Карп в сухой колее

Дисклеймер: в этой главе присутствует упоминание каннибализма (18+).

Юн Шэнь разгладил чуть помявшийся талисман. Местами тонкая бумага надорвалась, но контур выведенных киноварью чар не прервался. Обыкновенно даже самые простые талисманы, вышедшие из-под руки едва ступившего на путь совершенствования ученика, обладали некой аурой — духовным следом. Сейчас, держа в руках жёлтую, шершавую бумагу, Юн Шэнь не чувствовал ничего: ни зловещего холодка мрачной иньской ци — уж его, после приключений в борделе и темницах Цзицзинъюй, он запомнил надолго, — ни приятной теплоты светлой янской. Может, всё из-за тела Хэ Циюя? Но даже простые люди могут уловить этот фон духовной энергии, он может заставить толпу смертных взволноваться и запаниковать, беспорядочно метаться в поисках спасения и предчувствии скорой гибели, как это случилось на шествии, так и, напротив, умиротворить и согреть их до самого нутра, до самой души. И всё же благодаря этому талисману Юн Шэнь уже дважды оказался не там, где ему нужно было. Значит, что-то он в себе да таит.

Чары контроля и оков духа.

Юн Шэнь провёл пальцем, повторяя ход линий.

Хэ Цимин.

Многие факты о ней складывались в голове воедино, но единственной ниточки, способной завершить это сложное полотно, всё ещё не было.

Промёрзшие доски тихо скрипели под ногами, пока Юн Шэнь шёл вперёд. Эта часть поместья казалась старше знакомой ему ранее, но, скорее, была просто-напросто менее ухоженной. Дорожки в саду укрыты снегом, веранда тоже местами занесена им и сухими, давно почерневшими листьями, скопившимися вместе с сырой пылью и грязью в углах. От деревянных стен едва заметно несло затхлостью и старостью.

Трудно поверить, что в поместье Хэ могло быть место, стоящее в подобном запустении, особенно в свете возвращения главы семьи. Ещё утром Юн Шэнь видел, как слуги не покладая рук работали, приводя дом в порядок. Это никак не вязалось с видом, стоящим сейчас перед глазами.

Юн Шэнь подошёл к краю веранды и облокотился на низкие перила, поднимая взор к небу. Серое, полнившееся тяжёлыми мрачными тучами, оно по совершенной странности не спешило темнеть. Оранжевый диск солнца уже скрылся за горизонт, и вечерняя мгла уже должна была укрыть собой всё, но отчего-то вокруг застыл сумрак.

Под рёбрами заворочалась смутное беспокойство, и Юн Шэнь огляделся по сторонам.

Что-то было не так.

Едва Юн Шэнь ступил в сад, как ноги утонули в жёстком, залежавшемся снегу по щиколотку. В окружении изогнутых ветвей сосен было ещё темнее, чем под козырьком веранды. Крона деревьев, укрытая снежным покровом, ширилась, погружая сад в кромешную темень, лишь изредка прерываемую проблесками света, что пробивался через изогнутые ветви. Юн Шэнь не успел заметить, как некогда серые сумерки с жадностью, подобной голодному зверю, поглотила тьма. Мрак густой смолой окутывал его, и с каждым шагом Юн Шэнь увязал. Сердце сделало особенно болезненный удар в груди.

Сбился ли он с пути?

Как долго он бродит здесь? Почему его сердце так тревожно стучит?

Набатом кровь грохотала в ушах, заглушая хруст шагов Юн Шэня по оледеневшему снегу.

Сад был совсем небольшим, он давно уже должен был выйти, тогда почему же...

Он упёрся рукой о ствол дерева и глубоко вздохнул. Чувство, как жёсткая и леденистая кора скребнула руку, пусть и немного, но отрезвило. Юн Шэнь вслушивался, но, кроме своего частого дыхания и судорожного биения сердца, ничего услышать не мог. Словно оказавшись в своём недавнем сне, он потерялся. Юн Шэнь крепко зажмурился, всеми силами пытаясь избавиться от этого пугающего наваждения. Чувство, будто эта тень вслед за светом бледных небес стремится поглотить и его.

«Даже так ты сияешь точно десять солнц», — вдруг зазвучал знакомый голос. Некогда Юн Шэнь знал его нежным и тёплым, задорным и звонким, но теперь в нём была неприкрытая надменность, злоба и... печаль? Голос стал рябью на стоячей воде, встревожившей прежний покой.

Юн Шэнь охнул, когда вслед за продолжающими эхом отдаваться словами его шею вдруг сковали стальные тиски. Сильная рука, обтянутая чешуйчатой когтистой перчаткой, безжалостно сдавливала горло. Юн Шэнь не мог пошевелиться, не мог открыть глаз, чтобы взглянуть на своего мучителя, но ему и не нужно было.

«Если я сияю точно десять солнц, то смогу выжечь всю тьму в тебе», — прошептали его губы.

Он схватился за удерживавшую его руку и сжал в ответ что есть мочи.

Раздался хруст, и наваждение рассеялось.

Юн Шэнь открыл глаза. В руках он сжимал сломанную сухую ветку. Сумрачные небеса показались ярче полуденного солнца после объятий темноты, и глаза Юн Шэня заслезились. Небрежно утерев щёки, он огляделся и понял, что стоял у ступеней, ведущих к арке — к выходу из сада. Позади же были лишь несколько тощих сосен, скромно ютившихся вдоль протоптанной Юн Шэнем тропы, и веранда, с которой он вышел. Путь был совсем коротким, с десяток шагов.

Юн Шэнь отбросил сломанную ветку прочь и с силой обтёр руки друг об друга. Должно быть, последствия воздействия старика Сун на его разум. Юн Шэнь помотал головой, пытаясь выкинуть мешающие мысли. Ему не хотелось долго думать об этом, не хотелось вспоминать то, что... Неважно. Не хватало ему ещё бродить меж видениями и реальностью, словно он окончательно лишился ума.

Тяжёлыми шагами он поднялся к арке и увидел за ней выложенную камнем дорожку, ведущую к небольшому флигелю. Не успел он его толком рассмотреть, как его окликнули из-за спины:

— Циюй. Ты всё-таки пришёл.

Низкий, хриплый голос прозвучал с неподходящей ему приязнью.

Юн Шэнь обернулся.

К нему подходил Хэ Чуньци. Генерал шёл медленно, шаги его были выверенными и чёткими, но даже так в них виделось некое притворство. Одну руку он заложил за спину, держа осанку, а в другой нёс подвешенный на палку бумажный фонарь, чей тусклый свет ощущался чужеродно во вездесущем тленном запустении. Плечи генерала оттягивала тяжёлая меховая мантия, толком не застёгнутая, под ней виднелись простые домашние одеяния, те же, в которых он был в своём кабинете утром. Хэ Чуньци поравнялся с Юн Шэнем и, глубоко вздохнув, устремил взгляд в сторону флигеля.

— Отец, — Юн Шэнь поприветствовал его, склонив голову. Он не мог избавиться от странного чувства, колющего внутри каждый раз, когда ему приходилось называть генерала отцом. Глубоко в себе он ощущал неправильность всего, что происходило.

Удивительно было встретить Июн-хоу сейчас и из всех мест именно здесь, и что значило «всё-таки пришёл»? Помнится, Хэ Чуньци говорил что-то о том, как было бы славно посетить храм предков вместе и почтить Лянь-эр, неужели...

— Ты стал послушным, — хмыкнул Хэ Чуньци и словно засомневался. — Многое успело случиться, пока я был в походе, да? Не хочешь поделиться?

Пальцы Юн Шэня свело от напряжения, с которым он сжал кулаки.

— Ничего особенного, отцу не о чем беспокоиться, — ровно держа тон, ответил он.

— Вот как? — с большим сомнением спросил Хэ Чуньци, помолчав мгновение, он окинул взглядом небольшой сад с соснами. — По правде говоря, мне доложили обо всём, когда я прибыл той же ночью. Про того Цзи Чу и про заклинателей... Можешь не скрывать и не пытаться загладить вину почтительностью.

