"По тоннелю в бездну"

Не знаю, сколько я там пролежала, но по ощущениям — недолго. Может, пять минут. Может, меньше. Холодный, как лёд, пол будто прожигал щёку, заставляя проснуться. Я моргнула. Попробовала пошевелить пальцами. Они двигались, пусть и медленно. Дрожь сковывала тело, как тугой ремень, но я всё равно попыталась подняться. Каждое движение давалось с трудом, как будто я была налита свинцом. Но я не собиралась лежать здесь. Не в этом месте. Не в этом состоянии.

Наконец, я встала. Веки дрожали, голова тяжело качнулась набок — и я почувствовала что-то липкое под носом. Инстинктивно провела рукой по лицу — пальцы окрасились в красное. Кровь. На полу, где я лежала, осталась тёмно-красная отметина. Я посмотрела на неё равнодушно, как на неудачную кляксу в черновике. Боль в голове притупилась, но стала глухой, давящей — будто внутри что-то продолжало пульсировать. Тем не менее, я медленно направилась к коморке. В шаге от стены немного пошатнулась, ухватилась за косяк, затаила дыхание… и двинулась дальше.

Коморка встретила меня тишиной и полумраком. Я захлопнула за собой тяжёлую дверь и села на кровать. Пол под ногами казался менее реальным, чем моя собственная дрожь. Кровь уже почти не текла — тонкая дорожка, едва ощутимая. Я склонилась вперёд, уставившись в пол. Казалось, я всё ещё слышу эхо удара — вжух… бух — как в повторяющемся сне.

"Это ненормально", — пронеслось в голове. Падать в обмороки — не про меня. Максимум — помутнение, головокружение. Но чтобы вот так… с отключкой. Это пугало. Это настораживало.

Я потянулась к рукаву кофты, но остановилась в сантиметрах от лица. "Она бы меня убила. В прямом смысле этого слова", — мысль выстрелила, холодная и сухая. Пальцы задрожали, и я отдёрнула руку. Вместо этого полезла в кучу грязной одежды, достала старую футболку и стёрла кровь.

Мой взгляд метнулся к рации.

Ян.

"Может, Ирэн и Макс правы? Может, мне стоит… перестать врать себе? Признать, что я хочу, чтобы он был рядом. Сейчас. Прямо здесь." Я стиснула губы. Никого другого я не могла позвать. Остальные устроили бы допрос с пристрастием или вовсе переполох. Мне не нужен был ни выговор, ни сочувствующие взгляды.

Я нажала кнопку на рации:

— Ян…ты не мог бы зай...

Но меня перебил голос Дмитрия:

— Ян, помоги расчистить холл, там осталось совсем немного.

Рация захрипела и затихла. Я сжала её в кулаке и резко бросила на стол.

"Да он издевается… Не доверяет нам обоим. Боится, что мы станем ближе. Идёт он к чёрту." Я раздражённо выдохнула, в душе ощущая обиду и странное предательское тепло. Мне ведь правда хреново…

Медленно начала копаться во внутреннем кармане рюкзака. Нашла бутылочку спирта и упаковку ваты, поставила их на стол. Движения были рассеянными. В голове шумело, будто кто-то мешал воду ложкой. Вдруг — резкий стук в окно.

Я вздрогнула. Сердце подпрыгнуло к горлу. За стеклом стоял Ян. С облегчением и лёгкой злостью я открыла створку.

— Почему ты лезешь через окно?

— Сбежал от Дмитрия, — с ухмылкой сказал он.

Его взгляд скользнул по моему лицу. Я инстинктивно опустила глаза.

— Он знает, что ты тут?

— Вряд ли. Хотя… может, догадывается. Сказал, что иду чистить холл.

Я снова опустила голову, притворяясь, что изучаю свои ботинки. Через пару секунд он подошёл ближе. Я увидела его ботинки напротив своих. Он нагнулся и легко поднял мой подбородок.

Я поддалась. От него пахло чем-то родным. Его дыхание обжигало кожу.

— Ты меня позвала, чтобы я спас тебя от одиночества… или помог с этим недоразумением на лице?

— Второе, — бросила я. — Мне было плохо. А кому-то из своих… я не могу сказать.

— Почему?

— Потому что они устроят спектакль. Мне не нужна жалость. И не нужно внимание.

Он чуть усмехнулся, отпустил подбородок и повернулся к столу. Увидел спирт и вату, взял их.

— Садись. Я помогу.

Я послушно села на край кровати. Он устроился рядом и закинул мои ноги себе на колени, прокомментировав:

— Мне так будет удобнее.

