Обрученная с навью

Вечор стелил по земле сумеречный покров, словно тенётное покрывало над дремлющими избами. Морозная горечь хвои смешивалась с привкусом медной крови на обветренных  губах. Несколько хрупких девиц, крадучись, пробирались к старой баньке на краю веси. И хотя ступали они осторожно, едва дыша, сизый снег под валенками предательски хрустел. В такую пору гулять строго-настрого запрещалось — особенно после того, как волки разбрелись по всему лесу. Но то была особая необходимость. Нужно было оставить тяжкие думы об отцах и братьях, пусть даже ценой новых страхов.

Избушка стояла покосившаяся, словно старуха, уставшая от жизни, и принадлежала давно почившей бабке Прасковье. Никто ей толком не пользовался, разве что мужики кости грели после охоты. 

Дверь приоткрылась на скрипучей петле, словно девиц пропуская, и из черного провала внутрь потянуло запахом старой золы и сырости. Внутри было темно и жутко, пока самая ловкая из девок не зажгла лучину, что меж брёвен воткнута была. Свет задрожал, отбрасывая на стены кривые тени диковинные, похожие на пляшущих духов. 

— Ну что, начнем ворожбу? — прошептала Дивея, сердечно прижимая к груди старинное зеркало в резной оправе. Это зеркало принадлежало ее покойной бабушке, и, по слухам, было магической силой наделено. 

Ясия на эту затею неохотно согласилась. Ей вовсе не нужны были эти одурьные гадания на женихов. Мысли её все о батюшке в чащобе лесной были. Но любушки настаивали хоть малость развеяться, дабы с ума вскоре не сойти. 

— А не застукает ли нас кто? — встревожилась Марианна, заглядывая в окошко мутное да в лес густой. Деревья в нём — будто черти рогатые, так и пугали видом зловещим.

— Не бойся, Марианнушка, — успокоила ее Ясия. — Все взрослые сейчас на вече, гадают, что делать с бедами, что над деревней нависли. Не до нас им.

— Чего боятся в бане, любушки, так это банника. Прислушайтесь-ка. — Дивея вдруг сжала запястья подруг, заставив их вздрогнуть. — Ни шороха мышиного, ни скрипа половиц. Даже банник  — и тот сгинул. А нечисть не уходит просто так... она сбегает, если что страшнее появилось.

Ясия ощутила, как волосы на затылке медленно поднимаются. А сырые промерзлые доски под ногами словно к земле неведомой силой потянули.

Марианна фыркнула и ткнула пальцем Дивее в лоб, отчего та нелепо шлепнулась на пол.

— Ой, баламутка! — закатила глаза Марианна. — Тебе же и Кощей мерещится, и русалки подо льдом Сиверги. Ты всему, что шепчут, веришь?

Дивея не ответила. Она молча опустилась на корточки, расставляя принесённые сокровища: зеркало дивное, свечу оплывшую и гребень старинный из жёлтой кости с вытертыми зубьями. Руки её двигались уверенно, будто кто-то водил ими вместо неё. Глаза дивейные блестели неестественным блеском, будто отражая не лунный свет, а какие-то иные, нездешние огни.

— Говорят, если в полночь глянешь в зеркало, суженного своего увидишь, — таинственным голосом баяла Дивея, очи девичьи к подруженькам обращая.

— А я слыхала, что нужно гребень под подушку в новом спальном месте класть, — Марианна своё вплетала, коей по душе больше сказки, нежели правдивые гадания. Она снисходительно улыбалась, наблюдая за подругами. Её бледные пальцы перебирали край платка – туда-сюда, туда-сюда – словно отсчитывали минуты до рассвета.

— Ой, а давайте все способы попробуем! — с радостью предложила Дивея, которой не терпелось узнать свою судьбу.

Уселись они в тесный круг на теплый шерстянок платок, зажгли свечу, и ее неровный свет вырвал из темноты их лица — то бледные, то золотистые, будто вырезанные из старого воска.

— На, глянь, — Дивея вдруг сунула зеркало подруге, первой боясь взглянуть, — может, твой суженый объявится...

Марианна отпрянула, будто змею поднесли.

— Дуреха, что ли? — вырвалось у неё, а голос вдруг сорвался в хрип. — Меня на это не подписывай. Грех на душу брать не хочу. Я судьбу свою и без зеркал знаю.

Дивея пожала плечами, и сама поднесла зеркало к лицу, вглядываясь в его мутную от дыхания, словно затянутую дымкой, поверхность.

— Вижу, вижу! — прошептала она, и голос ее дрожал, как пламя свечи. – Там кто-то есть... высокий такой...

— А власы каковы? — спросила Марианна, подперев щеку ладонью. В ее глазах читалась скука, но пальцы все же сжали край платка чуть крепче.

