Игра: Месть Фартуны

— Кисаки, что ты сейчас сказал? — голос Такемичи прозвучал резко, почти грубо, потому что слова, которые она только что услышала, никак не укладывались в её голове, не вписывались ни в одну известную ей логическую схему.

Все присутствующие на пристани — и Свастоны, и Поднебесье, и те, кто просто пришёл посмотреть на финал этой затянувшейся войны — смотрели на этого психованного человека, что сейчас орал на всю пристань, не обращая внимания на то, сколько людей его слышат, сколько свидетелей его позора сейчас наблюдают за этой сценой.

— Почему ты вечно выбираешь их, а не меня?! — возмущённо кричал Кисаки, и в голосе его слышалась такая обида, такая детская, почти наивная боль, что это казалось совершенно несовместимым с тем образом холодного расчётливого манипулятора, к которому все привыкли за эти месяцы. — Я знал тебя больше, чем кто-либо из них! Я знал тебя с детства, задолго до того, как ты вообще узнала об этих придурках!

— При чём тут знакомы или нет? — Такемичи чувствовала, как в ней закипает злость — не та холодная, расчётливая злость, с которой она дралась несколько минут назад, а горячее, почти человеческое раздражение от абсурдности происходящего. — И вообще, что значит «встаю на их сторону»? Мы с тобой — никто! С чего вдруг я должна становиться на твою сторону?! То, что мы дружили в детстве, ещё ничего не значит!

Она развернулась к нему полностью, игнорируя боль в простреленной ноге, игнорируя кровь, текущую по телу, игнорируя всё, кроме необходимости поставить этого человека на место.

— Я во всём лучше них! — Кисаки ткнул пальцем в сторону Свастонов, и жест его был полон презрения. — Я смог управлять ими! Я играл с ними, как с марионетками! Разве это не показатель того, насколько я их превосхожу?!

— Что за бред ты сейчас несёшь? — Такемичи не могла поверить своим ушам — неужели он действительно считает это аргументом? Неужели он настолько слеп к тому, что творил всё это время? — Может, уже скажешь, какой цели ты придерживался, раз за разом устраивая этот цирк и прячась за его кулисами, как трусливый режиссёр, который боится показаться на сцене?! Думаешь, я нихрена не знаю?! Так вот — ты ошибаешься! Я знаю абсолютно всё! Каждый твой шаг, каждую твою манипуляцию, каждую смерть, что на твоём счету!

— Кисаки... — тут в их разговор вклинилась Хината, и голос её прозвучал неожиданно мягко, почти участливо, что заставило обоих спорщиков обернуться на неё.

Она стояла чуть поодаль, бледная, напуганная происходящим, но в глазах её читалось что-то такое, что заставило Кисаки внутренне сжаться.

— Неужели тебе до сих пор нравится Такемичи?

Вот на этих словах охренели все, включая саму Такемичи, которая почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног от абсурдности этого предположения.

Кисаки знал, что Тачибана была в курсе его старых чувств — ещё с подготовительной школы, когда они все учились вместе, когда всё было просто и понятно, когда не было этой войны, этих смертей, этого безумия. Но он не думал, что та додумается сказать это сейчас, вслух, при всех.

— Хина, о чём ты? — Такемичи указала пальцем на Кисаки, и жест её был полон презрения. — Его же никогда не интересовал никто, кроме его грёбаных учебников и планов по захвату мира! Он вообще не способен на нормальные человеческие чувства!

— Но это не так, Такемичи. — Хината говорила тихо, но каждое её слово было слышно в повисшей тишине. — В подготовительной школе многим мальчикам ты нравилась. И Кисаки тоже. Я видела, как он на тебя смотрит. Просто тогда я не придала этому значения. И я не думала, что ты нравишься ему до сих пор, спустя столько лет...

— Что за бред?! — Такемичи хотела начать возмущаться, но в этот момент в её голову ворвались воспоминания — чужие, не её, но такие яркие, такие реальные, что она физически ощутила их присутствие.