— Этот недостойный...

— Да-да, очень виноват, — усмехнулся Хэ Чуньци. — Разогнись уже.

Он хлопнул Юн Шэня по плечу. От одного этого жеста Юн Шэня обдало теплом, точно он приблизился к горящему костру. Тепло мягкой и нежной волной распространилось по всему телу и вызвало трепет вместе с... благоговением? Юн Шэнь выпрямился и увидел, как Хэ Чуньци по-доброму улыбается. Так искренне и так по-отечески.

Юн Шэнь смутился, и прежний трепет сменился чувством жгучего стыда. Он ожидал увидеть совсем иную реакцию, а это... это ведь было совсем не для него. Стыд неожиданно заставил Юн Шэня ощутить себя воришкой. Именно воришкой, мелким и подлым, что использует ложь, носит маски и предаёт чужое доверие. Горло сковал спазм.

Хэ Чуньци не должен был так на него смотреть, не должен был относиться к нему так тепло. Этого не заслуживал ни Юн Шэнь, ведь он был ему никем, ни уж тем более Хэ Циюй, не после того, что творил.

Младший господин Хэ своим поведением неоднократно бросал тень на безупречную и сияющую репутацию семьи, бросал тень на своего отца. Другие члены семьи относились к нему соответствующе, Юн Шэнь даже не мог осуждать их за это, кроме как за то, что они вечно отмазывали его от заслуженных наказаний. Ранее Юн Шэнь полагал, что Июн-хоу в своих разъездах просто не был в курсе, что натворил его дражайший сынок, и если грозный генерал узнает обо всём, то непременно сменит милость на гнев. Однако же сейчас он видел, как в глазах Хэ Чуньци плясали задорные искорки веселья, и в конце концов «грозный генерал» рассмеялся. Юн Шэнь был поражён.

Хэ Чуньци вновь хлопнул его по плечу и сквозь смех сказал:

— Ты так похож на Лянь-эр!

Ах, вот оно что.

— Она тоже, набедокурив, строила из себя святую невинность. Как бы ни ругала её матушка, она всё приговаривала: «Эта исправится», «Эта поняла», — Хэ Чуньци сжал плечо Юн Шэня, отсмеявшись, и со светлой тоской поглядел вдаль. — Но это, конечно же, было лишь притворством. После этого она исподтишка, назло, вновь вытворяла что-то эдакое.

Тепло и стыд, что некогда окутывали нутро Юн Шэня, смешавшись в непонятной борьбе, сменились прежним холодным равнодушием. Всё дело было в схожести с любимой наложницей.

Хэ Чуньци отпустил Юн Шэня и вновь завёл руку за спину.

Юн Шэнь не осмеливался сказать и слова в ответ, на чём-то настолько личном он мог быть легко пойман за несоответствие, но, похоже, генералу ничуть не мешало молчание «сына».

— Пойдём, она наверняка нас заждалась, — сказал он, подняв фонарь повыше, чтобы осветить путь.

Снег тихо хрустел под ногами по мере того, как они подходили к флигелю. Небольшое здание, аккуратное, лишённое всяческих излишеств, оно так сильно выбивалось из привычных построек поместья, что смотрелось в какой-то степени чужеродно. По обе стороны от лестницы, ведущей внутрь, были высажены сосны. Не лучше тех, что в саду: ссохшиеся и замёрзшие, старые деревья, за которыми никто не ухаживал и не следил.

Ощущение странности происходящего так и не покидало Юн Шэня. Если этот флигель и был храмом предков, то почему же всё вокруг в таком упадке? Трудно поверить, что такое могло быть на самом деле, вряд ли семья Хэ столь непочтительна к своим праотцам.

Хэ Чуньци поглядел на одну из чахлых сосен и, глубоко вздохнув морозный воздух, хрипло заговорил:

— Когда я привёз Лянь-эр в столицу, то загорелся идеей обустроить её покои. Чтобы всё было как положено, чтобы она чувствовала себя здесь как дома, ведь отныне это её дом. Вызывал придворного гадателя для выбора благоприятного места и планировки, хотел вырыть пруд и наполнить его лотосами, белыми и чистыми... В моей голове было ни много ни мало — целые чертоги для небесной феи. Я держал всё это втайне от Лянь-эр, но как-то она всё же узнала о моих намерениях и подняла меня на смех, — он слабо улыбнулся и покачал головой. — Она сказала, что после замужества не намерена сидеть в четырёх стенах, а дом... Её дом там, где я. И будь это лагерь, разбитый среди пустыни, будь это горный перевал или густой лес — если мы вместе, то она будет дома. Тогда я понял, что моя Лянь-эр вовсе не прекрасный и хрупкий лотос с нежными лепестками, какой мне хотелось её видеть, какой мне хотелось, чтобы она была. Она словно сосна — непреклонная перед тяготами, стойкая, полная жизненной силы и свободы. За это я её и любил.

Образ бравого военачальника, строгого отца семейства продолжал меркнуть — всё это было не больше, чем шелухой, скрывающей настоящего Хэ Чуньци.

Юн Шэнь нахмурился.

— Прости этого старика, ты слышал эту историю уже сотни раз, но всегда, оказываясь здесь, я не могу не вспомнить о ней вновь, — Хэ Чуньци понял хмурость Юн Шэня по-своему. — Я скучаю по ней. Не могу не скучать.

Последние фразы он сказал тихо, потупив взгляд, и продолжил идти. Юн Шэнь же молчаливо следовал за ним. Он никак не мог найти слов, чтобы поддержать разговор, но, бросив единственный взгляд на напряжённые плечи престарелого генерала, у него вдруг родилась мысль.

— Не мог бы отец рассказать больше о покойной матушке? — осторожно и тихо спросил Юн Шэнь.

Хэ Чуньци вздрогнул, стоило предпоследнему слову сорваться с чужих губ, и Юн Шэнь моментально захотел прикусить себе язык.

— Ты никогда не спрашивал о ней после того... — он запнулся.

После того как она умерла, — догадался Юн Шэнь.

— Этот недостойный сын всего лишь хочет почтить её память.

Хэ Чуньци тяжело вздохнул и медленно двинулся вперёд.

— Сегодня семнадцатый день двенадцатого лунного месяца, — протянул он. — Именно в этот день, двадцать три весны назад, я впервые повстречал твою мать. Она была... Другой. Прежде я не встречал таких женщин. Яркая, свободная, прекрасная и смертоносная. Такой была Лянь-эр. Я никогда не был силён в поэзии, но тогда с первого взгляда мне захотелось сложить её образ в стихах. Нрав — как буйный степной ветер, и облик — как нежное сияние луны. Наша встреча случилась в очередном походе на северные племена, те, что остались и не желали подчиняться даже после падения Чу. Лянь-эр была служанкой дочери одного из мелких ханов. Хан, как и полагается, был убит. Дочь взяли в плен как подарок в императорский гарем, служанок пощадили и забрали с ней. Никто не ждал подвоха, но ночью, когда мы двинулись в путь, одна из служанок набралась смелости, чтобы совершить покушение и отомстить. Этой смелой служанкой и была Лянь-эр, — Хэ Чуньци ухмыльнулся. — Она единственная женщина... Даже не так, единственный человек, которому удалось приставить нож мне к горлу за всю мою жизнь. Она была сильна, но победить ей не удалось. Я должен был казнить её сразу же, но моё сердце уже тогда сделало выбор — сохранить ей жизнь. Она сбежала, а я знал, что это не последняя наша встреча.

