Обрученная с навью

Туман стелется

мглою студёной.

Земля окаянна

тьмой злокознённой.

Запах дыма и свежего хлеба щекотал ноздри, прогоняя остатки сна и напоминая о пустом желудке. Темнота давила на веки, словно комья мерзлой земли. Я зябко поежилась под грубым рядном. Стужа пробирала до костей, словно ледяные пальцы Мары касались кожи. Изба за ночь остыла, и не успела протопиться вновь. Дыхание взвилось белым облачком пара. Сквозь щели в бревенчатой стене едва пробивался тусклый свет берестянки, пляшущий на закопченной матице.

Взгляд блуждал по потолку, выискивая спасение от дурных мыслей и невольно зацепился за ажурную паутину, сплетённую пауком в углу избы. Мастер так искусно плел, что подивиться можно невесомому узору. А ведь я сама, сколько ни старалась освоить творчество, не могла достичь и малой толики подобной искусности. Сколько ни теряла надежды моя матушка научить ремеслу, все равно — из меня выходил неважный творец.

За паутиной, в красном углу стояла икона, что когда-то привезли наши предки с южных земель. Расписной лик прикрывал узорчатый рушник, вышитый с обережными знаками, ограждающий нашу семью от злых духов, что бродят в лесу по ночам.

Но, несмотря на все матушкины старания сберечь нас от злых духов, те всё равно пытались проникнуть в дом. В окно нагло заглядывал ворон, уставившись на меня своими чёрными, как смоль, очами. Ворочался бочками, пытаясь вглядеться в темень избушки, да верно выискивал что-то. Птица то посланник самого Чернобога. И по давним поверьям не сулила добра своим появленьем.

Сердце замерло от надрывного карканья темного вестника. Мёртвой хваткой вцепившись в рёбра, страх заставил волосы встать дыбом. По спине пробежал леденящий холодок, а руки мгновенно покрылись гусиной кожей. Я резко вскочила с постели, словно ошпаренная. И в тот же миг ледяная поверхность студеного пола обожгла мои ноги. От холода я инстинктивно впилась зубами в кожу запястья, сдерживая рвущийся наружу крик, чтобы не разбудить младшего брата. Вечор, пока на небе не явилась белая луна он просил меня сказки слагать и так увлёкся, что даже отказался идти на печь, уснул рядышком. Я склонилась над ним, погладила по спинке, проверяя, тепло ли ему, поплотнее завернула юхтой шерстяной и поцеловала в лобик. Сама наспех обернулась в вытертое рядно, да в него посильнее укуталась.

Хлеб оказался лишь обманом чувств, оставшимся после дремы. Печальное эхо ушедших дней. Его мы не пекли после того, как мороз сковал землю и высушил закрома. С тех пор приходилось укрощать свой аппетит и давить желание, будто непрошенную змею. Научиться терпеть и ждать, когда возникнет возможность наесться досыта.

Пытаясь унять бешено колотящееся сердце, я присела на лавку и залюбовалась, как матушка заботливо с печью маиться. Её лицо, освещенное рыжим огнем, казалось усталым, но глаза светились теплотой и любовью.

— Добро утро, доня, — прошептала она, ласково улыбнувшись. — Як спалось?

— Хорошо, — соврала я, стараясь проглотить ком в горле. Ночь выдалась тревожной. Мне чудилась странная музыка, доносившаяся из леса, словно кто-то играл на гуслях. Вместе с тем ветер мятежный выл, как стая волков, набатом разнося свои звуки.

Отец уже вовсю хлопотал во дворе. Слышался хруст снега под его тяжелыми шагами, приглушенные голоса и звяканье ведер. Зима, держала деревню в своих ледяных объятиях, вынуждала людей искать любые возможности для выживания. Они расчищали снег, чтобы добраться до последних запасов сена для захудалого скота. Проверяли ловушки на зверей и птиц. Отправлялись на реку или озеро ловить рыбу. Выходили в лес с луками, копьями и ружьями выслеживать дичь. Из рыбы варили уху — сытное и питательное блюдо на все времена. А также её подвешивали на матицу и сушили. Охота приносила не только мясо, но и меха — их использовали для одежды или обменивали на нужные вещи. Только в последнее время мужчины в лес не ходили, и нам, женщинам, о причинах того запрета не было ведомо.