Она увидела себя, работающую в магазине дисков в первой временной линии, когда ещё не произошло никакого пиздеца. Когда она была просто обычной девушкой, живущей обычной скучной жизнью в захолустье. В магазин вошёл Кисаки — одетый в дорогой костюм, с идеальной салонной укладкой, которую делают лучшие. От него пахло тяжёлыми, грубыми духами, которые не каждый мог себе позволить. На руке — золотые часы, на носу — очки в золотой оправе. Важная шишка, успешный человек, добившийся всего, о чём только можно мечтать.

Он протянул ей коробочку. Внутри — кольцо с крупным бриллиантом. Сверкающее, ослепительное, достойное принцессы. Он предложил ей выйти за него.

А она посмотрела на него, на это кольцо, на всю эту показную роскошь — и сказала только одно слово: «Нет». Развернулась и ушла продолжать свою работу, оставляя его стоять с протянутой рукой и дурацкой бархатной коробочкой.

«Что за нахуй?» — она схватилась за голову, понимая, что это не могло быть её воспоминанием, потому что такого в настоящем никогда не происходило. Но видение было таким реальным, таким осязаемым, что отрицать его существование было невозможно.

Следующее воспоминание влетело так же быстро, без предупреждения, без права отказа.

Она стояла в красивом зале какого-то ресторана, одна, в полной тишине, нарушаемой только тихой классической музыкой, льющейся откуда-то сверху. На ней было прекрасное дорогое платье, волосы уложены в сложную причёску. На шее и в ушах — украшения, которые стоили целое состояние. Она рассматривала интерьер, выполненный с отсылками к античной культуре — колонны, фрески, мраморные статуи. Её работа...

Массивные двери в огромный зал открылись. Вошёл Кисаки. Такой же красивый и успешный, как и в первом видении, может, даже более уверенный в себе. Он подошёл к ней, встал на одно колено — прямо на мраморный пол, не боясь испачкать дорогие брюки — и протянул ей ту же самую коробочку. То же кольцо с бриллиантом. То же предложение.

Такемичи посмотрела на него сверху вниз, на этого идеального, успешного, красивого мужчину, который предлагал ей всё, о чём только можно мечтать. И сказала: «Ни за что». Развернулась на своих шпильках и ушла, оставляя за собой лишь звук стука каблуков о керамические плиты пола — цок-цок-цок, мерный, неумолимый, окончательный.

«Такое вправду было? И не раз?» — мысль эта пронеслась в её голове, но ответа на неё не было.

И вот последнее воспоминание. Самое страшное, самое тяжёлое.

Она видела себя мёртвой. Лежащей на холодной земле вместе с Наото, застреленной, уничтоженной, униженной. И над её телом склонился Кисаки. Он сжимал в руках ту самую коробочку, ту самую, с кольцом, которое она отвергала раз за разом, в каждой жизни, в каждой реальности. И плакал. Настоящими слезами, не наигранными, не фальшивыми. Оплакивал её смерть. Оплакивал потерю той, кого любил, но так и не смог получить.

— Подождите... — Такемичи выставила руку вперёд, останавливая и Хинату, и Кисаки, которые смотрели на неё с недоумением, не понимая, что с ней происходит, откуда эта внезапная пауза в их перепалке. — Но я слышала совершенно обратное!

Она глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, пытаясь ухватиться за то единственное воспоминание, которое начало принадлежать ей сразу после синхронизации, а не этим странным видениям из альтернативных реальностей.

— На шестом году младшей школы, в предпоследний пробный день в подготовительной школе, — начала она медленно, тщательно выговаривая каждое слово, — я пошла за Кисаки в класс, чтобы мы — я, Хина и он — могли пойти вместе домой, как делали это всегда.

Она посмотрела прямо в глаза Кисаки, и тот вздрогнул под этим взглядом — слишком пронзительным, слишком всезнающим.