Он смочил вату и аккуратно приложил её к носу. Я вздрогнула, тихо шикнув.

— Прости. Говори, если больно. Я не всегда чувствую силу.

Он замолчал, сосредоточенно работая. Потом заговорил вновь:

— Всё-таки… что случилось?

Я медлила, но врать не имело смысла.

— Потеряла сознание. Прямо в коридоре. Ударилась носом об пол, — проговорила я сухо, будто читая инструкцию.

— Это серьёзно… — Ян нахмурился. — Морена, если снова почувствуешь что-то странное — сразу зови. Не играй в героиню. Я рядом. Всегда.

Я кивнула, чувствуя тепло внутри. Мы замолчали.

— А как ты справлялся… тогда? С одиночеством? — спросила я. — Я слышала твои мысли… тогда, в поезде.

Поставив бутылочку со спиртом на стол и аккуратно положив рядом окровавленную вату, Ян молча вернулся на своё прежнее место. Я чуть сдвинулась, закинула ноги к нему на колени — в груди у него вырвался короткий, тихий смешок, как будто он не ожидал, но принял этот жест без малейшего колебания. Мне казалось, что он проигнорировал мой вопрос, увёл тему… но потом он глубоко вздохнул и заговорил. Его голос был глухим, как будто каждый звук рождался изнутри боли:

— Я сбежал из отряда в день смерти Павла. — он взглянул на меня, в его глазах застыла тень, — но думаю, это ты и так поняла.

Он отвёл взгляд, смотря куда-то за моё плечо, словно видел то утро — или тот вечер — как живое воспоминание.

— Мне нужно было… исчезнуть. Затеряться. Но этот шрам... — он коснулся своей кожи, — он как клеймо. Куда бы ни пошёл — его всё равно запомнят. Он притягивает взгляды. Вопросы. Подозрения. Так что мне пришлось быть одному.

Но потом он чуть улыбнулся — тепло, почти мальчишески, и в этом выражении было столько жизни, что на миг захотелось забыть про всё тёмное.

— Поэтому я рад снова оказаться среди людей. Хоть и не всегда это легко.

— Я вот… твоего взгляда, наверное, не разделяю, — тихо сказала я, опуская взгляд.

Казалось, пол вдруг стал ужасно интересным. Ян приподнял брови, выжидая:

— Всегда одна была?

Я задумалась. На секунду. На десятки воспоминаний. Потом тихо пожала плечами и с какой-то смутной горечью усмехнулась:

— Забавно. Я ведь не всегда была одна. У меня был парень. Мы были вместе год… но даже тогда я чувствовала себя одинокой.

Пальцы сами собой начали теребить шов на рукаве, будто в нём можно было найти хоть немного опоры.

— Он говорил, что я холодная. Что не даю себя любить. Что слишком самостоятельная, замкнутая. Словно автомат. — я усмехнулась, но смех был безрадостным. — А я просто привыкла всё делать сама. Потому что если хочешь, чтобы было нормально — сделай это сама. Он... он даже не пытался доказать обратное. Просто жаловался, что я "не такая".

Мой голос стал тише, почти шёпот:

— А ещё... он не слушал. Слышал только то, что хотел. Остальное — мимо. И в какой-то момент я поняла — мне не нужен он. Это была не любовь. Привычка. Или даже попытка поверить, что я тоже могу быть как все. Слабая. Нуждающаяся. Но... я никогда не умела быть такой.

Я почувствовала, как Ян напрягся. Не сказал ни слова, но... тишина говорила сама за себя.

— Не вспоминай о нём больше. Он этого не заслуживает. — наконец сказал он.

Я кивнула. Пальцы на автомате скользнули к шраму — старому, уже почти забывшемуся, но всё ещё ноющему. Наступила пауза. Мягкая, усталая тишина.

— Бывает... — вырвалось у меня. — Смотрю на него… — провела подушечкой пальца по линии шрама, — и не понимаю, кто я теперь. Как будто с ним я потеряла что-то важное. Не только на лице, но и внутри. Какую-то часть себя.

Ян слушал. Просто слушал. Не перебивал.

— Мне тяжело чувствовать. По-настоящему. Всё стало… будто размытым. Радость, тепло, даже боль — словно под слоем ваты. А иногда — наоборот. Ярко. Слишком. Ярость. Злоба. Вспышки. Как будто во мне что-то рвётся наружу. Не человеческое.

Я с трудом подняла на него взгляд.

— Иногда мне страшно. А вдруг... я уже не человек? А монстр? Просто ещё не осознала этого?

