы таила обиду на Ладу, ведь любила Милослава. — Ясия Лесьярова, дочь рыболова да охотника, будет невестой Нави.

— Да! — поддержали остальные бабы, словно стая ворон, каркнувших в унисон. — Так и быть!

— А вы, — обратилась Агафья к присутствующим мужам, — что молчите? Аль слова не имеете?

Тут, старик Свирид, кашлянул так, что из горла вырвался хрип. Его впалые щеки затряслись. Он хотел было сказать что-то, но Агафья перебила его:

— Ты у нас самый мудрый, может, предложишь что получше, коль не нравится?

Он вздохнул, словно ему пришлось сделать титаническое усилие, чтобы вдохнуть этот тяжелый, пропитанный скрухою воздух. И, махнув рукой, словно сдаваясь, проскрипел:

— Коли так, коли выхода иного нет... Так тому и быть. Воля ваша. Отправим девицу. Душу неупокоенную умилостивит, да жизнь нашу исправит.