— Я тогда услышала разговор других девочек с тобой. Они спрашивали, нравлюсь я тебе или нет. — Она сделала паузу, давая ему возможность осознать, о чём именно идёт речь. — Ты тогда совершенно точно сказал, что ненавидишь меня из-за того, что я тебя во превосхожу. Сказал, что я тебя раздражаю и ты таскаешься со мной только потому, что хочешь понять, как меня опередить.

Голос её дрогнул — не от боли, а от осознания той давней, почти забытой обиды, что вдруг всколыхнулась в душе.

— Разве не так всё было?

Кисаки закрыл лицо руками. Он стоял так несколько долгих секунд, и все видели, как дрожат его плечи, как он пытается справиться с тем, что на него обрушилось. Осознание пришло внезапно, как удар под дых — именно тогда, в тот самый день, он своими словами оттолкнул её навсегда. Именно из-за этого она бросила его тогда, в последний день в подготовительной школе, сказав какие-то грубые слова и уйдя с таким печальным выражением на лице, что он запомнил его на всю жизнь. Поэтому она не попрощалась с ним, как с остальными. Поэтому больше никогда не связалась, несмотря на то, как хорошо они дружили.

— Это всё не так! — выкрикнул он, опуская руки, и лицо его было мокрым от слёз, что шокировало всех присутствующих — никто никогда не видел Кисаки плачущим. — Всё должно было быть не так!

— Мне плевать, как это должно было быть, Кисаки. — Такемичи подошла к нему ещё ближе, сокращая расстояние между ними до нескольких метров. В голосе её больше не было злости — только холодное, ледяное спокойствие, от которого веяло могильным холодом. — Ты мне лучше объясни... Нахера тогда ты всё это делал? Чего ты пытался добиться, уничтожая Свастонов? Зачем ты убил Эму? Зачем ты пытался убить всех, кто мне дорог?

— Это всё из-за тебя!

Такемичи передёрнуло. Буквально физически передёрнуло от этих слов, потому что она не могла, не хотела верить в то, что основой всему этому кошмару была она. Что из-за неё погибли люди, что из-за неё лилась кровь, что из-за неё Эма лежит сейчас в морге холодным трупом.

— Ты всегда утверждала, что тебе нравятся гопники! — Кисаки говорил громко, почти истерично, не обращая внимания на то, как его слова воспринимаются окружающими. — Поэтому я собирался стать на самой вершине мира гопников! Превзойти всех и каждого, чтобы ты смотрела только на меня, восхищалась мной и не смогла мне отказать!

— Пиздец! — Чифую не выдержал, закрывая рот рукой, потому что то, что он услышал, превосходило все мыслимые границы абсурда. Он не мог поверить, что можно быть настолько одержимым кем-то, чтобы ради этого человека идти на такие безумные поступки, уничтожать жизни, сеять смерть и разрушение.

— У этого парня точно что-то не так с головой, — прокомментировал Дракен, и в голосе его слышалось не столько осуждение, сколько какое-то мрачное удивление — как вообще можно дойти до жизни такой?

А Коко молчал. Он молчал, потому что в глубине души понимал чувства Кисаки. Когда ты любишь кого-то нездоровой любовью. И эта любовь становится смыслом твоего существования, ты готов пойти на всё, лишь бы быть рядом с этим человеком. Разница была лишь в том, что Коко никогда не переступал черту, за которой начинается безумие. Кисаки же перешагнул её давно и даже не заметил этого.

— А потом ты увидела Майки и влюбилась в него! — продолжал Кисаки, и голос его срывался на крик. — И пока я пытался его использовать, ты закрутила шуры-муры с Курокавой!

— Заткни свой рот! — Такемичи рванула вперёд, готовая наброситься на него, и только рука Изаны, вовремя схватившая её за плечо, удержала девушку от опрометчивого поступка. — За кого ты меня принимаешь, ублюдок?! Даже если мне нравился Майки, я никогда не вешалась на него! И не согласилась бы встречаться с ним, хотя он мне и правда нравился! И не зря! Потому что я полюбила другого!

