Игра: Месть Фартуны

Сцена произошедшего растрогала многих. Немногие смогли сдержать слёзы. Такемичи всё плакала и плакала, прижимая к себе мёртвое тело, которое никак не хотела отпускать. Её пальцы уже онемели от холода, впиваясь в ткань его окровавленного костюма, но она не чувствовала этого. Она не чувствовала ничего, кроме разверзшейся внутри бездны.

Чуть погодя, Такемичи почувствовала прикосновение к своей руке. Что-то холодное, холоднее, чем кожа Изаны. Она подумала, что это, возможно, её собственное сознание начинает давать сбои, рисуя ей то, чего нет. Но прикосновение повторилось. Открыв заплаканные глаза, она увидела, как большая пушинка, кружась в медленном танце, опускается на землю и сразу тает, оставляя лишь мокрый след на асфальте. Подняв голову к небу, она увидела, что начинается самый настоящий снегопад. Крупные хлопья сыпались с небес, укрывая землю белым саваном, стирая кровь, стирая следы бойни, стирая реальность.

И это напомнило ей о том самом дне.

– Изана, ты тоже видишь это? – дрожа, она попыталась улыбнуться. Губы не слушались, тряслись вместе с подбородком. – Мы ведь оба любим, когда снег валит хлопьями... – он никогда не говорил этого вслух, но она знала. Она всегда знала о нём чуть больше, чем он готов был показать. – На нашем первом свидании было также... Мы с тобой настолько долго гуляли на улице в снегопад и валялись в снегу, что замёрзли и пошли все мокрые греться в кафе... Ты мне ещё в тот же день подарил тёплую шапку и варежки, на подобии кролика, чтобы я не замерзала, потому что у меня всегда холодные руки... А до этого ты мне свой шарфик отдал по такой же причине, хотя сам немного замерзал после этого...

Такемичи вспоминала всё хорошее, что Изана для неё сделал. Каждую мелочь. Каждый взгляд. Каждое прикосновение. Он всегда заботился о ней. Всегда.

– Ты всегда заботился обо мне, а я, как дура, поняла это слишком поздно...

– Это не так, Хана! – Какучо опустился рядом с ней на колени, не обращая внимания на холод, на снег. Он тоже плакал. Плакал так, как не плакал никогда в жизни. Потеряв часть себя. Потеряв того, кто был для него больше, чем братом. Потеряв смысл жизни. – Лишь благодаря тебе он стал счастливым. Я никогда не видел его таким, каким он был с тобой. Никогда. Ты подарила ему то, чего у него никогда не было. Семью... Любовь... И надежду...

Такемичи не отводила взгляда от неба. Снежинки падали на её лицо, таяли на щеках, смешиваясь со слезами. И тогда Какучо заметил то, что заставило его сердце сжаться ещё сильнее. Свет в её глазах погас. Совсем. Они стали мутными и пустыми, в них больше не бушевал тот океан жизни, который он видел раньше. Они превратились в засохшую голубую гуашь. В них не было ничего. Ни боли, ни отчаяния, ни надежды. Только пустота.

– Свастоны и Поднебесье, слушайте внимательно! Война окончена! – объявил глава Свастонов, обращаясь ко всем присутствующим. Его голос разнёсся эхом по пустырю. – Все взяли руки в ноги и ушли отсюда! Я останусь! Живо! Это приказ!

Крик Майки заставил девушку вздрогнуть, она рассеянно огляделась, словно только что вернувшись из другого мира. Мира, где Изана был жив. Мира, где они строили планы. Мира, которого больше не существовало.

– Поднебесье! – её голос прозвучал неожиданно громко в морозном воздухе. Она сама не узнала этот голос. Чужой. Пустой. Механический. – Уходите.

Люди, услышав приказ, развернулись и, подбирая раненых, начали уходить. Стоны, шорох одежд, приглушённые команды – всё это звучало где-то далеко, словно за стеклом.

– Майки, тоже уходи, – сказала ему девушка, опустившая взгляд на Изану. Её пальцы гладили его волосы, заправляли пряди за уши. – Мы останемся...