Они поднялись по хлипкой лесенке на широкое крыльцо флигеля. Юн Шэнь почувствовал всё тот же затхлый запах сырого дерева, только теперь с ним смешался терпкий запах ладана, исходящий из-за закрытых дверей. Беспокойство начинало всё явственнее давить на грудь. Хэ Чуньци глубоко вздохнул и поглядел на вход с сомнением, не решаясь отворить двери. Вместо этого он повернулся и пустил долгий взгляд вдаль, на не очень стройный ряд сосен, продолжив рассказ:

— Позже Лянь-эр вернула этот долг жизни. Спасла меня, когда на отряд напали разбойники. Наша вторая встреча состоялась через полгода. Тогда мы шли через ущелье на северо-западе, погода была премерзкой. Влажность и низкий туман. Двигались медленно, и из-за долгого пути мои люди начинали уставать, да и я сам тоже. Мы потеряли бдительность и стали лёгкой добычей. Лянь-эр оказалась рядом и помогла нам отбиться, приняла стрелу, предназначавшуюся мне, на себя. Как выяснилось позже, она сама хотела напасть на нас, вернее, на меня. Она всё ещё желала отомстить, а я все эти полгода, что мы были порознь, не мог выбросить её из головы.

Хэ Чуньци обратился к Юн Шэню и слабо улыбнулся:

— Твоя мать спасла мою жизнь и изменила её.

Он распахнул двери флигеля, изнутри дохнуло запылённостью и затхлостью. Морозный воздух встревожил залежавшуюся пыль.

Юн Шэню хватило единого взгляда, чтобы понять одну вещь: это место не было храмом предков.

В самом деле стоило догадаться раньше, ещё когда Хэ Чуньци вдруг ностальгически заговорил об обустройстве покоев для дорогой наложницы.

Это место и было ими. Вся веранда, сад, высаженный соснами, и этот флигель — всё это принадлежало покойной Лянь-эр.

Мрак отступил, затаившись по углам, — Хэ Чуньци зажёг несколько ламп, и комнату озарил тусклый свет. В нём Юн Шэнь смог разглядеть простое, едва ли не бедное убранство. Покои любимой наложницы генерала мало отличались от его кабинета, здесь разве что было не так много стеллажей, полных книг и свитков. В остальном же никаких излишеств, обычно присущих женским комнатам, здесь не оказалось. Юн Шэню подумалось, что такие покои могли бы быть у какого-нибудь старшего слуги, но никак не у Лянь-эр, которую так лелеял Хэ Чуньци.

Посреди комнаты, в небольшом отдалении от входа, стоял низкий стол, а на нём алтарь с поминальной табличкой.

«Хэ Лянь».

Юн Шэнь замер, так и не переступив порог. Он не мог. Просто не мог идти дальше. Здесь он был совершенно лишним. Это была не его семья, не его мать. Не его отец сейчас зажигал свечу у алтаря и кланялся, шепча слова приветствия давно покинувшей этот мир душе. Юн Шэню казалось кощунственным продолжать играть роль Хэ Циюя сейчас, стоя в комнате, некогда принадлежавшей его матери.

Хэ Чуньци обернулся, заметив, что Юн Шэнь так и не подошёл. Он вновь слабо улыбнулся и поманил его рукой.

— Ну же, что ты встал там? — сказал он. — Подойди, дай Лянь-эр взглянуть на тебя.

Юн Шэнь прикусил щёку изнутри, пока не ощутил во рту привкус крови. Потупив взгляд, он медленно подошёл к алтарю и опустился перед ним на колени. В горле встал ком, и он еле выдавил из себя простую фразу:

— Приветствую матушку, — и поклонился.

«Я вовсе не ваш сын, и я прошу простить меня за эту ложь».

Хэ Чуньци, судя по всему, был удовлетворён таким приветствием и, кивнув Юн Шэню, принялся возжигать благовония. В воздухе повис густой запах ладана.

— Лянь-эр, — с нежностью произнёс он, поставив несколько ароматных палочек в курильницу. Его низкий хриплый голос звучал приглушённо, словно боялся спугнуть. Он сложил руки на коленях и закрыл глаза. — Ты не скучаешь здесь? Твоему недостойному супругу вновь пришлось покинуть тебя, но теперь я вернулся. Со мной наш сын, наша драгоценность, Циюй. Погляди, как он вырос. Кажется, он взялся за ум, стал спокойным и почтительным, — Хэ Чуньци тихо рассмеялся, — но он так похож на тебя, Лянь-эр, в сущности, такой же сорванец. Твоя красота и мятежный дух явно передались ему. Иногда... Иногда, глядя на наше сокровище, я вижу тебя. О, Небо, Лянь-эр, мне так не хватает тебя рядом.

Голос Хэ Чуньци задрожал под конец. Он отрывисто вздохнул и замолчал. Юн Шэнь же так и замер в поклоне, не поднимая головы. Все эти слова не предназначались для его ушей, были слишком личными и откровенными. И тем не менее он здесь.

«Я не хотел занимать его место. Я никогда не желал быть на чьём бы то ни было месте».

Зацикленный на прошлом, Хэ Чуньци не замечал настоящего. Для него младший сын, пьяница и повеса, был всего лишь сорванцом — как будто малым мальчишкой. Заброшенные покои, от которых несло тленом и увяданием, пришедший в запустение сад — всё это ему казалось не таким, каким было на деле. Глядя перед собой, он видел картины давно ушедшего, быть может, закрывая глаза, он представлял, что и правда говорил с Лянь-эр. Он не мог её отпустить.

Было ли это взаправду колдовством, как говорили полные злости и яда речи Хэ Цимин, или же любовь, столь сильная, что ослепила великого генерала, оставив блуждать в сумраке, лелея воспоминания о том, как ярок был его белый лунный свет.

От аромата ладана начинала кружиться голова, а на языке осёл горький привкус. Юн Шэню очень хотелось выйти на воздух, убраться из этого места подальше. Убраться из Бэйчжу, назад в Обитель Бессмертных, чтобы его нога больше никогда не ступала в суетный мир.

На некоторое время повисла тишина, прерываемая лишь тихим треском зажжённой свечи. Благовония медленно тлели за ними, и запах ладана становился всё гуще. Юн Шэнь чуть обернулся, поглядев на Хэ Чуньци. Великий генерал смиренно преклонил колени и сложил руки в молитвенном жесте. Закрыв глаза, он беззвучно шевелил губами, произнося не то молитву, не то слова к Лянь-эр, которые та никогда не услышит. В свете трепещущего огонька он казался изнеможённым. Шелуха решительного, сильного и грозного генерала слетела без остатка, обнажив глубоко одинокого человека, старика, отживающего свой век и жалеющего о том, что давно прошло.

Юн Шэнь сложил руки на коленях и обратился к алтарю.

Некогда он думал, что ему самому не знакомы сожаления, но это оказалось не так. В памяти вновь всплыли кровавые разводы, растекающиеся по белоснежной площади Обители, словно потоки красных вод. Сун Фахай сказал, что этого было не избежать, что даже знай Юн Шэнь обо всём, что происходило за его спиной, он бы всё равно никак не смог изменить этот печальный исход. На пике Шугуан проживали сотни бессмертных, и теперь все они... Большая их часть мертва. Юн Шэнь не знал их всех, не водил с ними дружбу, да и они сами не выказывали ему приязни, но он всё равно сожалел. Его пик был разрушен, зерцало сердца разбито, а он, всесильный и могущественный Бессмертный небожитель, не мог сделать с этим ничего. Какой толк от этой силы? Какой в ней смысл, если он всё равно не в состоянии одолеть зло, пустившее корни в мире совершенствующихся? Был ли он и правда Бессмертным небожителем, о котором слагали легенды, или же это было лишь маской, очередным притворством, ролью, которую его заставили исполнять. Если так, то...

Кто он на самом деле?

Юн Шэнь сжал колени, пока не почувствовал, как ногти впились в кожу сквозь мягкую ткань одеяния. Глаза отчего-то начало жечь, и он крепко зажмурился. Себе он вдруг показался столь незначительным и маленьким в огромном мире и смертных, и совершенствующихся — песчинкой в безбрежном море. Только сейчас он понял, что вкусил плоды своей гордыни.

Напряжённо вздохнув, Юн Шэнь открыл глаза и посмотрел на алтарь.

До него донёсся шёпот Хэ Чуньци:

«Если бы я мог повернуть время вспять...»

Хорошая мысль. Но повернуть время вспять невозможно, оно подобно бурной реке, что никогда не изменяет своего хода. Остаётся лишь мириться с тем, что случилось; принимать настоящее как есть, каким бы горьким ни было прошлое, иначе легко увязнуть в сожалениях, утратив себя.