Она перевела дыхание, чувствуя, как от крика саднит горло, как кровь быстрее бежит по жилам, как всё тело дрожит от напряжения.

— Не делай из меня шлюху, которая бросится к любому, кто покажется ей сильным! Даже будь ты в тысячу раз сильнее их, я бы никогда не полюбила такого, как ты! Потому что ты — чудовище! Ты убивал моих друзей! Ты разрушал мою жизнь! И ты смеешь говорить мне о своих чувствах?!

Она замолчала, тяжело дыша, а потом продолжила уже тише, спокойнее, но от этого спокойствия веяло ещё большей угрозой, чем от крика:

— Это ты во всём виноват... Я ведь считала тебя милым в детстве... Ты был умным, интересным, с тобой было весело играть в шахматы и разговаривать на переменах. А теперь посмотри, в кого ты превратился...

Кисаки молчал. Он не видел в своих изменениях ничего плохого, потому что для него это была эволюция, возведение себя на ступеньку выше в иерархии этого мира, необходимый шаг на пути к цели.

— В кого ты превратил меня... — продолжала Такемичи, и голос её дрогнул. — Сколько ран ты мне сделал, просто потому что не мог признаться в чувствах? Сколько раз я была на грани смерти из-за твоих игр?

Она обвела рукой своё тело — тело, которое уже нельзя было назвать нормальным. Тело, пережившее такие потрясения, которые не выдержал бы никто другой, и ей едва удалось остаться живой после стольких испытаний.

— И ты стал убийцей моей лучшей подруги... — голос её сорвался на слове «подруги», но она взяла себя в руки. — Почти убил Дракена и Баджи...

Услышав свои имена, парни напряглись, переглянулись между собой, будто прося друг у друга прощения за то, что вообще ввязались в эту историю.

— Почти довёл Майки до убийства Казуторы, — продолжала Такемичи, и мальчики снова переглянулись, но на этот раз в их взглядах читалось что-то другое — благодарность за то, что всё обошлось, что они живы, что могут стоять здесь и слушать этот страшный список.

— Вынудил Юзуху и Хаккая поднять нож на своего старшего брата... — Хаккай сжал кулаки так, что костяшки побелели, а в глазах его вспыхнула старая боль, но Соя, стоящий рядом, положил руку ему на плечо, оказывая молчаливую поддержку.

— Даже когда тебя выперли из Свастонов, ты не остановился. Начал использовать Поднебесье, чтобы поработить Свастонов... — Такемичи уже устала перечислять, голос её сел, дыхание сбивалось, но она должна была закончить, должна была сказать ему всё, что накопилось за эти месяцы.

Кисаки молчал. Смотрел на неё взглядом, в котором не было ни капли сожаления, ни капли раскаяния, только какая-то странная, почти детская обида на то, что его не поняли, не оценили, не приняли.

— Кисаки. — Такемичи вздохнула глубоко, собираясь с силами. — Я уже не могу так же уверенно бороться против тебя... Стыдно признаваться, но я уже нахожусь на грани...

Она опустила руку в карман плаща. Движение было медленным, почти театральным, и все замерли в ожидании, не понимая, что она собирается делать.

— И простить тебя я уже не смогу никогда... — Она вытащила из кармана пистолет и подняла его вверх, направляя на Кисаки, и в наступившей тишине щелчок снятого предохранителя прозвучал как выстрел.

— Такемичи! — закричали сразу несколько голосов.

Ребята не могли поверить своим глазам — та, кто всегда отказывалась от оружия, кто всегда говорила, что убийство — это не выход...  Протащила на битву пистолет. Многие начали кричать на неё, спрашивая, что она делает и зачем, но она не слышала их, не хотела слышать. Она давно поняла, что дело даже не столько в квесте с заданием убить другого пользователя, сколько в желании отомстить за Эму, за ту, чья смерть разорвала её сердце на части.