Мучо, Мочидзуки, Шион и братья Хайтани. Они все захотели остаться, чтобы принять на себя ответственность за смерть своего Короля и его действия. Они встали полукругом, заслоняя собой тело Изаны и Такемичи.

– Такеми... – Майки не хотел оставлять её здесь. Он сделал шаг вперёд, но Дракен положил руку ему на плечо, останавливая.

– Мне нужна медицинская помощь, – она говорила не только о своём плече, которое до сих пор кровоточило, пропитывая пальто. Ран как раз вовремя подошёл к ним и придержал девушку, у которой очень резко не осталось сил. Она покачнулась, и только его руки удержали её от падения. – Со мной всё будет в порядке... – уверяла она его. А затем их общий взгляд упал на до сих пор валяющегося на земле Кисаки.

Тот дёрнулся от испуга и собирался бежать, но его спас несущийся на байке Ханма. Но им это не помогло, откуда-то раздался выстрел и это была не Такемичи. Ведь её пистолет всё ещё лежал у ног Изаны. Мотоцикл перевернулся, как и Ханма с Кисаки на нём.

– Что происходит? – задались вопросом парни, наблюдая за тем, как двое парней теперь ползали по земле.

– Майки, уходи. Кисаки не сбежать. Пора платить по счетам, – и в этот же момент раздался следующий выстрел. Кисаки умер, получив пулевое ранение.

«Спасибо тебе, папа...» – сказала про себя Такемичи, окончательно расслабляясь в руках Рана.

– Хана! – Ран держал её, пока та медленно начинала закрывать глаза...

{Пользователь персонажа Кисаки умер... Вы можете продолжить игру...}

«Вот и пришёл конец финальной части... А я осталась ни с чем...» – Такемичи прикрыла глаза, слыша звук сирены скорой помощи и полиции.

* * *

А на следующий день Ханагаки открыла свои безжизненные глаза уже в больнице. Всё её тело очередной раз было покрыто слоем бинтов, пока рядом на стуле сидел её отец. Она пробыла в коме три дня, прежде чем открыть глаза.

Первые несколько дней после выхода из комы она почти не разговаривала. Медсёстры заходили, меняли капельницы, проверяли показатели, а она просто смотрела в одну точку. Ей могли задать вопрос, и только через минуту она медленно поворачивала голову, словно только что осознав, что к ней обращаются. Взгляд её был мутным, отсутствующим.

Физические раны заживали. Сломанные рёбра, простреленное плечо, многочисленные гематомы – всё это было делом времени. Врачи говорили, что организм молодой, справится. Но настоящая боль гнездилась глубже. Гораздо глубже.

На третий день её пребывания в сознании, когда она уже могла сидеть в кровати и даже самостоятельно есть, в палату вошли двое: лечащий врач-травматолог и незнакомый пожилой мужчина в очках, с усталым, но внимательным взглядом.

– Ханагаки, – начал травматолог осторожно. – Как вы себя чувствуете?

Она перевела на него взгляд. Медленно. Пусто.

– Холодно, – ответила она. Это было первое слово, которое она произнесла за пять дней.

Врачи переглянулись.

– Мы хотим провести несколько тестов, – сказал пожилой мужчина. – Меня зовут доктор Ямамото, я психиатр. То, что вы пережили... это очень серьёзная травма. Не только физическая. Нам нужно убедиться, что ваш разум справляется.

Такемичи снова уставилась в стену. Она не справлялась. Она знала это. Но говорить об этом не было сил.

Начались долгие часы терапии. Сначала простые тесты: назвать дату, вспомнить, что было вчера, описать свои чувства. Потом сложнее: вопросы о том дне, об Изане, о том, что она чувствует сейчас. Она отвечала односложно, механически, словно робот. Ей прописали таблетки. Много таблеток. От депрессии, от тревожности, от бессонницы, от навязчивых мыслей. От всего сразу. Они делали мысли вязкими, как патока, а сны – пустыми и чёрными. Но холод не уходил. Холод оставался.