Тишина продлилась недолго. Стоило половине палочки благовоний догореть, как Хэ Чуньци грузно поднялся с колен и вздохнул. Юн Шэнь обернулся на шорох и тоже встал.

— Мне жаль, — сказал Хэ Чуньци, оторвав взгляд от алтаря, глаза его были покрасневшими. Он протянул руки к Юн Шэню, кладя их на плечи. — Я...

Ещё мгновение, и отец притянул бы ненастоящего сына в объятия, но воздух вдруг содрогнулся, через него прошла рябь. Напряжённая энергия. Юн Шэнь вмиг узнал её. За рябью последовал тяжёлый порыв, воздух потяжелел, словно был чем-то плотным, и в следующее же мгновение его рассекли острым клинком.

Хэ Чуньци не смог ни обнять «Хэ Циюя», ни произнести более и слова — он поперхнулся воздухом, издав протяжный хрип, вздрогнул всем телом и накренился вперёд. Юн Шэнь едва успел подхватить старого генерала под руки, прежде чем он упал. Хэ Чуньци был высоким и хорошо сложенным мужчиной, вес его оказался отнюдь не маленьким, и всем им он навалился на Юн Шэня так, что тот чудом устоял на ногах. Его охватило смятение: что произошло? Обхватив вдруг обессилевшего генерала поудобнее и убедившись, что тот ещё пусть и медленно, но дышит, Юн Шэнь услышал голос. Тихий, похожий на скрежет металла о камень, на шипение раскалённых углей:

— Нет, тебе не жаль. И никогда не было.

Лишь вытянув голову, Юн Шэнь увидел виновницу происходящего.

Хэ Цимин не торопясь обошла их и приблизилась к алтарю Лянь-эр. Её шаги были тихими и чётко выверенными, спина прямая, как натянутая тетива, что вот-вот лопнет, плечи сведены в напряжении. На первый взгляд на её лице замерло равнодушие, но презрительно покривившиеся вниз уголки губ выдавали, что оно было показным. Казалось, ей не было дела до Юн Шэня, пытавшегося удержать беспамятного Хэ Чуньци на ногах, даже когда тот громко воскликнул:

— Что ты сделала?!

Но его, похоже, не слышали или же вовсе пренебрегали.

— Никогда не было... — задумчиво протянула Хэ Цимин, повторяя свои слова, пока разглядывала алтарь. — И никогда не будет. Когда погиб Циван, ты не провёл в трауре ни дня, вместо этого продолжал заниматься своей любимой войной и походами. Когда матушка начала терять себя от тоски, ты не пожелал вернуться и быть с ней, вместо этого ты отвернулся и вновь занимался войной. Когда матушка обезумела от горя, ты привёл домой эту ведьму. Когда матушка умерла, ты пришёл почтить её память всего раз. Когда тебе дали выбор между дочерью и ведьмой из чужих земель, ты выбрал её. Тебе никогда не было жаль!

Натянутая тетива сорвалась, спустив стрелу, — Хэ Цимин резко, одним быстрым движением, ударила о низкий стол алтаря ногой, с грохотом переворачивая его. Свеча потухла, и тени вокруг сгустились. Шум не прекращался, Хэ Цимин, впав в неистовство, продолжала крушить алтарь, топча его ногами. С хрустом треснула памятная табличка, пепел благовоний осел бледным облаком, смешиваясь с пылью и грязью.

— Как ты вообще смеешь говорить о жалости?! — закричала она и обернулась.

В неистовстве её волосы растрепались — заколка с полумесяцем, скрепляющая тугой хвост, съехала; на лоб беспорядочно налипли выбившиеся из причёски волосы, закрывая лицо и придавая Хэ Цимин вид не благородной заклинательницы, а обезумевшей женщины. Взгляд её был диким, глаза налились кровью настолько, что в полумраке казались алыми, лицо свело в напряжении, пока она часто дышала сквозь крепко сжатые зубы.

Ненависть. Она полностью состояла из неё. Юн Шэнь мог чувствовать это, даже находясь в смертном теле. Заклинательница лучилась злостью и жестокостью, словно дикий зверь, жаждущий крови и готовый в любой момент броситься и сомкнуть острые зубы на первой же попавшейся жертве — худшее, о чём думал Юн Шэнь, подтвердилось. Хэ Цимин действительно впала в искажение ци, и оно, похоже, достигло необратимой точки.

После её крика наступила тишина, прерываемая лишь шумным дыханием. Она смотрела на Хэ Чуньци и Юн Шэня или же куда-то сквозь них, понять по её безумному взгляду было сложно, да в полутьме и не разглядеть. Юн Шэнь почувствовал, как у него начинает кружиться голова. Он уже имел дело с сошедшими с ума, взять ту же Ху Иньлин... Но та была сдержана и вполовину не так опасна, как стоящая напротив заклинательница.

— Хэ Цимин! — позвал Юн Шэнь, хотя уже не питал надежд воззвать к её разуму.

Но, на удивление, обращение сработало. Хэ Цимин тряхнула головой, будто прогоняя наваждение, и склонила её вбок. Теперь, глядя более осмысленно, но не менее свирепо, она медленно подошла к Юн Шэню. Её шаг более не был ровным, все движения сделались дёргаными и резкими. Хэ Цимин так крепко сжала зубы, что на её скулах заиграли желваки.

Не говоря ни слова, она одним ловким и цепким движением ухватилась за плечо великого генерала Июн-хоу, вырвав его из рук Юн Шэня. Она откинула его прочь с такой лёгкостью как никчёмную тряпичную куклу. Его тело грузно упало назад, с треском врезавшись в скромно стоявшие у стены тумбы. Хэ Чуньци не издал ни звука и не шевельнулся, лишь безвольно раскинул руки и запрокинул голову. Хэ Цимин, глядя на это, расплылась в насмешке.

— Что бы о тебе сказали твои воины и почитатели сейчас, отец? — ворковала она севшим от крика голосом. Медленно Хэ Цимин двинулась к неподвижному телу и, встав рядом, поставила ногу Хэ Чуньци на горло. — Гордый и непреклонный; холодный разум и суровый нрав, подобный штормовым ветрам Недремлющего моря... На деле же слабый и потерявший разум старик!

Лицо заклинательницы исказилось, показное благодушие сменилось презрением, и она резко надавила на горло Хэ Чуньци, стремясь его раздавить. Из горла старого генерала вырывался хриплый вздох.

— Хэ Цимин! Ты убьёшь его! — вновь воскликнул Юн Шэнь.

В пару шагов он метнулся к ней и схватил обезумевшую заклинательницу за плечи, потянув назад, в попытках отцепить от бездыханного Хэ Чуньци, но та лишь отмахнулась от него, как от назойливой мелочи, и оттолкнула прочь. Юн Шэнь завалился набок. Ему понадобилось немало сил, чтобы сдержать рвущийся из горла стон боли — сломанные рёбра дали о себе знать. Тем не менее привлечь чужое внимание ему удалось. Хэ Цимин выпрямилась и повернулась к Юн Шэню.

— Может быть, — неожиданно осмысленно ответила Хэ Цимин. Она высокомерно взглянула на него сверху вниз, гордо подняв подбородок. — Но какое твоё дело?

Юн Шэнь замер, изумлённо глядя на Хэ Цимин. Она говорила так буднично и спокойно, словно спрашивала о сущем пустяке, мелочи, но была немного любопытна.

— Какая тебе разница, прикончу ли я своего дорогого отца или нет? — Хэ Цимин скрестила руки на груди. — Как чужак смеет лезть в семейные дела?

Юн Шэнь крепко сжал зубы и крепче опёрся на руки. Боль, которой взвывала его грудь, не позволяла даже сесть ровно. В голове же крутилась одна мысль — Хэ Цимин знала. Или же это был блеф? Попытка вывести его на чистую воду, чтобы он сам сознался в тайне личности... Но если нет, тогда где Юн Шэнь допустил ошибку? И самое главное: когда?