Кисаки из чувства страха за собственную  жизнь поднял пистолет в ответ. И теперь они стояли друг напротив друга, как на перестрелке в старом вестерне — двое людей, которых связывало когда-то детство, дружба, шахматы на переменах, а теперь связывала только смерть.

— Ничего уже нельзя изменить, — тихо сказала Такемичи, и в голосе её слышалась бесконечная усталость. — Спасибо, что играл со мной в шахматы во время обеда... Это было очень интересно... Я правда ценила это.

Она улыбнулась. Ярко, открыто, точно так же, как когда-то давно улыбалась ему в детстве, когда они были просто детьми и не знали, что жизнь приготовит им такие испытания.

Ради возвращения этой самой улыбки он так старался изо дня в день. И вот она снова перед ним — та самая улыбка, которую он мечтал увидеть. Только сейчас она стала его смертным приговором.

— Я третий пользователь, Кисаки...

Его глаза резко расширились. В них мелькнуло непонимание, потом осознание, потом ужас.

— Что?.. — Ступор, вызванный её словами, вынудил дрожь пробежаться по всему телу Кисаки. Рука с пистолетом дрогнула.

— Одному из нас суждено сегодня умереть.

И тут Кисаки на рефлексе нажал на спусковой крючок. Выстрел, который он совершенно не хотел делать, грохотом разорвал тишину.

Такемичи дёрнулась. Боль вспыхнула в левом плече, обжигая, разрывая мышцы, заставляя руку безвольно повиснуть. Пистолет едва не выпал из ослабевших пальцев.

— Хана!

— Такемичи!

Хината закричала — пронзительно, страшно, как кричат люди, когда видят смерть близкого человека. Остальные сорвались с места, бросились к ним, но первее всех бежал Изана. Он летел, не видя ничего, кроме неё, кроме своей девочки, которую сейчас могли убить.

Когда он подбежал, Кисаки уже прицеливался снова, готовясь сделать финальные выстрелы, добить раненую, но всё пошло не по его плану.

Курокава схватил Такемичи за предплечье здоровой руки и резко дёрнул назад, вырывая из линии огня. Она полетела назад, прямо в руки бежавшего следом за ним Какучо, который тут же поймал её, прижимая к себе, фиксируя, не давая вырваться.

— Иза-а-на! — Такемичи рванулась к нему, протягивая руки, пытаясь найти хоть какую-то опору, от которой можно было бы оттолкнуться и броситься назад, к нему. Но вместо этого перед её глазами встала картина, которая навсегда врезалась в её память, выжглась на сетчатке, стала самым страшным кошмаром, от которого невозможно проснуться.

Изана шагнул вперёд. Один шаг. Всего один шаг, который отделял жизнь от смерти. Он встал перед ними — перед ней и Какучо — загораживая их своим телом, принимая на себя тот огонь, что предназначался ей.

Пули врезались в его тело одна за другой — бах, бах, бах — три выстрела, три попадания, три дыры в груди, из которых хлынула кровь.

Остальные замерли в шоке. Никто не мог пошевелиться. Только Такемичи ринулась вперёд, отталкивая от себя Хитто, падая на колени рядом с Изаной, который лежал на боку, спиной к ней, не двигаясь.

— Изана! — Она перевернула его на спину и закричала — страшно, отчаянно, нечеловечески, потому то, что она увидела, было страшнее всего на свете.

Три пули попали прямо в грудь. Три маленьких отверстия, из которых хлестала кровь, заливая всё вокруг, пропитывая одежду, асфальт, её руки, её плащ, её душу.

— Нет... — зашептала она, накрывая раны своими ладонями, пытаясь остановить кровь, пытаясь заткнуть эти дыры, через которые уходила его жизнь. — Нет! Нет! Нет!

Кровь была тёплой, липкой. Она сочилась между пальцев, капала на землю, смешивалась с её слезами и отчаянием.

