Карп в сухой колее

Северную жемчужину великой и процветающей империи Жун, Бэйчжу, ещё укрывали призрачная дымка утреннего тумана и предрассветные сумерки, когда стража у городских врат услышала топот скачущих лошадей.

Этим днём в город прибыли гости — со всех уголков империи в столицу стекались заклинатели, и всё по приказу его императорского величества.

Трагедия, произошедшая на празднестве Великого изгнания, быстро стала горячей новостью в мире совершенствующихся, чем породила множество тревожных слухов и домыслов вокруг себя. Приказ императора немедля явиться всем представителям четырёх великих школ, наиболее крупных орденов, и уведомления, посланные в отдалённые древние кланы, — всё это лишь подлило масла в и так ярко пылающее пламя беспокойства. Заклинатели долго пребывали в немилости, и ни для кого из совершенствующихся это не было секретом. Каждый раз им приходилось сжимать зубы всё крепче, проглатывать гордость и повиноваться любому взмаху руки молодого и пугливого государя, что только рад был больше подавить непонятную ему, но крайне мощную силу. А теперь число причин к этому кратно возросло... Что явит собой скорое собрание заклинателей? Этого, увы, не знал никто.

И никто не рассчитывал на хороший исход.

Первыми прибыли заклинатели из школы боевых искусств Шалинь. Она располагалась на севере, в не столь отдалённом от Бэйчжу горного хребта Бэйфэн. Ту долину укрывали пески, пронизывали суровые ветра, и она была совершенно недружелюбна практически для любой живой души. Позволить спокойную жизнь там могли себе разве что пустынные лисицы и хищные птицы. Но совершенствующие сумели найти там и благоприятные места, полнившиеся духовной энергией — природные пещеры хребта. Так, среди мрачных и пустынных скал возникла одна из древнейших школ заклинателей.

В Шалинь совершенствовали путь силы, путь боевых искусств. Суровые условия, скорее, закаляли дух и тело, чем доставляли неудобства живущим там заклинателям. Внешне они больше походили на наемников — группа воинов, как один, одетых неприметно — во всё чёрное, с закрытыми вуалями лицами, ниспадающими с их широкополых бамбуковых шляп. Между собой их различить можно было лишь по телосложению и то довольно отдалённо, все они были широкоплечи и крепки, лишь одна фигура выделялась в строю — более тонкая и изящная; то явно была заклинательница. Сонная с тихого ночного караула стража почти что приняла их за бандитов, и двое из тех, кто пободрее, вышли навстречу к прибывшим, крепко сжимая рукояти мечей — в случае чего они собирались пустить их в ход. Вряд ли у двух стражников получилось бы сдержать отряд из пяти человек — помимо количественного преимущества, они и выглядели куда опаснее, — но задержать их хотя бы на небольшой срок у них вышло бы точно. Впрочем, они не желали сражения и внимательным глазом можно было приметить, как их ладони едва заметно подрагивали, пока они подступали к подозрительным гостям.

Отряд остановился по мановению руки его главы, а сам он спешился и медленным, но точно выверенным шагом направился к стражникам. Воины так и остались стоять позади без движения. Глава предъявил свиток с указом и печать, отправленную всем призванным в столицу, остановившись в пяти шагах от стражи. Лишь тогда их сомнения улеглись, но вот опасения, напротив, возросли, ведь перед ними были не простые воины, а заклинатели.

Трагедия на шествии, а после и инцидент в одном из популярнейших публичных домов не мог не вызвать страх перед столь сильным, но неизвестным врагом со стороны смертных — объяснений не было, странности упорно замалчивались, а заклинатели в белом шастали меж улиц вместе со стражей; тщательнее стали проводить досмотры на проходных пунктах... Точно так же, как совершенствующие тревожились за равновесие в отношениях со смертными, так и сами смертные не могли не переживать. Но разница была лишь в том, что заклинатели могли представить лицо врага, они раздумывали и догадывались, что всё случившееся — дело рук демона, а смертные этого знать не знали. В их глазах заклинатели из защитников и надежной опоры мирного сосуществования обратились чумой, что приносит несчастья и губит. Они не смогли защитить, это из их колдовского мира пришло бедствие, несущее смерть. Всего двух дней хватило, чтобы светлое благоговение обернулось ненавистью, ужасом и отвращением.