— Как давно... — просипел он.

— Как давно я знаю, что тело моего брата занимает какая-то тварь? — услужливо договорила Хэ Цимин. — Достаточно. Ты ошибаешься, если думаешь, что хорошо скрывался.

Юн Шэнь опустил голову, тяжело вздыхая и пытаясь не тревожить старые раны. Собравшись с силами, он смог встать на ноги, пошатываясь.

— Настоящий Хэ Циюй не пустил бы меня даже на порог, не говоря уже о том, чтобы распивать со мной чай в личных покоях, — мрачно усмехнулась Хэ Цимин, припомнив их странную и неловкую недавнюю беседу. — Многие в поместье верили, что тебя и правда крепко приложили, а твой пустой череп треснул, исторгнув зловредный, донимавший всех вокруг долгие годы дух, но это просто смешно. Я сразу поняла, что что-то не так. Мой брат никогда бы не стал пытаться очистить своё имя и влезать в расследование, никогда не стал бы раскаиваться в ошибках прошлого. Он сын своего отца и степной потаскухи, в его жилах с рождения текла гнилая кровь. Неоткуда взяться благородству.

Она шаркнула ногой.

— Я проверяла. Думала, что к бедовому младшему братцу прицепился злой дух.

— Зачарованная мантия и тот чай... — проскрежетал Юн Шэнь.

— О, так ты догадался? Как жаль, — хмыкнула она, приблизившись к нему. — Все мои попытки обнаружить хоть что-то провалились, но чем больше я за тобой наблюдала, тем больше понимала: кто бы ты ни был, ты не Хэ Циюй. И мне любопытно...

Хэ Цимин остановилась перед Юн Шэнем вплотную. Он хотел отступить, но отчего-то вдруг его охватило чувство, точно ноги приросли к полу.

Заклинательница цепко схватилась за подбородок Юн Шэня, чуть опуская его голову.

— Кто же ты такой? — прошипела она сквозь зубы.

Юн Шэнь попытался дёрнуться, но всё его тело перестало ему подчиняться, и он замер точно статуя. Только и мог, что смотреть в полные необузданного безумия глаза напротив.

— Некоторых вещей лучше не знать для собственного блага, — в тон ответил Юн Шэнь.

Хэ Цимин сначала сморщилась как от пощёчины и вмиг сделалась злой, но спустя мгновение её губы изогнулись в улыбке, и она расхохоталась.

— Ты не в том положении, чтобы рассуждать о моём благе.

— Я не рассуждаю, а побуждаю тебя задуматься о нём. Ты ведь в бедственном положении, я прав? Потеряла одну безделушку и никак не можешь найти.

Её пальцы сжали подбородок Юн Шэня, будто она стремилась раздавить его, как скорлупу ореха.

Он, невзирая на боль во всём теле, восторжествовал внутри. Удалось надавить на нужную точку. Оставалось лишь разболтать Хэ Цимин, но действовать нужно было предельно осторожно, дабы не увести и так нестабильную заклинательницу в пучину неистовства.

Едва выйдя за двери после печати Единого пути, он начал подмечать странности вокруг: нескончаемые сумерки, точно время замерло, видение среди сосен, мрачные тени, прячущиеся по углам и внимательно наблюдавшие за каждым шагом, что делал Юн Шэнь. Всё вокруг было не совсем реальным. Он не мог определить, была ли это иллюзия в чистом виде, как та, в которую он попал велением Ху Иньлин, или же только морок, заставляющий его видеть окружающий мир не таким, какой он есть. Виной всему был тот проклятый талисман... Что ж, наверное, и вправду следовало послушать Цао Сяошэ и избавиться от вещицы.

Несмотря на некоторую поддельность окружения, среди всего этого Хэ Чуньци был реален — Юн Шэнь чувствовал тепло живого тела, когда тот касался его, хлопал по плечу. Будь он порождением тени и морока, то источал бы могильный холод. Хэ Цимин тоже была настоящей, и именно она была властительницей этого странного пространства, в котором заперла отца и самозванца, назвавшегося её братом. Конечно, всё это было сделано с определённой целью, и оставалось лишь понять, что именно нужно обезумевшей заклинательнице и как выбраться из этой ловушки живыми. И Юн Шэнь догадывался о её цели.

Хэ Цимин прищурилась, внимательнее разглядывая Юн Шэня. По ней было заметно, как сотня вопросов крутится на её языке, но она никак не может решить, какой же задать первым. Юн Шэнь опередил её, заговорив вновь. Уверенность горела раскалённым пламенем в его венах, и он не сомневался, когда решил поставить всё на свои прежние догадки.

— Маленькая шкатулка с узором парящих облаков и цапель, что скрывает в себе один большой секрет, — с каждым словом он видел, как Хэ Цимин напрягалась всё больше. Главное — не надавить на неё слишком сильно. — Ты искала её так отчаянно. Какая жалость, она, видимо, тебе очень нужна...

Наконец заклинательница не выдержала и свирепо рявкнула:

— Говори немедленно, где она?!

Юн Шэнь позволил себе слегка усмехнуться вместо ответа. Тогда Хэ Цимин резко оттолкнула его, и на ослабевших ногах Юн Шэнь упал. Зажмурившись от боли, он и не заметил, как быстро Хэ Цимин его обездвижила, насев коленом сверху на грудь. От давления дышать становилось и труднее, и больнее. Он хрипло выдохнул.

— Гнусная тварь! — выплюнула Хэ Цимин, пылая яростью. — Смеешь смеяться надо мной? Это ты её украл, да?!

— Украл... — Юн Шэнь эхом повторил чужие слова и хмыкнул. — Это не я похитил шкатулку у библиотеки Цинтянь.

Заклинательница застыла оскалившись.

— Мне известно о том, что в ней скрыто, как и известно, что из мира совершенствующихся она исчезла пять лет назад. Непонятно лишь, как она оказалась у такой, как ты.

— У такой, как я? — прошипела Хэ Цимин и со злостью сильнее надавила Юн Шэню на грудь. — Ты, нечисть, что даже имя своё сказать боится, думаешь, что имеешь право играть со мной и смотреть свысока? Да кем ты себя возомнил!

Юн Шэнь захрипел и прикрыл глаза. Хэ Цимин тяжело дышала, безумие увлекало её всё больше.

— Я старшая заклинательница школы Юэлань, совершенствующаяся на пути духа и меча, я смогу стереть вошь вроде тебя одним щелчком пальцев! — она раскрыла ладонь, и в ней полыхнул дым тёмной ци.

«А также совершенствующаяся демонические техники...» — в мыслях невесело добавил Юн Шэнь.

Он крепко сжал спрятанный в потайном кармане рукава талисман, и когда Хэ Цимин ударила сконцентрированной тёмной ци, целясь прямо в сердце, Юн Шэнь заблокировал атаку им.

Крошечная бумажка, где киноварью были начертаны странные чары, активированная кровью слабой смертной... Но даже так талисман работал. Именно он перенёс его сначала на людный рынок, а затем в это пропащее место. Крупицы ци, сконцентрированные в нём, среагировали на зов, и в момент столкновения с потоком демонической энергии талисман обратился пеплом, чтобы тьму поглотила тускло воссиявшая Небесная печать.

Вспышка света озарила заброшенные покои всего на миг и скрылась так же внезапно, как появилась. Юн Шэнь сделал глубокий вдох и распахнул глаза, когда понял, что больше ничто не пригвождает его к полу. Быстро подобравшись, он проморгался и неосознанно отполз назад. Когда разноцветные пятна перестали плясать перед его взором, он увидел, что от столкновения тёмной ци с его Небесной печатью Хэ Цимин отбросило в сторону и оглушило. Она лежала на разваленном ею же алтаре Лянь-эр, её грудь часто вздымалась — дышит.

Юн Шэнь медленно поднялся на ноги и осторожно подошёл к ней — больше ничто не сковывало его движения. Одной печати «оков духа» было недостаточно, чтобы подчинить его тело и душу чужой воле, но замедлить или обездвижить — вполне. Теперь он полагал, раз талисмана нет, то и часть угрозы миновала.