— Я спас тебя... — прошептал Изана, глядя куда-то в небо, в серые тучи, из которых начал виднеться падающий редкий снег. — Тело само двинулось...

Он выплюнул кровь. Алые брызги упали на белый плащ Такемичи, на её лицо, на её губы. У неё внутри всё оборвалось, потому что она поняла — органы задеты, началось внутреннее кровотечение, и судя по тому, куда попали пули, они задели лёгкие. Это значило только одно. Он умирал.

У неё тоже было серьёзное кровотечение — плечо разорвано пулей, рука почти не двигалась, но это было ничто по сравнению с тем, что происходило с ним. Кисаки рухнул на землю, понимая, что наделал то, чего не хотел, что его тело среагировало быстрее, чем разум, но это уже ничего не меняло.

— Что мне делать? — Такемичи оторвала свои дрожащие, красные от крови руки от его тела и посмотрела на них, не понимая, что происходит, не понимая, как жить дальше. — Что мне делать?!

— Не плачь, Хана. — Изана с трудом поднял руку и коснулся её лица — такого красивого, такого нежного, такого тёплого, несмотря на весь этот холод, на всю эту кровь. — Пожалуйста...

— Твои руки... — она закусила губу, пытаясь сдержать рыдания, но они рвались наружу, разрывая горло. — Холодные...

Его руки никогда не были холодными. Даже в самый снежный, самый морозный день, когда они гуляли по Токио, держась за руки. Его ладони всегда были тёплыми, живыми, настоящими.

— Прости... — Рука его обессиленно упала на собственную грудь. — Майки, хочу сказать тебе кое-что...

Майки подошёл к ним, опустился на колени рядом с этим странным человеком, который всю жизнь был его врагом, а теперь умирал у него на глазах.

— Поднебесье проиграло, — с трудом выговаривал Изана, и каждое слово давалось ему с болью, с кровью, с хрипами. — Я отдаю эту победу Хане. И прошу Свастонов отдать свою победу ей...

— Мне это не нужно... — замотала головой Такемичи, приподнимая его тело, укладывая голову себе на колени, баюкая, как ребёнка. — Мне ничего не нужно, ты...

— Нет, Хана. —   Он улыбнулся — той самой улыбкой, которую она так любила. — Эта эпоха принадлежит тебе. Тебе одной...

— Изана... — Майки не знал, что сказать. Слишком много всего накопилось между ними, слишком много боли, слишком много обид, но сейчас, глядя на умирающего, все эти счёты казались такими мелкими, такими неважными.

— Зачем, Изана? — Такемичи плакала навзрыд, не стесняясь этих слёз, не пытаясь их сдержать. — Зачем ты это сделал?

— У меня нет никого дороже тебя, — прошептал он, и улыбка его была ярче всего на свете, ярче солнца, ярче звёзд, ярче всей той боли, что сейчас разрывала её сердце.

— Тогда забери меня с собой. — Она схватила пистолет, валяющийся рядом, вложила его в ослабевшую руку Изаны и приставила дуло к своему лбу, помогая ему держать оружие своими дрожащими, окровавленными пальцами. — У меня тоже нет никого дороже тебя. Пожалуйста, не бросай меня... Я не хочу остаться здесь одна...

Слёзы хлестали из глаз, заливая лицо, смешиваясь с кровью, с потом, с грязью. Она смотрела на него и молилась — всем богам, всем силам, всем мирам — чтобы он согласился, чтобы забрал её с собой, чтобы они ушли вместе, как и должны.

«Система, покажи ему квест...»

Перед его лицом высветилось окно — то самое, с заданием, которое он видел во сне, когда думал, что останется жив. А теперь оказывалось, что он проебался. Что смерть всё-таки пришла за ним.

— Я умру, если умрёшь ты. — Голос её дрожал, но слова были твёрдыми, как сталь. — Так что, пожалуйста, лучше я умру от твоей руки...