Диагноз, который поставил доктор Ямамото, звучал как приговор: острое посттравматическое стрессовое расстройство, осложнённое тяжёлой депрессией, психогенной амнезией и диссоциативными эпизодами. Простыми словами: её разум, не в силах переварить случившееся, начал защищаться, отключая эмоции, стирая воспоминания, создавая внутри неё пустоту.

Иногда, среди ночи, медсёстры слышали, как она разговаривает. Не с ними. С пустотой. С Изаной. Она спрашивала у него, холодно ли ему там, на небесах. Проклинала его за то, что он её бросил. Иногда она смеялась, вспоминая что-то, известное только им двоим. А иногда просто плакала – тихо, беззвучно, глядя в темноту за окном.

* * *

Восемнадцатое марта...

Прошло больше трёх недель с того дня, как не стало Изаны. Такемичи медленно, очень медленно шла на поправку. Физические раны заживали, хотя душевные оставались открытыми. Она уже могла ходить по палате, хотя всё ещё сильно уставала. Аппетит не вернулся, но она хотя бы перестала отказываться от еды.

В тот день она проснулась от тянущей боли внизу живота. Сначала не придала значения – подумала, что это последствия травм или просто организм восстанавливается. Но боль усиливалась, становясь схваткообразной.

Когда она встала с кровати, чтобы дойти до туалета, то почувствовала влагу. Посмотрела вниз и увидела кровь на своих пижамных штанах. Много крови.

Она замерла на мгновение, глядя на красное пятно, расползающееся по ткани. Потом ноги подкосились, и она осела на пол, прижимая руки к животу. Боль была не физической. Физическая боль была ничем по сравнению с тем, что творилось внутри. Она не знала, что это значит, но навыком почувствовала страдания неизвестного, а тело

давало ей соответствующую боль. Будто она на тот момент чувствовала смерть своего собственного тела.

Медсестра, вошедшая в палату через несколько минут, застала её сидящей на полу в луже крови, с абсолютно пустым взглядом, устремлённым в одну точку.

– Ханагаки-чан! – закричала медсестра, бросаясь к ней.

Началась суета. Такемичи переложили на каталку, повезли по коридору. Потолок плыл перед глазами, сменяясь яркими лампами. Она не сопротивлялась, не задавала вопросов. Она просто смотрела в потолок и чувствовала, как от неё в стоаданиях уходит что-то важное.

* * *

Девятнадцатое марта, утро...

Такемичи очнулась в той же палате. Было утро, за окном всё ещё лежал снег, хотя уже начал подтаивать. Она чувствовала себя опустошённой. Не только эмоционально – физически. Внизу живота была пустота. Не боль, а именно пустота. Словно что-то важное ушло навсегда.

Рядом с кроватью сидел отец. Его лицо было пепельно-серым, под глазами залегли тени. Он держал её за руку и, кажется, не спал всю ночь.

– Такемичи... – голос его дрогнул, когда он увидел, что она открыла глаза. – Дочка...

Она смотрела на него пустыми глазами и ждала. Она ещё не знала, что случилось, но по его лицу догадывалась – ничего хорошего.

– Вчера у тебя было сильное кровотечение, – начал Итан, сжимая её руку. – Врачи сделали всё возможное. Они провели обследование и обнаружили... – он запнулся, сглатывая ком. – Ты была беременна, Такемичи. Совсем маленький срок. Около четырёх недель.

Тишина. Абсолютная, мёртвая тишина. И  каждое последующее слово давалось ему с трудом.

– Врачи говорят, что на таком сроке женщина часто даже не знает о беременности. Всё происходит на уровне организма, но внешних признаков ещё нет. Понимаешь? Ты не могла знать.

Такемичи смотрела на него и не моргала. Четыре недели назад... Это была та ночь. Та самая ночь, когда они с Изаной впервые стали по-настоящему близки. Ночь с двадцатого на двадцать первое февраля. То тепло. Та нежность.