Я подошла к кадке с водой, на поверхности которой плавал лёд. Когда руки опустились в неё, по телу пробежала дрожь, и на лице невольно отразилась судорожная гримаса. Мама подошла ко мне и ласково взяла моё лицо в свои теплые ладони. Её руки, загрубевшие от работы, но такие заботливые, пахли дымом и сушенными травами.

— Не мучайся, Ясия, — прошептала она. — Умойся теплой водой из ковша.

Я с благодарностью кивнула и омыла лицо. Вода принесла тепло моей кожей, но не смогла разогнать холод в душе. В груди, словно смола, застыло предчувствие грядущей беды. И как бы я не старалась отсеять мутные мысли, они возвращались, напоминая о недобрых предзнаменованиях.

После умывания мама усадила меня на лавку и начала распускать мою толстую косу. «Коса — дар небес, в ней сокрыта великая сила рода» — так утверждала она. Длинные, русые волосы струились, спадая на плечи. Мама проводила по ним гребнем медленно и бережно, словно распутывая нити судьбы. Её руки были поистине золотыми. Благодаря её уходу и заботе мои волосы стали самыми длинными и красивыми во всей деревне.

— Начинаются святки, — сказала она, глядя на меня печальными глазами. — Раньше устраивали колядки: ряженые бегали по деревне, пели песни, да гадали. Весело людям было...

Я кивнула, вспоминая сказы бабушки о тех временах, переданные ей её бабушкой. О ярких кострах, громких песнях, шумных играх и всеобщем веселье. Сейчас в деревне царили лишь тишина и мрак.

— Сейчас не до праздников, — вздохнула мама. — Нужно думать о том, как пережить зиму. Да и боги разгневаются, если мы будем веселиться в такое тяжелое время.

После мы с мамой принялись за прядение и ткачество. Веретено мерно жужжало в её руках, превращая грубую шерсть в тонкую нить. Я смотрела на её ловкие пальцы и пыталась повторить её движения, но у меня получалось не так быстро и умело.

— Учись, доня, — говорила мама. — Пригодится в жизни. Будешь себе приданое готовить.

Я улыбнулась, представив себя невестой. На голове красовался кокошник, словно царственная тиара, расшитый бисером и лентами. Очелье, украшенное самородками, сверкало и переливалось на свету, а по бокам колыхались рясны из речного жемчуга. Наряд на мне пышный – парчовый сарафан макового цвета, щедро декорированный золотой нитью с изображениями васильков да ромашек, павлинов да соколов, с несколькими понёвами. Рукава ниспадали каскадом, прикрывая кисти рук. Поверх сарафана — душегреечка, мехом соболя отороченная. На ножках — сапожки загляденье. И тянется муж ко мне для поцелуя славного, первого. Крепкие руки обхватили мою талию, заставляя сердце биться быстрее. Повеяло от него свежестью морозного леса, а губы его, как ягоды рябины спелой, приблизились ко мне...

— Ясенька! Доня! — голос мамы вырвал меня из мечтаний, словно с теплой печи в ледяную купель. — Одевайся скорее, на площадь нужно идти. Нечего витать в облаках!

В миг видение растаяло, словно дымка, оставив после себя лишь легкий румянец на моих щеках.

Площадь встретила нас видом горестным. Дома покосились вокруг, солома крыш почернела, окна слепыми глазницами смотрели на мир. Давно она бездыханна, извечной метелью заметенная. Лишь кое-где виднелись одинокие фигуры, закутанные в рваные тулупы, залатанные платки да мурмолки. Ветер срывал с покосившихся лавок остатки обветшалых тканей, бросая их в снежную круговерть.

В некоторых местах, укрытых от ветра за полуразрушенными стенами, теплились подобия прилавков. Торговцы предлагали скудный скарб — жалкие остатки. Вялые овощи, почерневшие от мороза, горстка сушенных грибов, пожухлая крупа, засахарившийся медок, но даже это было нам не по карману. Голод грыз изнутри, как мышь зерно, заставляя меня все чаще вспоминать о теплом хлебе, который не так давно доводилось видеть во сне.

Лица купцов были изрезаны морщинами, словно борозды на пашне, не приветом, а злобой дышали. Съежившись от холода, сгорбились подле своих прилавков, надеясь на редкого покупателя. Видно, у каждого своё горе за плечами, да страх в сердце поселился. Пожилая женщина, закутанная в старый платок, стояла, опершись на костыль, и шептала молитву богам, ушедшим с этих мест, пытаясь отгородить себя от всякой беды. Рядом с ней, тощий мужчина, с осунувшимся лицом и дрожащими руками, пытался успокоить плачущего, оголодавшего ребенка.