Изана напрягся. Пальцы его сжались на рукоятке пистолета. Все в ту секунду замерли, не дыша, не шевелясь, понимая, что сейчас решится судьба этих двоих. Это был целиком и полностью их выбор, на который никто не мог повлиять. Как в трагедии Ромео и Джульетты, мог наступить этот финал.

Изана смотрел на неё. Думал. Всего секунду, всего мгновение.

А потом вырвал свою руку из её ладоней и швырнул пистолет куда-то в сторону. Тот с грохотом покатился по асфальту, остановился у чьих-то ног.

Такемичи проводила его взглядом. Осознание пришло не сразу — он отказался. Отказался убивать её. Отказался исполнять её последнюю волю.

— Ты не умрёшь, Хана, — прошептал Изана, глядя на неё своими лавандовыми глазами, которые уже начинали тускнеть. — Я этого не допущу...

Где-то на заднем плане Мучо кричал, чтобы вызвали скорую, но какая тут скорая, если Изана уже холодный, как труп, если кровь перестала течь, потому что её почти не осталось?

— Майки... — снова позвал он. — Ты говорил, что хочешь спасти меня...

Майки подался вперёд, вслушиваясь в каждое слово.

— Ты опоздал, — Изана усмехнулся сквозь боль. — Меня уже спасли... Знаешь, однажды я встретил свою маму, которая бросила меня...

— Нет! — Такемичи закричала, прижимая его к себе. — Изана, не рассказывай! Не надо этого говорить!

— Пожалуйста, Хана. — Голос его был тихим, почти неслышным. — Я должен это рассказать...

Она замолчала. Не могла запретить умирающему человеку сделать то, что он считал нужным. Только сильнее прижалась к нему, чувствуя, как холод разливается по его телу, как уходит жизнь.

И он рассказал. О том, как встретил женщину, которую считал матерью, и та призналась ему, что он не её родной ребёнок. О том, что никакой кровной связи с семьёй Сано у него нет. О том, что он — просто посторонний человек, которого подобрали, приютили, но никогда не любили по-настоящему.

— Да ну нахуй... — вырвалось у кого-то из толпы, и этот возглас выражал всё — шок, неверие, сочувствие.

— Спасибо, Хана, что хранила это в секрете, — прошептал Изана, чувствуя, как силы покидают его, как мир вокруг тускнеет, как остаётся только она — её лицо, её глаза, её слёзы.

— Я же обещала тебе... — всхлипывала она. — Обещала, что никогда тебя не брошу... А ты хоть и клялся, а всё равно бросаешь меня! Придурок! Идиот! Зачем ты так со мной поступаешь?!

— Прости меня, Хана. — Он обнял её в ответ, насколько хватало сил, гладил по волосам, пачкая их своей кровью. — Я правда хотел бы, чтобы наше будущее было таким, каким мы себе его представляли... Я хотел, чтобы сегодня всё закончилось... Я не собирался продолжать развивать криминальную организацию... Я хотел бросить всё и остаться с тобой...

— Это правда, Хана, — раздался голос со стороны.

Ран стоял чуть поодаль, и лицо его было мокрым от слёз. Он подтверждал слова своего короля, своего друга, которого терял навсегда.

— Он собирался покончить со всем после сегодняшней битвы и распустить Поднебесье.

Такемичи посмотрела на Рана, а потом снова на Изану, и закричала — громко, отчаянно, навзрыд:

— Так не честно! Не умирай! Ты не можешь умереть, сказав мне это! Нет! Только не ты! Только не ты!..

— Прости, что не смогу остаться с тобой, — прошептал он, и рука его полезла в карман, доставая оттуда знакомый кулон — тот самый, что она подарила ему на Рождество.

Вместе с кулоном на цепочке висело красивое серебряное колечко с каким-то сиреневым камушком. Камень сиял так же ярко, как глаза Изаны — ностка сирени в стеклянном блеске.