Стражник, приняв из рук прибывшего совершенствующегося драконью нефритовую печать, скривил губы, будто у него вызывает ощутимое неудобство прикасаться к тому, что недавно держал в руках заклинатель. Взгляды, полные подозрения и затаённой злобы, ещё долго сопровождали явившихся из Шалинь «почётных гостей». Какая злая ирония.

— Сестра-наставница, поглядите, как на нас смотрят! — прошептал один всадник, наклонившись вперёд, пока пытался заговорить с заклинательницей впереди.

— Смотрят и смотрят, что дальше? — равнодушно пожала плечами та. — Мы явились сюда по приказу, делаем своё дело, какая разница?

— Они ведь смотрят, будто мы... Будто мы преступники какие! Обворовать их вздумали! А как они нас встретили? Вышли чуть ли не с мечами наголо!

— Ты всегда такой мнительный? — протяжно спросил третий заклинатель, склонив голову в сторону соученика.

— А ты всегда такой ленивый? — запыхтел первый.

— Молчать, — раздался низкий, с лёгкой хрипотцой спокойный мужской голос. Он прозвучал тихо, но пронёсся среди всадников как рябь, встревожившая водную гладь, и все трое тут же захлопнули рты. Это был заклинатель во главе кавалькады, тот, что и подал свиток стражнику. — Не вздумайте затевать споров и ссор сейчас. У смертных есть причины нас бояться. Всегда были. Теперь же наше положение стало шатким. Ваше поведение должно быть безукоризненным. Ни с кем не заговаривайте — ни со смертными, ни с учениками других школ. Ни во что не влезайте. Нет ничего страшнее напуганной и исполненной ярости толпы. И вы не хотите проверять это на себе. Сейчас вы лицо школы Шалинь, и вам нельзя ударить им в грязь. Всё понятно?

Среди всадников повисла тишина.

— Я задал вопрос.

— Да, мастер, недостойные ученики вняли наставлениям, — хором раздался ответ.

Заклинатель хмыкнул, и они продолжили ход по пустым улицам ещё не очнувшегося ото сна Бэйчжу. Их путь лежал к Запретному Городу, прямиком ко дворцу Его Императорского Величества.

Следом за школой Шалинь прибывали другие, к примеру, Байхуа с запада, в сопровождении ордена Удэ, вернее, лишь единственного его клана — Цю, откуда глава Байхуа, Цю Лэйфэн и была выходцем. Другие кланы из Удэ появились позже, но с небольшой разницей. Кто-то прилетал на мечах, кто-то приезжал на экипажах или кавалькадой. К часу дракона[1], когда к вратам столицы подошла довольно пышная процессия представителей духовной школы Инхо, страже пришлось оцепить улицу, дабы разогнать собиравшихся и крайне раздражённых зевак. Все уже прекрасно знали, чем обернулось скопление людей, и проходка совершенствующихся в прошлый раз и не слишком хотелось повторять подобное, но недовольство простого люда было сильнее здравого смысла.

Заклинатели, что принесли им столько бед одним своим появлением в столице, оказались абсолютно бесполезны перед ликом зла, а может, и вовсе... сами были на деле этим злом? Сейчас эти бесчестные люди, возомнившие себя сильнейшими, надевшие на себя маску благородства и чести, смели столь пышно расхаживать по улицам города, чьи дороги не так давно окропила кровь.

Кровь тех, кого они в далёкие, в древние времена, склонив головы, обещали защищать, никогда более не переходя черту.

В глазах смертных совершенствующие будто раз за разом пытались гладить усы тигру[2].

Слабый лист на увядшем древе доверия, единственный оставшийся среди его голых ветвей. В нём ещё слабо теплилась прежняя жизнь, но и единого дуновения лёгкого ветра хватило бы, чтобы она в одно мгновение прервалась.