– Организм не выдержал, – голос отца срывался, но он заставлял себя говорить. – Травмы, которые ты получила двадцать второго февраля... Твоё тело было в критическом состоянии. Кровопотеря, шок, множественные повреждения... – он замолчал, вытирая слёзы. – На таком раннем сроке беременность очень уязвима. Любой сильный стресс, любая серьёзная травма может её прервать. Он мог случиться в любой момент после того, что ты пережила. Организм держался, как м плод, но просто не смог сохранить то, что начало зарождаться.

Такемичи моргнула. Раз. Другой. Медленно, очень медленно её рука опустилась на живот. Пусто. Там, где четыре недели назад зародилась новая жизнь, частичка их с Изаной чувств, теперь было пусто. Она даже не знала. Она носила под сердцем их ребёнка целых четыре недели и не знала. А он погиб. Погиб, потому что её тело не выдержало того ада, через которое она прошла.

Тишина длилась бесконечно долго. Секунды растягивались в часы. Итан боялся дышать, глядя на застывшую дочь.

А потом она издала звук.

Это не был крик. Это был тихий, сдавленный вой, похожий на скулёж раненого зверя. Звук, который невозможно описать словами. Звук чистой, абсолютной, всепоглощающей боли. Она согнулась пополам, насколько позволяли раны, обхватила себя руками и замерла так, сотрясаясь в беззвучных рыданиях. Из её горла вырывались только эти ужасные, душераздирающие звуки – нечеловеческие, первобытные.

Итан тут же оказался рядом, обнимая её, прижимая к себе, гладя по волосам, шепча что-то бессвязное, успокаивающее. Но она его не чувствовала. Она не чувствовала ничего, кроме ледяной пустоты внутри, которая теперь стала ещё больше. Которая разорвала её на части и заполнила всё собой.

У неё был ребёнок. У неё была частичка Изаны. Маленькая жизнь, которая четыре недели росла внутри неё. И эта жизнь погибла. Погибла, потому что мир оказался слишком жестоким.

– Он даже не знал... – прошептала она сквозь рыдания. – Он ушёл, даже не узнав...

Итан только крепче прижал её к себе, чувствуя, как его собственное сердце разрывается от боли за дочь.

Этой ночью медсёстры дежурили у её палаты по очереди. Такемичи не спала. Она сидела на кровати, обхватив колени руками, и раскачивалась вперёд-назад. Иногда она шевелила губами, беззвучно разговаривая с кем-то. Иногда гладила свой живот. Иногда просто смотрела в стену. А утром она снова перестала есть.

* * *

Март, месяц ожидания...

Прошли ещё недели. Такемичи похудела ещё сильнее. Ей ставили капельницы с питательным раствором, потому что самостоятельно она отказывалась принимать пищу. На все уговоры медсестёр и отца она реагировала одинаково – пустым взглядом и молчанием. Иногда она кивала и даже брала ложку, но через минуту ложка падала обратно в тарелку, а она снова смотрела в окно, где за стеклом всё ещё лежал снег.

Доктор Ямамото проводил с ней сеансы почти каждый день. Он пробовал разные подходы: разговоры, арт-терапию, даже гипноз. Результат был минимальным. Такемичи отвечала на вопросы, выполняла задания, но делала это механически, без души, без жизни.

– У неё классический случай диссоциации, – объяснял он Итану в коридоре. – Её личность словно разделилась. Часть её, та, которая чувствует боль и страдает, заблокирована глубоко внутри. Снаружи осталась только оболочка. Она функционирует, но не живёт. Это защитный механизм психики. Если бы она позволила себе чувствовать всё это в полную силу... – он покачал головой. – Она могла бы не выдержать.

– Что нам делать? – Итан выглядел постаревшим лет на десять.

– Ждать. Работать. Давать ей лекарства. И надеяться, что время и поддержка близких помогут ей вернуться. Но... – доктор замолчал, подбирая слова. – Будьте готовы к тому, что прежней ваша дочь уже не будет никогда. Такие травмы не проходят бесследно.