— Нам нужно купить немного соли, — тихо сказала мама, вырывая меня из оцепенения. Её голос звучал так же безжизненно, как и окружающий пейзаж.

Мы медленно пробирались сквозь людскую толчею, стараясь не привлекать к себе внимания, выискивая торговца солью. Его лицо сталось землистого цвета, а глаза безучастно смотрели в пустоту. Жизнь не пощадила его и надежду последнюю отняла — его дочь пропала в лихой Вересень. С тех пор он был на грани яви и нави. Лишь брёл он на площадь каждый день, подгоняемый ворчливой женой, которая не давала ему покоя.

— Сколько выменяешь? — спросила мама, протягивая ему кусок нашей лучшей ткани.

Торговец молча взвесил её на своей ладони и взамен отсыпал нам немного соли в старый мешочек. Этого едва ли хватило бы на неделю, но выбора у нас не было.

Все вокруг, казалось, замерло в ожидании. Шепот на площади прекратился. И в этот миг, словно из ниоткуда, на площадь ворвался запыхавшийся мужчина. Он был одет в простую, выцветшую одежду, а лицо его было бледным, как полотно. Его глаза безумно метались по толпе.

— Гонец! — закричал кто-то, привлекая к нему внимание.

Мужчина подбежал к старосте деревни, стоявшему в окружении нескольких самых уважаемых жителей.

— Откуда весть, гонец? — спросил его старик, нахмурив брови.

Гонец, тяжело дыша, прохрипел:

— Беда... мор в соседних деревнях. — прохрипел он, — Люди умирают... целыми семьями.

В его голосе звучал ужас, от которого мороз пробежал по коже. Толпа замерла, словно статуи, скованные страхом.

— Мор? — повторил кто-то, и этот вопрос повис в воздухе, словно приговор.

В глазах людей застыл ледяной ужас. Все прекрасно знали, что мор, подобно ненасытному зверю, приходит внезапно и уносит жизни, не щадя ни старых, ни малых.

Гонец, дрожа всем телом, продолжал:

— В Пожнях... половина дворов осиротела... В Березняке... мор людей как траву скосил.

Его слова, ударами тяжелого молота разбивали остатки надежды в сердцах собравшихся. Толпа загудела, как встревоженный улей. Одни в голос зарыдали, другие шептали молитвы, а кто-то просто стоял в оцепенении, не в силах вымолвить ни слова. Беда уже охватила две деревни по соседству с нашей. И безо всякой грамоты было ясно: скоро она доберётся и до нас.

Гонец, собрав остатки сил, добавил:

— Волки в нашем лесу всё чаще воют по ночам, бегают стаями и истребляют скот. Ходят слухи, что скоро доберутся... и до людей.

После этих слов ужас достиг своего апогея. Люди начали метаться, словно загнанные звери. Площадь наполнилась стонами и причитаниями. Все, казалось, разом потеряли рассудок. Мама, побледнев, схватила меня за руку, сжимая её так сильно, что у меня заболели пальцы. В её глазах я увидела отчаяние и страх, которые отражались и в моей душе. Над деревней нависла тень смерти, холодная и безжалостная, как сама зима.

Пока паника и отчаяние захлёстывали площадь, из толпы выступил мужчина, рослый и здравый, с широкими плечами и решительным взглядом. Его лицо, обветренное и румяное, выражало уверенность и силу.

— Эй, горемыки! — прогремел его голос, перекрывая общий шум. — Что раскисли? Ай-да в лес волков ловить! Переловим их всех, одной напастью убавится!

Толпа замерла, устремив на него взгляды, полные недоверия.

— А с мором решим, — продолжал мужчина, — не боитесь! Вытерпим, выстоим! Уж сколько терпели! Не впервой нам горести переживать!

Но, несмотря на ободрительные слова мужчины, страх продолжал витать в воздухе. Я, отделившись от мамы, случайно встретила своих испуганных подруг. Они бросились ко мне, обняв меня крепко-крепко.

— Мой батюшка... — сквозь слезы проговорила одна из них, — тоже пойдёт... говорит, долг у него такой.

Я почувствовала, как сердце сжалось. Моему отцу суждено было разделить судьбу храбрых. Но чудилось мне, что лесная чаща скрывала не только звериные клыки. Ведь не волчий то промысел — песни слагать.