***

Юн Шэнь тонул во тьме, как если бы это было глубокое озеро. Он чувствовал, как она проникает в рот, горло, заполняет лёгкие и не даёт дышать. Она была вязкой, неприятной и зыбкой. Сдавливала тело, но в то же время обтекала, обхватывала точно путами и тянула всё ниже, ниже ко дну, которого и быть не могло в безразмерном пространстве. Он открыл глаза, но всё, что удавалось увидеть, — темнота, всепоглощающая и бесконечная. Он не сопротивлялся ей, ведь всё это лишь кошмар, иллюзия, только силой подавлял страх, затмевающий разум, ужас, от которого дрожали поджилки, и пытался привести разрозненные мысли в порядок, пока полностью не охватила паника, но сил не доставало.

Стоило его сердцу сделать последний удар, прежде чем он окончательно задохнулся, а тьма заполнила его существо, всё повторилось. Раз за разом он погружался всё глубже и тонул всё дальше без малейшего шанса выбраться.

В конце концов страх перерос в отчаяние, от которого ему хотелось уже утратить всякую гордость и молить о том, чтобы пытка прекратилась. Хотелось схватится за что-то, выбраться из этой тьмы любым способом, даже принять чью-то помощь перестало казаться постыдным или недостойным.

На смену отчаянию пришло опустошение и смирение.

Никто не придёт. Юн Шэнь сбился со счёту и не мог вспомнить который раз тьма принимает его в удушающие объятия, поглощая без следа.

Он услышал последний удар истошно стучащего сердца, и мука прервалась на миг — тело обрело прежнюю лёгкость, но Юн Шэнь не спешил шевелиться, не спешил искать выход, пока не начал тонуть снова. Он расставил руки в стороны и сам от безысходности был готов нырнуть во тьму, чтобы сократить агонию хотя бы немного, прежде чем она повторится, но среди окружающего мрака он неожиданно увидел искру. Та была настолько маленькой, что, чтобы разглядеть её, пришлось прищуриться. Поначалу Юн Шэнь счёл это иллюзией, насмешкой тонущего в отчаянии разума, но искра никуда не уходила, только тускло мерцала, будто звала.

Юн Шэнь потянулся к ней как заворожённый, цепкие лапы мрака нехотя отпускали его, чтобы уцепиться вновь и потянуть назад как болотная трясина, но это его не останавливало. Он не отрывал взгляда от сияющей впереди надежды, и по мере приближения искра ширилась и сияла всё ярче. Быть может, там избавление? Способ вырваться из этого кошмара? Но, к своему разочарованию, вблизи Юн Шэнь разглядел, что это не было ни выходом из бескрайней тьмы, ни огоньком свечи, ни фонарём.

Это было перо.

Небольшое, всего с ладонь, красный цвет его опахала ближе к стволу сменялся насыщенно синим пухом. Оно переливалось, мерцало само по себе и совершенно не выглядело как перо обычной птицы. От него исходило тепло, нет, даже жар, но не обжигающий, а обволакивающий приятным ощущением спокойствия и безопасности. Рядом с ним тот страх, что метался в груди Юн Шэня точно дикий зверь, запертый в клетке, начал ослабевать, уступая место умиротворению — такому, какого он мог достичь лишь в уединённых медитациях на вершине Шугуан.

Юн Шэнь протянул руку, желая прикоснуться. Тепло и свет манили, бессловно молили о касании, но едва его пальцы приблизились, как перо воссияло пуще прежнего. Само собой оно, словно подёрнутое лёгким ветром, взметнулось и осело на раскрытую ладонь Юн Шэня. В тот же миг он ощутил прилив сил, какого не испытывал уже давно. Дыхание перехватило, тело пронзил поток бурной и чистой духовной энергии. Все три даньтяня пульсировали, как если бы вновь наполнились бушующей ци. Руки Юн Шэня задрожали от обретённой силы. Он вновь ощущал могущество, свою прежнюю мощь. Это опьяняло и зажигало в сердце решимость и радость — чувства, что он прежде не испытывал в бренном смертном теле. Он не успел заметить, как перо вдруг вспыхнуло у него прямо на ладони и растворилось в пламени. Огонь обхватил и руку Юн Шэня, но он не жёгся, а словно был с ним одной природы, единым целым. Наваждение спало, а всё, что осталось от необычного пера, — это пара искр, вылетевших из стремительно потухшего пламени.