Тем временем за стенами больницы шло масштабное расследование. Бойня двадцать второго февраля, в которой участвовали две крупнейшие банды Токио, не могла остаться незамеченной. Полиция работала круглосуточно, допрашивая свидетелей, собирая доказательства, распутывая клубок преступных связей. Тела погибших – а их было немало – стали вещественными доказательствами. Их нельзя было хоронить до окончания следственных действий.

Итан Браун, используя свои связи, каждый день пытался ускорить процесс. Он хотел, чтобы его дочь могла попрощаться с любимым. Чтобы эта пытка неизвестностью закончилась. Но бюрократическая машина работала медленно.

Раз в несколько дней к Такемичи приходили следователи. Она отвечала на их вопросы тем же пустым голосом, глядя в стену. Её показания записывали, зачитывали, давали подписывать. Она подписывала, не читая. Ей было всё равно.

Единственное, что выводило её из этого оцепенения – были вести о парнях из Поднебесья. Когда отец сообщил ей, что пятеро из верхушки арестованы и скоро над ними должен состояться суд, она впервые за долгое время проявила эмоцию. Она сжала руки в кулаки.

– Их посадят? – спросила она. Голос охрип от долгого молчания.

– Им грозит от пяти до десяти лет, – ответил отец. – Но я сделаю всё, чтобы срок был минимальным. Они не были прямыми исполнителями. И они защищали тебя. Это смягчающее обстоятельство.

– А я?

– Ты – жертва обстоятельств, Такемичи. У меня хорошие адвокаты. И показания свидетелей. Ты не сядешь. Обещаю.

Она кивнула и снова уставилась в окно. За стеклом всё ещё лежал снег, напоминая ей о том дне. О той ночи. О всём, что она потеряла.

* * *

Двадцатое марта...

Прошёл почти месяц с того дня, как не стало Изаны. Месяц с того дня, когда она потеряла всё. Наконец расследование подошло к концу. Тела погибших разрешили забрать для похорон.

Итан Браун вошёл в палату дочери с бумагами в руках. Он выглядел уставшим, но в глазах появилась надежда.

– Такемичи, – сказал он осторожно. – Завтра похороны Эмы. А через четыре дня... через четыре дня мы сможем похоронить Изану.

Она медленно повернула голову и посмотрела на него. В её глазах впервые за долгое время мелькнуло что-то похожее на жизнь.

– Я поеду, – сказала она. Это был не вопрос. Это было утверждение.

Врачи снова были против. Доктор Ямамото настаивал на том, что это может спровоцировать срыв. Но Такемичи смотрела на него своими пустыми глазами и повторяла:

– Я должна попрощаться.

Она смотрела так долго и так пусто, что врач сдался. Он поставил условие: рядом с ней постоянно должен быть кто-то из близких, и при первых признаках истерики её нужно увозить. Такемичи кивнула. Она согласна была на что угодно, лишь бы увидеть их. Хотя бы мёртвых. Хотя бы в гробу.

* * *

День похорон Эмы выдался серым и промозглым. Мелкий, противный дождь моросил с самого утра, делая воздух тяжёлым и влажным. Казалось, сама природа оплакивала девочку с солнечной улыбкой, которой больше никогда не суждено улыбнуться.

Такемичи привезли на машине отца. Она надела чёрные брюки и свободную чёрную рубашку, скрывающую бинты. Поверх – чёрное пальто, которое болталось на ней, как на вешалке, потому что за месяц она похудела настолько, что вся одежда висела мешком. Двигалась она скованно, словно каждое движение причиняло боль. Что, в общем-то, было правдой: рёбра ещё не срослись до конца, плечо ныло при каждом вздохе.

Её лицо, исхудавшее и бледное, заострилось. Скулы выступали так остро, что, казалось, можно порезаться. Под глазами залегли синие тени, которые не скрывал даже тонкий слой тонального крема, который отец попросил нанести сопровождающую медсестру. Она теребила колечко Изаны на безымянном пальце левой руки. Металл уже нагрелся от её тепла, но внутри, под ним, всё равно было холодно. Рядом на соседнем пальце тускло поблёскивало обручальное кольцо её матери – единственная память о ней, которую она никогда не снимала.