— Светлые. А очи... как лазурь небесная...

— Дык это ж Ярополк! — хихикнула Ясия, и смешок ее прозвучал слишком громко в звенящей тишине. 

— Ага. Ты его в каждом отражении высматриваешь, даже в луже, — поддакнула Марианна, платок из рук высвобождая, и тот медленно сполз на заиндевевшие половицы. — Хоть бы раз что-то новое... 

Дивея тотчас нахмурилась. Ярополк был самым завидным женихом в деревне — все девки о нём вздыхали. Высокий, плечистый, с руками, привыкшими к тяжёлой работе. Летом, когда он рубил дрова, мышцы играли под загорелой кожей, а зимой он лихо управлялся с санями, весело звеня бубенцами и катая деревенских девчат.Только Дивея замечала одно — Ярополк как-то особенно на Ясию засматривается, а то жгло её изнутри, как раскалённый уголь.

— И чего лыбишься, аль завидно? — прищурилась Дивея, от зеркала отрываясь. — Может, то и не Ярополк вовсе, а кто во сто крат краше! Может, ко мне сам князь пожалует, да меня за тридевять земель увезёт!

Тут девчонки рассмеялись пуще прежнего. Нет, кого-кого, а князей в глухой деревне точно не ждали. Надулась Дивея, раскраснелась вся, словно маков цвет.

— Дак чего вы, как кобылы, заржали? — обиженно буркнула она. — Аль я недостойна князя? Али личиком не вышла?

— Да кто ж спорит, Дивея! — попыталась смягчить ситуацию Марианна. — Ты у нас красавица первая. Только князья-то по столицам сидят, им до наших девок дела нет. Ты лучше на Ярополка глаз положи, он хлопец видный, работящий, не пьет, не гуляет... Что еще девке для счастья надо?

Дивея презрительно скривилась.

— Да что вы все про этого Ярополка! — воскликнула она. — Будто свет клином на нем сошелся! Мне и получше сыщется! Я еще такого жениха себе найду, что вы от зависти лопнете!

— Ой, Дивея, не неси околесицу! — засмеялась Марианна. — Где ж ты его найдешь, этого жениха? Не в лесу же с волками знакомиться...

— А вот и найду! — упрямо твердила Дивея. — Может, он сам ко мне приедет! С заморскими дарами, в мехах да бархате...

— Да брось ты! – легонько подколола Ясия. — Так и просидишь у окошка, князя дожидаясь, а счастье-то вот оно, рядом...

Дивея злобно зыркнула на подругу. В её глазах, обычно лучистых и веселых, сейчас плескалась неприкрытая ярость.

— Да что ты понимаешь, — процедила она сквозь зубы. — Я, в отличие от тебя, малым не собираюсь довольствоваться. Я достойна большего, и я это получу!

С этими словами Дивея резко вскочила и начала торопливо собираться. Сначала накинула на плечи шушун, затем поневу, расшитую узорами, быстро обернула вокруг бедер. Поверх поневы надела опашень, подбитую лисьим мехом. На ноги натянула лапти, обмотав их онучами, чтоб не замерзнуть. Голову повязала теплым платком, оставив лишь часть лица открытой.

— Ну и сидите тут, — злобно бросила Дивея, натягивая на руки рукавицы. — А я пойду, свое счастье искать! Может, мне и вправду князь навстречу попадется... Или леший какой богатый!

С этими словами Дивея выскочила из бани, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась труха, а свеча в миг затухла. Ясия и Марианна молча переглянулись. Повисла неловкая тишина. 

Марианна первая вздохнула.

— Ну вот, опять мы поссорились, — пробормотала она. — Может, и нам пора идти? Что-то мне здесь не по себе стало...

— Да, наверное, ты права, — согласилась Ясия. — К тому же, и мне пора домой. Мать, наверное, волнуется.

Марианна быстро собрала свои вещи и, попрощавшись с Ясией, ушла, оставив подругу одну в темной баньке. Ясия еще немного посидела в тишине, глядя на мерцающее пламя лучины. За единый день пережить довелось с подружиями разлад, гонца с лихими вестями, разлуку с отцом, что по волчьему следу ушел, да ночную колыбель, ужас в сердце вселяющую. И усталость вмиг навалилась на плечи. Она поежилась, чувствуя, как мороз пробирается сквозь щели в стенах баньки. Лучина испускала последние вздохи, и тени сгущались. В печи догорали последние поленья, роняя искры в безмолвную тьму.

— Надобно бежать отсюда, — пронеслось в голове Ясии. — Матушка сердечная, небось, места себе не находит.