Стоя рядом с Хэ Цимин тогда и сейчас, Юн Шэнь чувствовал, как дрожал воздух от взбудораженных и спутанных потоков энергии, что так и рвались наружу. Искажение не кончилось. Наивно было надеяться, что она выйдет из него так просто.

Юн Шэнь остановился, когда Хэ Цимин дёрнулась и подняла голову. Её глаза заливала алая кровь, текущая бурными слезами по щекам. Заклинательница оскалилась и дёрнулась ещё раз в попытке встать. Из её горла донёсся утробный звериный рык.

— Чтобы «стереть меня в порошок», тебе понадобится нечто большее, чем просто щелчок пальцев, — надменно процедил Юн Шэнь.

Он взглянул себе под ноги — пол укрывал рассыпанный пепел ритуальных благовоний. Ярость Хэ Цимин вышла ей же боком. Юн Шэнь шаркнул ногой и, вытянув мысок, принялся чертить витиеватые символы — мантру Сутры Сердца. Без использования духовной энергии эти символы были не сильнее вывесок для отпугивания злых духов, что так любят вешать на свои дома смертные, но Юн Шэнь надеялся, что написание священных слов среди пепла ладана поможет сдержать Хэ Цимин в искажении. И сколько бы попыток та ни предпринимала, пока Юн Шэнь медленно и размеренно выводил мыском символы, вторя текст сутры шёпотом, подняться у неё не выходило. Ответный удар Небесных печатей смог ослабить её, но надолго ли?

Заклинательница закашлялась, сплюнув дурную кровь. Следом кровоточить начал её нос, а за ним и уши. Белое одеяние Юэлань быстро окрашивалось алыми разводами, точно расцветающими соцветиями зимней сливы.

— Т-ты... — пророкотала она и вновь захлебнулась кашлем.

Юн Шэнь продолжал выводить символ за символом. Подходить ближе к Хэ Цимин он не осмеливался, кожу неприятно покалывало от исходящих от неё волн ци, и самой подавляющей была иньская, тёмная, как ночной сумрак. Это не могло не настораживать, и Юн Шэнь поднял мрачный взгляд на Хэ Цимин.

— Ты явилась в школу Юэлань пять лет назад. Ровно тогда была украдена шкатулка с артефактом. За столь небольшой срок обучения в школе ты добилась невообразимых высот: пост старшей заклинательницы, бессмертный меч, почёт и уважение соучеников. Ты сказала, что совершенствуешься по пути меча и духа... Но с каких пор в знаменитой школе Юэлань старшие заклинатели обучены и тёмным техникам?

— Светлые или тёмные техники... Какая разница? — сдавленно прошептала Хэ Цимин, подобрав под себя ноги. — Сила есть сила, главное, что она дарует могущество. Никто не смеет осудить или сказать слово против того, кто достаточно силён. Миром правят те, кому хватит мощи раздавить и уничтожить все препятствия на пути к господству.

Юн Шэнь нахмурился.

— Демоническое совершенствование калечит душу и тело, а ты, выходит, совмещала два пути в себе сразу?

Хэ Цимин усмехнулась, оскалив окровавленные зубы.

— Нет... Нет никаких разных путей, — хрипя ответила она. — Путь совершенствования... Путь к силе и бессмертию один.

— И кто же сказал тебе подобную глупость? — скривился Юн Шэнь.

— Ха. В этом главная ошибка всех святош. Уверенность в собственной правоте, когда они видят и используют лишь половину возможностей совершенствования. Я тоже когда-то верила, что светлый путь единственный и верный, что лишь с ним можно достичь высот, но мой мастер открыл мне глаза на истину, что всегда была рядом.

— Потоки энергии в твоём теле сбились, и от этого ты можешь погибнуть раньше, чем достичь желанного могущества, — хмыкнул Юн Шэнь. — В этом твоя истина? Похоже, твой мастер и правда глупец.

Он сжал руки в кулаки, произнеся последнюю фразу. Мастер Хэ Цимин... Говорила ли она о Си Ине? Ему не хотелось думать об этом. Слова обезумевшей заклинательницы могли быть бредом, порождённым искажением, но то, как она сама в них верила, не могло не пугать. Сущая чушь! И всё же...

— Не смей говорить так о мастере, гнусная тварь! — рявкнула она и подскочила со своего места, но не удержалась и вновь завалилась назад, ударившись виском о край перевёрнутого стола. Спутанные испачканные кровью волосы укрыли её лицо, и лишь горящие одержимостью глаза остались видны. Она замолкла на пару мгновений, но, шумно вздохнув, вновь заговорила: — Ты не поймёшь... Никто не сможет понять! Раньше я была слабой. Первая госпожа семьи Хэ, дочь законной жены великого генерала Июн-хоу... Всё это было только пустыми словами. Моей участью было оказаться успешно выданной замуж по распоряжению достопочтенного отца. Меня ждала жизнь моей несчастной матушки — брошенной, оставленной, окружённой холодом и обязательствами, всю жизнь быть канарейкой, запертой в золотой клетке. Мои желания, мои мечты... Ничто из этого не имело значения. Отцу всегда было всё равно, он нас, должно быть, и за людей не считал. Так, расходный материал, — Хэ Цимин сплюнула кровь. — Тогда я сбежала из этой клетки, выпорхнула, чтобы стать свободной. Но канарейка, выросшая в сытости и достатке, и понятия не имела, насколько может быть жесток мир. Я была слаба, так слаба, что возненавидела эту слабость, но в бегах я встретила человека, что пообещал помочь обрести силу. Большего мне было не нужно. Он поведал о светлом пути, и я, видя лишь одну сторону бытия, поставила на кон всё, чтобы через свет обрести желаемое, но у меня не выходило. Сколько бы я ни старалась... Моё тело было слабым от природы, никчёмным. Канарейке никогда не стать ястребом.

Хэ Цимин говорила сбивчиво, то глотая слова, то, напротив, чрезмерно растягивая их, то прерываясь на гулкий кашель, чтобы сплюнуть ещё больше дурной тёмной крови, то чтобы сделать глубокий вдох. Как раз на паузе Юн Шэнь прошептал:

— У тебя и не было духовного корня...

Пускай раньше он и догадывался об этом, но подтверждение этих мыслей звучало как абсурд. Без духовного корня невозможно сформировать духовное ядро, а без духовного ядра нельзя заполучить бессмертное орудие и достичь тех высот в школе совершенствующийся, какие были у Хэ Цимин.

— Лишь погрузившись в отчаяние, я смогла обрести истину. Я встретила своего мастера, он и открыл мне глаза на то, какой мир в целом. Тёмная энергия и светлая... Всё это части единого целого, а значит, путь совершенствования един. И лишь с ним я смогу достичь того, чего желаю всем сердцем.

— Как это возможно?

Хэ Цимин хрипло засмеялась сощурившись.

— Небеса предрекли мне быть запертой в клетке, я же решила пойти против воли Неба и выбраться из неё. Чтобы достичь желаемого, мне нужен был духовный корень, чтобы отвернуться от судьбы, мне нужно было принести жертву.

От того, с какой кровожадностью были сказаны последние пары фраз, у Юн Шэня похолодели пальцы.

— Мастер поведал мне о ритуале, позволяющем заполучить духовный корень. Этот ритуал удовлетворял все мои нужды. Нужно было поглотить духовную суть другого совершенствующегося, присвоить её себе. Человек, что обманывал меня долгие годы, пока показывал совершенствование однобоко, но которого я все те годы чтила и любила. Он стал мне и отцом, и старшим братом, и именно его я выбрала как жертву.

Юн Шэнь скривил губы в отвращении. Выходит, Хэ Цимин ещё тогда была безумна...

— И в чём же состоит ритуал? Что ты с ним сделала? — осторожно спросил он.

Хэ Цимин повернула голову так, чтобы заглянуть ему прямо в глаза.