Рядом с её кулоном четырёхлистного клевера теперь был и тот самый медальон Изаны, внутри которого спрятаны две фотографии. Там, где он вместе с ней и там, где они вместе с Какучо. Такемичи смотрела на эти фотографии и просто грустила, а так же очень скучала.

В поминальном зале было много людей. Дальние родственники, одноклассники, Свастоны. Все в чёрном. Все с печальными лицами. Мансаку Сано и Майки сидели в первом ряду. Майки выглядел так, словно не спал несколько суток. Под глазами такие же тени, как у Такемичи. Взгляд такой же пустой.

Такемичи опустошённо смотрела на портрет Эмы. Гул голосов, запах ладана и хризантем – всё это давило на неё, смешивалось с болью в рёбрах и пустотой в груди. Она не чувствовала ничего, кроме холодной тяжести, которая, казалось, придавила её к скамье и не давала дышать.

И после того как священник закончил, первым, кто решился попрощаться с ней был Дракен. Сегодня он впервые распустил свои волосы, что не осталось незамеченным. Казалось, будто это какая-то очень важная деталь, которую Дракен не мог упустить из виду. Будто то было показателем его открытости в чувствах и серьёзности.

Немного посидев, он развернулся лицом к Мансаку Сано, привлекая внимание старика к себе.

– Я любил Эму... Прошу прощения... – он поклонился, прикасаясь лбом к татами. От его слов сердце Такемичи снова вздрогнуло, а тело начало дрожать. Из пустых глаз покатились блестящие струйки, разбивающиеся о её руки, что сжали ткань брюк. – Я не смог её защитить...

В его словах Такемичи видела саму себя. Она тоже не смогла защитить того, кого любила всем своим сердцем.

– Такемичи, – Хината обняла плачущую девушку, начиная плакать сама. Это продолжалось на протяжении нескольких часов. Такемичи тоже сказала парочку слов, прежде чем покинуть прощальный зал.

Она подошла к гробу, поправила цветы. Эма лежала в белом платье, с уложенными волосами, с этим своим вечным спокойствием на лице.

– Прощай, Эма, – прошептала она. – Там, где ты сейчас... там тепло? Передай ему... передай, что я скоро приду.

Она развернулась и вышла, чувствуя, что ещё немного – и она упадёт.

* * *

Двадцать четвёртое марта...

Похороны Изаны состоялись через четыре дня после похорон Эмы.

Этот день встретил их ледяным, колючим ветром и низким, свинцовым небом. Ветра не было слышно только в стенах храма, но его завывания за окнами создавали траурную музыку, от которой мороз пробирал до костей. Такемичи сидела на скамье и слушала этот ветер, чувствуя, как он перекликается с пустотой внутри неё.

В храме собрались лишь избранные: Поднебесье под конвоем, Свастоны и семья Ханагаки. Полицейские стояли у входа, их дыхание вырывалось облачками пара в холодном воздухе. Пятеро парней из верхушки Поднебесья сидели в первом ряду, их руки были скованы наручниками, прикрытыми чёрными платками. Они смотрели на портрет своего Короля и сохраняли безумное спокойствие.

Такемичи снова была в чёрном. В руках она держала переноску с маленьким белым котёнком, которого перед самыми похоронами передали ей браться Хайтани. «Чтобы не скучала», – сказал Риндо, и в его глазах стояла грусть. Она сразу подумала это у беоому чуду имя и назвала котёнка Юки. В честь их любимого снегопада.

Прежде чем началась церемония, Такемичи поднялась со своего места и подошла к гробу. Все замерли, наблюдая за ней. Она открыла крышку.

Изана лежал в восстановленном костюме Поднебесья. Кто-то постарался привести его в порядок: зашил прорехи, отчистил кровь. Он выглядел чужим и неестественно спокойным. Слишком мёртвым.