С тяжким вздохом поднялась она на ноги, накинула на плечи шушуну свою, куцую, да плотнее запахнула ее, стараясь хоть немного тепла удержать. Взяла в руки лучину умирающую и тихонько двинулась к двери.

Вдруг, она услышала тихий шорох за ней... Ясия вздрогнула, лучину вперед выставила, словно сулицу острую. И в дверях баньки появился Ярополк, как из тумана возник.

— Ярополк? Ты что здесь делаешь? — голос Ясии дрогнул от внезапной настороженности. Ее пальцы непроизвольно сжали край одежды.

— Волновался за тебя, Ясия, — промолвил он, смущенно переминаясь с ноги на ногу. — Дивея про Кощея баяла, вот и не спалось что-то... Удумал, что вам, девицам, в праздник гадать возжелается, вышел на улицу, а по дороге Марианну встретил, она и сказала, что ты здесь.

Он нервно усмехнулся своим мыслям, рукавицей шапку поправил. Ясия опустила тотчас очи. Приятно ей было, что Ярополк о ней радеет, да совестно — только ведь с любушками своими из-за него повздорила. А стоило ли оно того?

— Все хорошо, — сказала она. — Так, повздорили... из-за пустяков.

Ярополк подошел ближе и сел рядом с ней на бревно. Смотрел на нее долго и внимательно, не отрывая глаз.

— Ясия, — сказал он тихо, — Эти волки — не простые то звери, понимаешь?

— Что ты имеешь в виду?

— Сердце чует — нечисть то. Волколаки, что ли... Или еще какая погань лесная. Слыхал от гонца, что людей раскидывало, по частям собирали. Да что я тебе сказываю! — спохватился Ярополк, покраснев. — Баю тут всякое. Пугаю, а ты не слушай.

Ясия поежилась. Не любезны ей были речи о нежити. Особенно, когда там за границей деревни её батюшка с топором наперевес шёл и мог с нею столкнуться.

Ярополк помолчал, а потом добавил, глядя Ясии прямо в очи:

— Тебе нельзя здесь оставаться. Ты слишком дорога мне, чтобы лихо какое тебя коснулось.

Ясия зарделась еще пуще прежнего.

— Что ты такое говоришь? — прошептала она, едва слышно.

Ярополк вздохнул тяжко.

— Не умею я слова красивые говорить, — отвечал он, — Да только чувствую, что должен тебя сберечь. Хочу, чтобы ты рядом была. Всегда.

Не молвил он прямо о женитьбе, но в речах его звучала такая надежда, такая искренность, что сердце девичье не могло ее не уловить. Да только не откликалось оно на речи пылкие, а туже внутри узел затягивался – стыд перед подругой, что сердцем к Ярополку льнула и что убежала, имя его услышав. Словно признала себя воровкой, укравшей чужое счастье.

Ярополк, не заметив смятения Ясии, продолжал говорить о грядущем. Но слова его долетали до нее словно сквозь пелену. Ей хотелось лишь одного — бежать, скрыться, исчезнуть, чтобы не видеть ни его взгляда, ни его смущенной улыбки. Но ноги словно приросли к земле. И она молча слушала, как Ярополк говорил о своих чувствах, которые она к нему никогда не испытывала.

Он наклонился и, словно извиняясь за смелость, тихо коснулся ее щеки губами. Ярополк понимал, что их встреча в баньке — поступок, выходящий за рамки дозволенного, но тревога за Ясию пересиливала всякие приличия.

— Я спасу тебя, — прошептал он. — Что бы ни случилось...

С этими словами Ярополк вышел из баньки, оставив Ясию в полном смятении. Молодец, понимая, что, коли кто их увидит, им не сдобровать, поспешил в ночи раствориться. Но следил он зорко за каждым шагом девушки, словно сокол за перепелкой, оберегая ее путь к родному дому. И заметила то Дивея, из оконца своего. И боль змеей лютой сердце ее сжала, душу горечью отравив.

Ясия, словно приговоренная, вернулась в свою избу. Каждое движение давалось с трудом, словно путы на ногах держали. Мать, Лада, встретила её у порога с заплаканными глазами, покрасневшими. Она лишь крепко прижала Ясию к себе, так сильно, что та почувствовала, как кости матери хрустнули. Но слов не проронила. Что тут скажешь, когда слова бессильны?

Брат, Микулка, меньшой, дитя лет шести от роду, заладил одно и то же, словно сорока трещотка: «Где Батька? Батька мой, батька...» Он цеплялся за подол матери, теребил её юбку и смотрел на нее своими большими, полными слез глазами. Лада лишь отворачивалась, не в силах выдержать этот взгляд. Лесьяра не было уже несколько часов. Время тянулось мучительно медленно, словно кто-то нарочно растягивал его, смакуя их горе.