— Я его съела. Поглотила без остатка, — она расплылась в хищной улыбке. — Я помню, как горяча была его кровь, как пыхали жизнью его внутренности и каким сладким было его духовное ядро. Знаешь, на что оно похоже? На крохотную жемчужину, но от силы, что заключена в ней, лишь дотронувшись, можно испытать блаженство, возносящее к небесам. Я съела его и плоть его сердца. Сладость того момента перебивала лишь горечь моих слёз, но тогда я ещё не понимала, что заполучила высшее благословение.

Юн Шэнь потерял дар речи и замер, как громом поражённый. В ушах гулко зашумела кровь, перекрывая все остальные звуки. То, что говорила Хэ Цимин... Это...

Поглотить духовную суть путём поглощения плоти — немыслимо варварский и ужасный способ! Так могли поступать демоны, неразумные злые духи или зверьё, порождения тени... Но чтобы так поступал человек — одна мысль о чём-то подобном вызывала отвращение и тошноту. Неправильно... Всё это было ужасно неправильно!

Хэ Цимин положила руку на срединный даньтянь.

— Теперь он всегда со мной, мы стали едины. И после этого я стала сильнее, чем он мог бы быть когда-либо, чем все те, кто мною пренебрегал и считал лишь безвольной куклой, не способной дать отпор и не имеющей своего мнения. Но это не предел...

Слишком поздно Юн Шэнь услышал шорох позади и не успел уклониться от пары сильных рук, взявших его в захват и чуть приподнявших над землёй, что мыски едва касались её. Воздуха вдруг стало не хватать. Горло Юн Шэня зажали между плечом и предплечьем, ни разу не умаляя хватки.

— И дрянь вроде тебя не встанет у меня на пути, — властно сказала Хэ Цимин. Её руки сложились в управляющий жест, и чужая хватка на горле Юн Шэня усилилась следом.

Он неловко дёрнулся и вцепился в предплечья, что душили его. Пальцы проехались по знакомой на ощупь узорной парче, и он, что есть сил, схватился за рукав, пытаясь освободиться. От нехватки воздуха перед глазами начинало темнеть, но Юн Шэнь увидел, как из того рукава вылетел талисман.

Жёлтый лист мирно и легко опустился на пол. Киноварью на нём были выведены уже знакомые черты.

«Контроль и оковы духа».

Ещё раз дёрнувшись, он зажмурился и не заметил, как неловким движением стёр один из нарисованных на пыли символов из Сутры Сердца.

Хэ Цимин облегчённо выдохнула и смогла подняться с обломков алтаря, выпрямившись в полный рост. Из её цицяо продолжала идти кровь, и теперь она больше напоминала разъярённую демоницу, чем праведную заклинательницу. Впрочем, праведности в ней никогда и не было.

Юн Шэнь чувствовал, как начинает терять сознание, по тому, какими безвольными становились его конечности, но тут давление слегка ослабло, и он смог сделать один судорожный вдох.

— Не переживай, я не собираюсь тебя убивать, — заворковала Хэ Цимин и, подойдя ближе, похлопала Юн Шэня по щеке окровавленной ладонью. — Та сила, что ты показал мне... Очень похожа на ту, что ищет мой мастер. Я преподнесу тебя ему как дар за всё то, что он для меня сделал. Но если ты мне не скажешь, где шкатулка, всё может обернуться менее благим исходом.

— Кто... Кто твой мастер? — только и смог прохрипеть Юн Шэнь.

В следующее же мгновение мягкое похлопывание по щеке сменилось резкой пощёчиной.

— Неправильный ответ, — пророкотала Хэ Цимин. — Ах, прости, мой достопочтенный отец может не рассчитать силу и переломить твою тонкую шею.

Стоило последним словам сорваться с её губ, как удушающий захват усилился. Юн Шэнь смог лишь слабо дёрнуться и открыть беззвучно рот в безуспешной попытке сделать вдох.

Хэ Цимин подчинила великого генерала своей воле, сделав марионеткой... Подумать только! Что, если бы у Линли получилось незаметно спрятать все эти печати в одеянии Хэ Циюя? Юн Шэнь тоже стал бы её куклой? Так она хотела выведать нахождение шкатулки? Но зачем ей тогда вдобавок и Хэ Чунци?

— Давай попробуем ещё, — сказала Хэ Цимин, и захват вновь ослаб, позволяя Юн Шэню раздышаться. — Где шкатулка?

— Зачем тебе всё это? — прохрипел Юн Шэнь. От нехватки воздуха перед глазами плыло.

— И вновь неправильный ответ! — на этот раз пощёчина пришлась на другую сторону, и Юн Шэнь мотнул головой, чувствуя звон в ушах. Его горло вновь сдавили. — Каков упрямец!

Заклинательница оскалилась.

— Хочешь знать причины всего? А не много ли ты о себе возомнил? — она схватила Юн Шэня за волосы, крепко сжав и потянув назад. Глаза Юн Шэня начало жечь от слёз боли. — А я хочу знать, почему ты вдруг овладел телом моего младшенького братца. Духи могут овладевать кем угодно, главное лишь момент уязвимости, слабости, когда будет достаточно только лёгкого удара, чтобы заставить все преграды пасть... Но ты выбрал худший из вариантов.

«Я не выбирал, никогда не желал выбирать нечто подобное!» — хотелось воскликнуть Юн Шэню, но его хватило только на тихий всхлип.

Хэ Цимин вдруг зло усмехнулась.

— Одна досадная оплошность, непредусмотренная мелочь, как ты, внесла хаос во все планы, — она сжала волосы Юн Шэннон так крепко, будто норовила снять с него скальп. — Безымянный дух? Демон? Просто никчёмная дрянь.

— Чего ты хочешь? — одними губами прошептал Юн Шэнь.

— Я хочу силу.

— Ты... — засипел Юн Шэнь. — И так сильна...

— Этого недостаточно! — вдруг закричала заклинательница. — Мне нужно могущество, чтобы больше никто не мог взглянуть на меня свысока, я поставлю на колени всех тех, кто позволял себе принижать меня!

Она резко отпустила Юн Шэня и часто задышала, низко склонив голову. Кровотечение из её цицяо усилилось, а кровь чернела, всё больше напоминая демоническую.

Юн Шэнь не упал лишь потому, что его всё ещё крепко удерживал потерявший над собой власть Хэ Чуньци, он был твёрд и неподвижен точно каменная статуя, и как бы Юн Шэнь ни пытался, ему было не выбраться из удушающих рук.

— Мне нужна... шкатулка. Перо Луани там. Перо... — забормотала Хэ Цимин в бреду. — Только оно способно...

Сбивчивое бормотание превратилось в невнятный шёпот. Юн Шэню вдруг вспомнилось безумие Ху Иньлин, и на мгновение его кольнул страх, что Хэ Цимин окончательно утратила разум, но тут она вскинула голову и разъярённо метнулась в его сторону. По негласному велению Июн-хоу отпустил Юн Шэня, чтобы в следующее же мгновение в его плечи вцепилась Хэ Цимин. Она ударилась лбом о его лоб.

— Отвечай, где перо Луани? Где оно?!

Юн Шэнь судорожно дышал, сердце быстро и гулко билось в груди, а руки немели от накатившего ужаса. Он смотрел в бездну, разверзшуюся в окровавленных глазах заклинательницы. Ему стало понятно, почему та так жаждет заполучить шкатулку. Вовсе не для того, чтобы замести следы и скрыть свою принадлежность к демонам. Всё было просто, так просто...

Ритуал поглощения, что выполнила Хэ Цимин, был древним. Он возник и практиковался задолго до появления первых духовных школ, задолго до процветающей эпохи Рек и озёр. Тысячелетия назад, когда земной мир был полон магических существ и демонов, а великие древние лишь начинали постигать совершенствование духа, кровавых столкновений и несчастных смертей было не избежать. Лишь сформировав духовную основу, великие древние гибли в ожесточённых битвах с демонами или опасными духовными зверями. Это было невосполнимой потерей в небольшом сообществе совершенствующихся духом. Тогда одному из древних пришла идея поглотить духовную сущность падшего учителя, чтобы сохранить и преумножить его знания.