– Прости, что снова беспокою тебя, – прошептала она, извиняясь перед мёртвым. Достала из принесённого с собой пакета белый шарф, который сама же связала для него. – Под землёй будет холодно, так что он должен тебя немного согреть, – она аккуратно обмотала шарф вокруг его тонкой смуглой шеи, не затягивая слишком сильно, как тот любил их носить.

Когда всё было сделано, она на последок поцеловала того в лоб. Её губы вздрогнули, когда почувствовали холод, а не тепло от загорелой кожи, которая всегда пахла солнцем.

– Я буду скучать по тебе... – она закрыла гроб, а затем, заложив волосы за уши, села на своё место, что находилось сбоку от остальных.

Когда все заняли свои места, первым вышел прощаться Какучо. Он говорил долго. О том, как они познакомились в детдоме. О том, как Изана всегда защищал его, хотя сам был младше. О том, как они мечтали создать семью – настоящую, свою собственную. О том, как Изана нашёл эту семью в Такемичи. К концу его речи в зале не осталось ни одного человека с сухими глазами.

Потом вышли остальные из Поднебесья. Ран, Риндо, Шион, Мочи, Мучо. Говорили коротко, но каждое слово било в самое сердце.

Майки, выйдя вперёд, долго молчал, глядя на портрет Изаны.

– Когда-то Шиничиро спросил у меня: «Что будет, если у тебя появиться ещё один брат, Манджиро?» Тогда я ещё не знал, о ком говорил Шиничиро. Но как оказалось, речь шла о тебе, Изана... – Майки говорил от себя чисто и душевно. – Знаешь, что я ему тогда ответил?... – он затягивал, будто и правда ждал, что тот у него спросит. – Я сказал, что буду любить его... Так что ты для меня брат, Изана. Даже если ты сам так не думаешь, для меня ты останешься ещё одним старшим братом.

Такемичи будто чувствовала ту любовь, с которой Майки с ним разговаривал, будто и правда обращался к члену своей семьи.

– Прости меня, Такеми. Если бы я с самого начала поверил в то, что Кисаки стоит за всем этим, то ничего бы этого не произошло, – Майки виновато поклонился, перед этим развернувшись к ней лицом.

– Не волнуйся об этом больше, Майки... Лишь благодаря стечению этих обстоятельств я и смогла встретить Изану. Так что, несмотря на все трудности, я благодарна тебе за это... – Такемичи не принимала этих извинений. Ведь её путь пересекся с путём Изаны лишь потому, что путь был именно таким. – И мне кажется, что главная ошибка Шиничиро была в том, что он не рассказал Изане правду сразу. Ему с самого начала стоило понимать, что Изана был брошенным ребёнком, который хотел внимание и заботу семьи. Это слишком трудно объяснять, но Шиничиро немного прокололся, начиная заботиться об Изане неправильно...

Майки выслушал мнение Такемичи по этому поводу, пока та смотрела на него такими же пустыми глазами, как у него.

– Но знаешь, что я считаю в этой ситуации самым забавным? – спросила у него Такемичи, глядя на фотографию своего парня, что сейчас красовалась в фигуристой рамочке на алтаре.

– Что? – Майки был готов слышать её столько, сколько придётся.

– Он связался со мной, лишь потому что я была подругой Какучо. А когда узнал, что я одна из Свастонов, решил использовать меня как своего информатора, пока я якобы не знаю о том, что он всё это время планирует месть... – что Майки, что Какучо, что другие ребята, впали в ступор.

– Серьёзно?... – Майки не верил своим ушам. Его глаза ещё никогда не были настолько широкими.

– Такемичи, так ты знала об этом?! Как давно?! – Какучо поверить не мог, что Такемичи смогла простить Изану или общаться с ним, зная об этом.