Ночь черной пеленой на деревню опустилась, словно морок, разум застилающий. Все казалось зыбким, нереальным, словно происходящее — лишь страшный сон. Ветер завывал в щелях избы, и вой тот проникал в самую душу, усиливая чувство тревоги.

Лада молча уложила детей на полати, укрыла домотканым одеялом, вышитым петухами алыми — оберег от злых духов. Сама же села у печи, подперев щеку ладонью, и начала шептать слова тихие, едва слышные, обращенные не то к Богу, не то к мужу своему, что уже бился с хищным зверьём в чаще лесной.

Ясия долго не могла уснуть. В голове ее крутились обрывки речей, испуганные лица односельчан, слова матери. Слезы жгучие текли по щекам, словно ручьи горькие, не принося облегчения. Чувствовала себя она совершенно беспомощной, словно ладья хрупкая в море бушующем.

И когда месяц ясный возник на горизонте, вспомнила она, что забрала вещи Дивеи из баньки. Зеркальце да гребень расписной лежали на скамье, будто напоминая о разладе с подругой. Решив вернуть их завтра же, Ясия убрала вещицы подальше от глаз.

Но любопытство взяло верх. Взяв в руки зеркальце, девица заглянула в него, надеясь увидеть лишь свое отражение. Но увидела нечто иное.

В глубине зеркала возник силуэт в сумрачной епанче, скрывающей лик. Лишь очертания фигуры виднелись в мутном стекле. Лицо незнакомца было опущено, словно он спал. Но внезапно силуэт поднял голову, и веки его распахнулись. Иссиня-яркий свет, словно два кусочка застывшего льда, пронзили Ясию насквозь. Где-то под рёбрами резко сжалось, будто невидимый кулак схватил её за внутренности и дёрнул вниз.

Рука дрогнула, пальцы разжались, и зеркальце выскользнуло, упав на пол с оглушительным звоном. Разлетелось на мелкие осколки, рассыпав по полу искры потустороннего света.

Вздрогнув от резкого звона, Лада вмиг проснулась и, встревоженная, подбежала к Ясии. Увидела осколки зеркала, разбросанные по полу, и лицо дочери, белее полотна, ахнула.

— Что сталось, доченька? — испуганно спросила Лада, беря Ясию за плечи. — Что за шум среди ночи?

Ясия молчала, не в силах вымолвить ни слова. Лишь дрожала всем телом. Лада, не дожидаясь ответа, принялась собирать осколки зеркала, стараясь не порезаться.

— Ох, беда-то какая, — причитала она, глядя на разбитое зеркальце. — Зеркало то видать Дивейное, зело дорогое было... и сердцу, и кошельку. Память то какая...

Вздохнула Лада тяжко, поднимая последний самый крупный осколок. Прижала его к груди, словно оберег.

— Не к добру это, маменька? — спросила она дрожащим голосом. — Говорят, зеркало разбилось — к семи годам горя...

Лада обняла дочь крепко, прижимая к себе.

— Ну что ты, глупая, — прошептала она, гладя Ясию по голове. — То все бабкины сказки, чтобы страху нагнать. Зеркало — всего лишь вещь. Да, дорогая, но главное, чтобы с тобой все хорошо было. А остальное — приложится. Переживем. Вместе переживем.

Лада отстранилась и, вытерев слезы с лица Ясии, добавила:

— Ну-ка, улыбнись! Нечего слезы лить. Лучше ложись спать. Утро вечера мудренее. А я сейчас все уберу и тоже лягу. Все будет хорошо, доня. Верь мне... Все наладится.

Ясия послушно легла на лежанку, рядном укрываясь, да сна нет. Все мерещились осколки зеркальные, свет синий да взгляд стеклянный, колючий. То ли морок какой привиделся, то ли маета злая морочила.

— Как там отец? Что с ним сталось? Героически бьётся с волками кровожадными, нас защищая? — эти мысль также терзали ее, не давая покоя.

Яркая картина представилась ей в голове: отец ее, Лесьяр, могучий, как дуб, с топориком в руках, отважно сражающийся с кровожадным волком. Он всегда был сильным, храбрым, способным защитить их от любой беды. Но в памяти всплыла и другая картина — бледное лицо гонца, его испуганные глаза, страшные слова...

— Нет, нет, нужно верить в лучшее, — мысленно перебила себя Ясия. — Отец сильный, он справится. Он вернется. Обязательно вернется.

С трудом отогнав навязчивые мысли, Ясия попыталась сосредоточиться на дыхании, успокоить сердце. И усталость взяла свое. Веки стали тяжелеть, а сознание, словно в туман погружаясь, начало ускользать. И Ясия провалилась в сон, беспокойный и тревожный...