Юн Шэнь изумлённо оглядел свои руки — больше не узкие ладони с тонкими пальцами и немного отросшими ногтями, как у Хэ Циюя, а... Его руки. Белые, словно выточенные из облачного нефрита угловатые ладони с извитым рисунком вен, длинные сильные пальцы с чётко очерченными суставами и короткими ногтями. Такие руки были у его настоящего тела.

Но ведь мгновение назад он был в теле немощного смертного! Как такое могло произойти!

Юн Шэнь схватился за голову и провёл по виску, ища шрам, оставшийся на голове Хэ Циюя после злосчастной ночи в игорном доме, но того не было. Юн Шэнь провёл рукой по телу, остановив её над вторым даньтянем. Над своим ядром духовных сил. Его пульсацию он мог чувствовать даже так.

Он вновь стал собой.

Ранее он полагал, что возвращение в изначальное тело поможет решить все его проблемы, но сейчас, ощущая себя в нём, он всё ещё не мог найти ни одного ответа, а лишь больше увязал в путанице.

Обретя всю прежнюю силу разом, он совершенно не знал, как бы ей распорядиться получше. Мрак продолжал облеплять его со всех сторон, но теперь это уже не чувствовалось таким уж неудобством. Он сложил мудру и, прикрыв глаза, прошептал:

«Развейся».

Духовная энергия высвободилась из его вен стремительным вихрем, ураганом, жадно пожирающим всю тьму вокруг. А ведь это было крошечное заклятие! Юн Шэнь наконец снова был собой! Он чувствовал лёгкость, она захлестывала его вперемешку с радостью; мощная ци гудела внутри тела, пульсировали духовные вены. Он отдал себя этой силе без остатка, растворялся в ней, пока свет окутывал его всё больше и больше.

Яркой вспышкой света всё было кончено.

Реальность придавила его точно неподъёмной скалой. Первым ощущением, заполнившим зияющую пустоту внутри, стала боль. Пора бы ему уже к ней привыкнуть, но на этот раз было особенно невыносимо. Щекой он упирался во что-то однозначно матерчатое, но плотное и слегка колкое. Лишь открыв глаза и увидев темноту, Юн Шэнь быстро догадался, что ему надели мешок на голову. Он судорожно вздохнул, насколько это позволяла грудь, откликавшаяся на малейшее шевеление острой, точно тысячи игл, болью. В нос ударил затхлый запах сырости, какой был в глубинах подземелий Цзицзинъюй. Пошевелиться ещё не вышло — руки и ноги крепко обвивали жёсткие и прочные путы, они не позволяли даже немного повернуть запястья в поисках узла. От неловких движений верёвки впились в нежную кожу, натирая и садня. Лучше и быть не могло.

Юн Шэнь безвольно упёрся виском в холодный каменный пол и зажмурился. Что он видел в тот миг, перед тем как очутился связанный и беспомощный здесь? Очередной кошмар, порождение насланной на него тёмной ци? Эта изощрённая пытка раз за разом вводила его в глубокое отчаяние — манила призрачной надеждой, чтобы потом грубо вырывать её из ослабевших рук; заставляла раз за разом осознавать неспособность хоть как-то повлиять на происходящее. Он лишь заложник судьбы, и куда бы ни повернул, какой выбор бы ни сделал, какое решение бы ни предпринял... Всё приводило лишь к одному.

Он зажмурился и попытался собраться. Последнее, что он помнил, это кровожадный взгляд Хэ Цимин, переставшей быть человеком, и её фраза:

«Мастер будет несказанно рад тебя заполучить».

Тот самый мастер, что поведал ей о едином пути; что подсказал запретный ритуал, в итоге обративший её в чудовище. Должно быть, он сам был не меньшим монстром. Но что знал Юн Шэнь наверняка, он же и Благодетель, соблазнивший Чэнь Ляомин бессмертным телом и использовавший её в своих целях.