– Почти с самого начала, – ответила она на вопрос Какучо. – Я продолжала встречаться с вами двумя, надеясь, что я смогу понять, когда следует ждать подвоха и удара по Свастонам... – призналась Такемичи. – Но очень неожиданно мои встречи с вами переросли в постоянные переписки с Изаной, личными встречами с ним. И так незаметно для самих себя мы оба влюбились друг в друга. Причём не признавали этого ни я, ни он. Но первым всё же сломался он, а там пошла-поехала игра чувств... Прям самый настоящий сюжет какой-то романтической манги с тегом от врага к возлюблённым... – хмыкнула она, чувствуя, что она реально оказалась в самом настоящем романе с жанром драма.

– И тебя правда не волновало то, что он тебя обманывал? – спросил тогда Чифую, выглядывая из общей массы.

– Мне стало всё равно, когда я поняла, что его чувства ко мне настоящие. Да и я сама ему многое не договаривала, так что мы с ним оба те ещё вруны... – она усмехнулась, глядя на своё колечко.

– Ты правда сильно полюбила его, – Майки опустил свой взгляд, понимая, что правда проиграл. Такемичи не принадлежала ему и не смогла полюбить его настолько сильно, как Изану.

– Да, Майки... Мы с ним о стольком начали мечтать. Мы видели впереди большое будущее... Ты бы видел, как мы обсуждали моё свадебное платье, которое я обязательно хотела заказать у Мицуи, насколько бы сильно мы не отдалились друг от друга после всей этой войны... – по щекам Такемичи снова катились слёзы, но в этот раз они были наполнены радостью предвкушения, которое никогда не сбудется. – Ран уже даже собирался подраться с моим отцом за место сопровождающего к алтарю невесты.

Хайтани старший усмехнулся и опустил свой горький взгляд.

– Столько планов обернулись крахом. Разве это справедливо? Разве я тоже не могу быть счастливой, как и другие?... – спросила она, чувствуя, как её заключают в крепкие тёплые объятия.

– Я не Изана, но... Уверен, он не хотел, чтобы ты так говорила. Ты должна быть счастливой, Такеми.

Ханагаки обняла парня. Она чувствовала тепло, чувствовала знакомую силу чужих рук, чувствовала приятный запах, исходящий от него, но это было всё не то. Ни тепло, ни запах, ни даже обхват рук не был таким, каким бы ей сейчас хотелось его почувствовать.

– Я в порядке, Майки. Уже нет смысла грустить, ведь я потеряла всё, что только можно было. Падать ниже просто некуда, – от этих слов он лишь сильнее обнял её, чувствуя, как ему самому становится больно. Настолько ужасно это сейчас звучало...

Все остальные тоже сказали парочку слов, но в основном они подходили лишь для того, чтобы оказать поддержку самой девушке. И когда прощания всех закончились, она встала со своего собственного места и села перед алтарём.

– Я сказала почти всё, что хотела, пока прощались остальные. Но одно я всё-таки не сказала... – Такемичи очень крепко сжала руками свои брюки. – Мне плевать, насколько сильно меня будут за это осуждать, но... – она опустила лицо. Одна из рук она обняла собственный живот, в котором больше не было той жизни. – Прости, что не уберегла ребёнка, – вторая рука присоединилась к другой, а Такемичи ещё больше согнулась, продолжая говорить сломленным голосом. – Присмотри за ним на том свете за нас двоих, хорошо?

Когда до всех дошло, что под собой подразумевали эти слова, с ужасом позакрывали рты, едва сдерживая себя, лишь бы не закричать. Такемичи раскрыла перед всеми самый страшный факт своей жизни. Впервые переспать с кем-то в свои четырнадцать, забеременеть и потерять ребёнка во время конфликта банд – самый страшный ужас, который мог произойти с любой девушкой в совсем раннем периоде её жизни. Не успев познать жизни, она уже столкнулась с выкидышем и потерей любимого человека. Падать ниже уже и правда некуда...

Её тут же принялись успокаивать, ведь началась очередная истерика. Это был конец поминок. После того, как гроб отвезли на могилу и засыпали землёй, накрыв всё бетонной плитой с памятником, пятёрку верхушек Поднебесья увезли в тюрьму, а все остальные разъехались, и Такемичи снова осталась одна...