Он смотрел на меня очень серьёзно. Медленно потянулся вперёд, но не дотронулся. Просто был рядом. И этого было достаточно.

— Ты не монстр, Морена. — сказал он ровно, почти шепотом, но каждое слово было словно якорь. — Монстры не боятся, какими становятся. А ты боишься. Ты чувствуешь. А значит — ты живая. Просто поранилась. А шрамы… они не делают нас чудовищами. Они делают нас настоящими.

Я слабо усмехнулась, почти беззвучно:

— А если это не просто шрам? Эта штука… она даёт силу. Но я не всегда её контролирую. И с каждым днём... всё больше ощущаю, как она меняет меня. Изнутри.

Он замолчал. А потом заговорил снова — спокойно, но с какой-то непоколебимой верой:

— Может и так. Но всё, что с нами происходит… оно не разрушает нас, пока мы сами не сдаёмся. Пока мы продолжаем бороться, чтобы остаться собой. Чтобы помнить, кто мы.

— А если я уже не знаю, кто я?

Он чуть наклонился. Совсем близко. Его голос стал почти шёпотом:

— Тогда будем искать вместе. Пока не найдём. А если станет темно — я спасу тебя. И выведу обратно. Обещаю.

Я не смогла сказать ни слова. Только смотрела. И в груди будто что-то разжалось. Как будто сжавшиеся, засохшие бабочки внутри снова взмахнули крыльями — но уже не в порыве боли, а в какой-то тёплой, тихой надежде.

Я медленно положила голову ему на плечо. Прильнула. Почувствовала, как под кожей у него стучит сердце — ровно, уверенно.

— Спасибо… — прошептала я, почти не дыша.

Я аккуратно взяла его руку — тёплую, натруженную, с грубой кожей и следами бинтов — и медленно начала водить пальцами по каждой выемке, по каждому шраму. Как будто запоминала. Или читала по ним историю — его историю. Его боль. Его силу. Прошло какое-то время. Тишина уже не давила — она стала почти уютной, наполненной его дыханием и моими мыслями, что всё ещё витали, словно пепел, над углями. Ян чуть наклонился ко мне, и его голос прозвучал глухо, почти шелестя, совсем рядом с ухом:

— Может, отдохнёшь?

От его шепота по коже пробежали мурашки. Я словно очнулась — отстранилась чуть, инстинктивно отпустив его руку. Только сейчас осознала, как много я ему рассказала. Слишком много. Больше, чем кому-либо когда-либо. Не стоило. Его тепло было обволакивающим, почти исцеляющим, но в нём была опасность — он был огнём, а я, возможно, просто та самая глупая бабочка, летящая прямо в пламя. Красивыми, хрупкими крыльями навстречу гибели.

— Нет… — выдохнула я, едва касаясь губами воздуха, чуть отодвинувшись. — Не хочу спать.

Он вопросительно изогнул бровь, но молчал.

Я говорила быстро, будто пытаясь удержаться на плаву:

— Просто... нужно всё разложить по полочкам. Понять, что происходит. Сопоставить детали, придумать, как двигаться дальше. — в моих глазах блеснуло что-то близкое к одержимости. — Это как головоломка. Только если ошибёшься — последствия слишком серьёзные.

Лицо Яна было прямо перед моим. Его зелёные глаза будто читали меня насквозь, но не осуждали — наоборот, в них было... принятие. Он медленно подался ближе, совсем немного, и коснулся моих губ своими — мягко, ненавязчиво, будто спрашивая разрешения. Я затаила дыхание. А потом его губы стали смелее. Он коснулся моего подбородка, провёл языком по нижней губе, слегка прикусил. Это был не просто поцелуй — в нём чувствовалась нега и уверенность, обещание и искушение. Я, поддавшись импульсу, скользнула рукой в его волосы — чёрные, густые, будто сама ночь.

Но внезапно он отстранился. Его губы чуть коснулись моих, прежде чем исчезнуть. Ян откинулся назад и лёг на кровать у стены, глядя на меня с хитрой усмешкой, с той самой чертовщинкой в глазах, которая будоражила кровь. Я уставилась на него исподлобья, губы поджались — как у ребёнка, у которого отобрали конфету. И он это знал. И я знала, что он знал.

— Скажи честно, ты надо мной издеваешься? — прищурилась я, всё ещё сидя на месте.

Он невинно расправил плечи, его голос был почти сдержанным, но ухмылка на губах выдавала удовольствие от происходящего:

— Я? Над тобой? Ни в коем случае.