— Но скажи, пожалуйста, чтобы я смог уйти без сожалений... — Он положил кулон ей в ладонь. — Ты бы вышла за меня?

Она смотрела на кулон, на колечко, и видела только кровь — на серебре, на камне, на своих руках. Колечко было очень красивым, пусть и скромным. Его ободок был похож на тонкие стебельки с маленькими листочками, а два камушка — будто бутончики цветов. Словно два цветка клевера или глаза Изаны. Они располагались на блестящей поверхности, напоминающей блеск его волос под белыми светом.

Такемичи сглотнула, пытаясь собраться с духом. Пытаясь дать чёткий ответ, несмотря на всю свою истерику. Она должна была сделать это красиво. Как сделала бы, если бы это предложение не сопровождалось таким трагичным концом.

— Да... — сказала она, широко улыбаясь сквозь слёзы, пока её посиневшие губы дрожали, не в силах выговорить больше ни слова.

— Спасибо, что появилась в моей жизни, Хана. — Он облегчённый ответом улыбнулся, заправляя выбившуюся позолоченную прядь волос ей за ухо — как делал всегда, каждый раз. — О большем я и мечтать не мог.

Он помолчал секунду, глядя ей в глаза, в самую душу.

— Я всегда буду рядом с тобой.

Рука его безвольно упала. Тело обмякло, замертво рухнуло на неё, на её колени, в её объятия.

— Изана... — позвала она тихо, почти шёпотом.

Тишина.

— Я порвала струну на твоей гитаре... — заговорила она, глядя куда-то в пространство, не видя ничего. — Ты же не будешь на меня злиться, правда? И за то, что я сбежала из больницы... Я больше не буду так делать... Обещаю...

Она замолчала, вслушиваясь в тишину.

— Но, пожалуйста... Не умирай... Останься со мной... Я всегда-всегда буду тебя слушаться... Только не уходи...

Его сердце больше не билось. Она не чувствовала его дыхания на своей шее, не чувствовала тепла его объятий. Он был холодным, ледяным, мёртвым.

— Почему именно ты?! — закричала она, и крик этот разорвал тишину пристани, отразился от контейнеров, улетел в серое небо.

Она плакала и кричала, не в силах сдержать тех чувств, что извергались из неё лавой. Её любовь. Её единственная любовь, ради которой она была готова отдать всё, исчезла, оставив после себя только воспоминания. Она потеряла всё, что только можно, в один день.

«Ты не умрёшь...» — слышала она его шёпот до сих пор, как заевшую пластинку. — «Моя Бессмертная Королева...»

[Квест «Происшествие в Канто» провален...]

[Завершается объединение всех титулов...]

[Воля персонажа «Изана Курокава» получена. Благословение достигло максимального результата...]

[Вероятность прохождения этапа: абсолютная...]

[Квест «Происшествие в Канто» пройден...]

[Идёт обнуление полученного Благословения для получения нового титула...]

[Все набранные очки за совместные квесты с другими пользователями так же обнуляются...]

[Загрузка нового титула завершена...]

[Получен новый титул: Бессмертная Королева...]

— Эта эпоха Бессмертной Королевы... — прошептал кто-то в толпе.

И слово пошло гулять по рядам, передаваясь из уст в уста, разносясь по всей пристани, по всем собравшимся, по всему Токио.

«Если квест считается пройденным, значит, я не умру?» — мысль эта была чужой, холодной, почти механической.

[Пользователь получил право перейти к Скрытой концовке...]

— Изана... — прошептала Такемичи, прижимая к груди кулон с кольцом. — Зачем ты продолжаешь мои мучения? Как я смогу дальше жить без тебя? Лучше бы я умерла вместе с тобой...

Снег падал на её волосы, на её плечи, на мёртвое тело в её руках. Белый, чистый, безжалостный.

Двадцать второе февраля.

День, когда родилась Бессмертная Королева.

День, когда умерла любовь всей её жизни...