Задумка звучала как нечто, что помогло бы сохранить мудрость и преумножить силу для многих совершенствующихся, но на деле это оказалось проклятием. Поглощённая духовная основа, корень всех сил, воспротивился существованию в чужом неподходящем сосуде, не желал соединения с другой душой. Тогда древний, поглотивший корень, впал в безумие и обратился монстром, разрушающим всё на своём пути. Страшнее духовных зверей и свирепее демонов. Великим древним пришлось объединиться, чтобы победить утратившего себя собрата, что вытекло в жестокое противостояние, длившееся сотни лет. Монстр был повержен, а душа некогда великого древнего была разрушена, потеряв шанс на перерождение. Кости монстра заключены под горным хребтом, что ныне носил на себе Обитель Бессмертных.

Лишь спустя века совершенствующиеся поняли, что погубило великого древнего заклинателя — искажение энергий из-за конфликтующих духовных основ. Этот ритуал был запрещён, а его осуществление во всех мире совершенствующихся каралось казнью, но что... Что, если духовный корень будет поглощён той, чьё тело не было создано для совершенствования? Что, если ритуал совершит обычная смертная, в чьём теле ни капли духовых сил? К каким ужасающим последствиям может это привести?

Духовный корень, поглощённый Хэ Цимин, некогда вмещал в себя светлую ци, но, оторванный от носителя демонической силой, он не мог не вобрать её в себя, и тогда недавно обретённая духовная основа начала разрушать сама себя, вслед разрушая и душу заклинательницы.

— Ты погибаешь, — подытожил свои мысли Юн Шэнь окончательно севшим голосом.

Перо Луани, выпустившее из себя смертоносную энергию в тот злосчастный день шествия и взамен поглотившее чистейшую цзин сотен людей — сила, что теперь была заключена в нём, могла отвратить от врат загробного царства любого несчастного. Но что же случится с подвергшейся скверне Хэ Цимин?

Она, дрожащая от злости, с залитым кровью лицом, стояла сейчас перед Юн Шэнем, крепко сжав зубы и рыча словно дикий зверь.

Священная птица Луань, принцесса Небесного царства, владевшая светлейшим даром, воплощала собой божественный огонь, способный покорить любую тьму, а её голос, подобный перезвону хрустальных колокольцев, развевал любые чары. Вся она была воплощением энергии ян, что призвана подавлять вредоносную и мрачную инь.

Хэ Цимин явно намеревалась воспользоваться чудесными свойствами частицы давно покинувшей бренный мир богини и уничтожить с помощью силы пера демоническую ци, что пожирала украденный светлый корень. Вот только она совершенно не задумывалась о том, что, используя тёмные техники, потакая демону, растущему в ней, она каждый раз становилась на шаг ближе к бездне, выхода из которой ей не найти.

Сила священной Луани погубит её, как пламя погубило пропитанный демонической ци Павильон ароматов. На что она вообще рассчитывала? Её разум столь обезумел, что пренебрегал любым здравым смыслом? Юн Шэнь не понимал. Не понимал, как можно жаждать чего-то столь сильно, чтобы настолько беспечно творить ужасные поступки, забываясь в погоне за своей целью.

— Это ты сейчас погибнешь, если не ответишь! — взревела обезумевшая заклинательница.

— Хэ Цимин! — в тон ей, напрягая голос, насколько это вообще возможно, закричал Юн Шэнь. — Перо не поможет тебе! Ты должна образумиться!

Он понимал, как мало полезного в его попытке воззвать к хоть какому-то осознанию, но всё же он хотел попытаться.

— Нет! — она замотала головой как в припадке и рывком отстранилась, продолжая дёргаться. Схватившись за голову, она запричитала: — Ты всё испортил... Если бы не ты... Если бы тебя не было... Всё должно было быть не так! Не так!

Хэ Цимин упала на колени и пронзительно закричала, низко склонив голову. В этот момент тени, прятавшиеся по углам покоев точно стая змей, протянулись к её съёжившемуся телу и окутали её.

Юн Шэнь попятился, предусмотрительно обходя генерала позади себя, что так и продолжал стоять с безжизненным взглядом как болванчик, брошенная кукла. Он бы мог попытаться отыскать все навешанные на него талисманы, но времени на то совершенно не было — едва тени полностью поглотили фигуру Хэ Цимин, та тихо, с необычайным спокойствием заговорила:

— Так не должно было быть, — она медленно подняла голову, так и стоя на коленях. Глаза, что некогда были налиты кровью, теперь очистились, но стали темны, как дёготь. Таким же был и её взгляд, медленно, тягуче, она оглядывала стоявшего перед ней Юн Шэня. — Ты ошибка, тебя вовсе не должно было существовать! Как это забавно, — продолжала говорить она, но в голосе не звучало ни капли веселья, он походил на море в штиль. — Гнилая кровь не даёт мне покоя даже после нелепой кончины. Хэ Циюй навсегда останется проклятьем, и неважно, кто занимает его тело, его никчёмная душа или не менее никчёмная безымянная тварь. С самого своего появления на свет Хэ Вэй приносил лишь несчастья и беды в наш дом. Больной с младенчества, все заботы лишь о нём... Какая разница, что в семье, помимо сына наложницы из чужого народа, есть ещё трое детей благородных кровей. Будущие наследники. Но нет, отцу была важна лишь его Лянь-эр и драгоценный тщедушный сыночек. Все всегда говорили лишь о тебе, Циюй, самое лучшее было Циюю и прекрасной Лянь-эр. Избалованный ублюдок, на чьи проступки вечно закрывали глаза. Ленивый, заносчивый и не умнее дворового пса, кому важно лишь набить брюхо и поспать. Но в его глазах ты был лучшим. Никто из нас не был. Лишь ты, — слова Хэ Цимин полнились ядом и неприкрытой обидой, но ни один мускул не дрогнул на её лице, пока она говорила и говорила.

Взрослая женщина, заклинательница, стояла на коленях в запачканном собственной кровью белоснежном одеянии, и её голос звучал, как у юной девочки, жалующейся на вопиющую несправедливость. Поистине жалкий вид.

— Он не хватился меня, когда я бежала, а когда вернулась, сказал, что я более не его дочь, — безэмоционально произнесла Хэ Цимин, говоря об отце. — На тот момент я уже знала, что так будет. Он ужасно предсказуем в своей верности и упрямости. И всё же во мне жила надежда, что ему станет жаль, что совесть взыграет в его сердце и он откроет глаза на правду! Но ты... — голос обратился змеиным шипением, когда сквозь зубы Хэ Цимин процедила: — Ты всё испортил. Сунул свой нос в дела чужой семьи.

— Ты хотела подставить Хэ Циюя, выставив его виновником случившегося на шествии?

— Какой догадливый! — прежде безмятежное лицо исказилось гримасой злости. — Но из-за тебя, тварь, у меня ничего не вышло. Раз за разом ты неустанно мутил своим присутствием то, что ранее было ясным, как зеркальная водная гладь. Теперь же... с этим будет покончено.

Юн Шэнь не успел и двинуться, как всю комнату заволокла плотная тьма. Она схватила его за руки, ноги, тело, шею, пока полностью не оплела. На мгновение он ощутил себя бабочкой, попавшей в сети паука. И этот «паук» сейчас с хищной грацией поднялся с пола. Её движения более не были скованными и дёргаными, как ранее, а тёмная аура, исходящая от неё, заставляла воздух ощутимо похолодеть. Шаг стал лёгок и элегантен.

Искажение ци Хэ Цимин явно подошло к концу, но обернулось полной катастрофой. Чувствуя зло, исходящее от неё, растущее по мере того, как она приближалась к теневой паутине, Юн Шэнь отчётливо понял — Хэ Цимин более не смертная заклинательница, а скорее химера, утратившая человеческий вид, но так и не достигшая демонического перерождения.

Не в силах сказать и слова, он мог только взвыть в знак протеста.

— Мастер будет несказанно рад тебя заполучить.

Это было последней фразой, что он услышал, прежде чем острая боль пронзила всё его тело от макушки до пальцев ног, а мир вокруг расплылся и ушёл в небытие.