В груди внезапно вспыхнуло. Не нежность, не любовь — нет. Это было желание. Сильное, тёмное, захватывающее. Я захотела не просто быть рядом — я захотела обладать. Заставить его принадлежать мне. Целиком. Царапать, кусать, жечь, оставить следы, чтобы даже воздух между нами больше не казался пустым.

Я подошла к кровати и села рядом. Затем, не давая себе времени на раздумья, перелезла на него, оседлав его бёдра. Ян не двинулся. Только поднял бровь, и его взгляд потемнел от интереса.

Медленно, с контролируемой ленцой, я провела рукой по его животу вверх, ощущая, как мышцы напряглись под тонкой тканью. Он не сопротивлялся, наоборот — руки скользнули к моим бёдрам, сжали крепче. Я нагнулась, приблизилась вплотную, наши взгляды встретились. Его глаза были наполнены жаром и чем-то... почти благоговейным.

Я отодвинула воротник его кофты и губами скользнула к шее. Поцелуи были горячими, влажными, с каждым новым касанием всё глубже. Затем я укусила. Сладко, резко. Ян закрыл глаза и прошептал с придушенным стоном:

— Морена…

Я остановилась. Его глаза открылись, полные удивления и желания. Но я лишь чуть коснулась его губ своими, и, не сказав ни слова, медленно слезла с него. Укуталась одеялом и улеглась рядом, спиной к нему.

— Один — один. Ничья. — подумала я, позволяя себе тихую, торжествующую улыбку.

Тишина вновь окутала комнату. Только дыхание. Только мысли. Только чувства, которые было уже не спрятать. Через несколько минут я почувствовала, как его рука обнимает меня за талию. Осторожно, бережно. Я не двинулась, не ответила — только позволила себе расслабиться в этом касании. Оно было другим. Не жгло. Оно грело. И впервые за долгое время я засыпала не в одиночестве. Далее только темнота....

Это был сон. Мерзкий. Вязкий. Давящий, как будто сама тьма решила обвить мою душу своими холодными пальцами.

Я стояла — нет, тонула — в вязкой, как смола, бесконечной массе цепей. Они обвивали мои ноги, щиколотки, будто живые. Ржавые, хрипящие при каждом моём движении, они не просто лежали на полу — они жили. Шевелились. Дышали. Холод от металла проникал в кожу, полз вверх, кусая за кости, заставляя зубы скрипеть от холода, а дыхание сбиваться. Каждая клетка тела кричала: «Уходи», но было уже поздно — я была внутри.

Верх — был словно чёрная бездна, без дна и границ. Из неё свисали цепи. Сотни. Тысячи. Толстые, как руки великанов, они колыхались в тишине, раскачиваясь будто от дыхания чего-то огромного. Невидимого. Воздух звенел, и этот звон был... личным. Как будто каждая цепь знала моё имя и шептала его мне на ухо. Их шорох был похож на забытые клятвы, обещания, что так и не сбылись. Звуки сливались в один — тревожный, навязчивый, мучительно знакомый.

Я смотрела в темноту — и вдруг увидела движение. Едва уловимое. Как мираж в жарком воздухе. Сердце пропустило удар. Там, в самой глубине, притаилось нечто. Силуэт. Нет... не просто силуэт. Рога. Два длинных, загнутых, чёрных рога, как у древнего зверя из кошмаров. Они будто впивались в саму тьму, едва различимые, но — настоящие. Я чувствовала это нутром. Они не шевелились, но я знала — это не статуя, не иллюзия. Это что-то живое. Оно наблюдало.

И я знала: оно ждёт.

Ждёт меня.

Внутри стало холодно. Лёд растёкся по венам. Я хотела отвести взгляд — не могла. Что-то внутри меня знало: если отвернусь — оно приблизится. И тогда цепи зашевелились. Те, что под ногами, поднялись. Одна за другой. Медленно. Как змеи, почувствовавшие добычу. Металл скрежетал, тянулся ко мне, лязгал кольцами. Вой стоял в голове, но не было звуков вокруг — только этот ритм. Скрежет, как бой барабана на войне. Моё сердце билось с ним в такт — громко, быстро, больно. Я хотела двинуться. Сделать хоть шаг назад. Но не смогла. Всё тело было чужим. Тяжёлым. Как будто эти цепи уже стали его частью. Я не могла даже дышать. Воздух стал вязким, как смола, а рот — сухим, будто я вдыхала пепел.

И я поняла: если оно дотронется до меня, я проснусь уже не человеком.

Я хотела закричать, вырваться, молить хоть кого-то — но даже голос предал меня. Из горла не вырвалось ни звука. Только тишина. Глухая. Давящая. Бесконечная.