Благодетель явно поступал так не из бескорыстных побуждений, ведь ничего благого чудище в мир не несло и не могло по своей природе, лишь мрак и скверну. И если зачем ему нужны были Чэнь Ляомин и Ху Иньлин, Юн Шэнь ещё мог понять, то для чего ему смертная девушка, что так отчаянно пытается встать на путь духовного совершенствования, оставалось загадкой.

Хэ Цимин удалось подчинить себе Июн-хоу, сковать его душу так, что тело отныне подчинялось ей. Быть может, именно из-за этого? Генерал Хэ оставался самым приближённым к императору лицом среди его служащих, ближе были лишь советник и семья. Неужто воспользоваться доверием Его Величества и подставить Июн-хоу, совершив его руками убийство?

Нет, заклинатели, готовящееся к восстанию, хотели сделать всё сами. Не руками смертного. Желая возвышения над смертным миром, они наверняка собирались самолично свергнуть императора, убив его, провозгласив власть заклинателей над смертными, как в стародавние времена.

Июн-хоу хороший рычаг, с помощью которого можно контролировать всю организацию и охрану собрания. Именно там должно случиться непоправимое.

Юн Шэнь с шипением выдохнул, когда попытался приподняться из положения лёжа, но вышло лишь перевернуться на спину. Такое простое движение отняло много сил, будто он только что взбежал на крутую гору, а путы затянулись пуще прежнего. То, насколько странно знакомым было это гнетущее ощущение, пугало.

Он не понимал, где находится. Вокруг стояла тишина и единственным звуком было лишь его собственное частое дыхание. Дышать с мешком на голове было не слишком удобно, воздуха не хватало. Одно хорошо — Юн Шэня явно никуда не везли. Ни тряски повозки, ни цокота копыт экипажа он не слышал. По доступным ощущениям он понял, что лежит на стылом каменном полу, точно не на улице — вокруг не было ветра, — но тогда где же? Он не припомнил в поместье Хэ хоть одну комнату, где пол был бы выстлан камнем. Старые покои Лянь-эр, как и прочие, были полностью деревянными. Затхлый запах и плесневая сырость вокруг наводили на мысль о темнице.

Юн Шэнь вновь пошевелился и постарался согнуть ноги в коленях, упереться стопами об пол. В этот раз получилось лишь резко перевернуться на другой бок и удариться щекой о камень. Он облизнул пересохшие губы и на языке сразу ощутил солёный привкус крови. От него затошнило, и Юн Шэнь с силой зажмурился до белых пятен перед глазами, подавляя неприятные чувства. Невольно приложившись ухом к полу, он услышал, как вдали раздаются чьи-то шаги. Пока слишком тихие, но кто бы это ни был, он шёл в его сторону.

Он решил замереть и не тратить силы попусту. Всё его тело и конечности, даже несмотря на путы, ощущались тяжёлыми, как мешок с песком. Оставалось лишь уповать на то, что его развяжут или снимут мешок с головы. Тогда он сможет придумать, как выбраться... Может быть.

Чем ближе раздавались шаги, тем больше Юн Шэнь чувствовал, как волнами накатывал иньский холод. Он становился всё сильнее, точно море, что вот-вот разразится штормом и поглотит всё попавшееся на пути властно и безжалостно. В один момент удушающее давление мрачной энергии стихло. Раздался скрип, шелест ткани. Воздух дрожал от напряжения чужой тёмной энергии — Юн Шэнь чувствовал это, даже будучи в никчёмном смертном теле, — но ледяная ци больше не душила, не пыталась прижать к земле и растоптать, и это принесло лишь больше беспокойства.

Ведь покой среди шторма бывает лишь в его центре. В оке бури.

Юн Шэня схватили за шиворот и одним грубым движением вздёрнули на ноги. Его ослабшие колени задрожали под весом тела. Ворот отпустили на мгновение, Юн Шэнь пошатнулся, но в следующий же момент холодная ладонь сомкнулась на его шее крепкой хваткой, удерживая на ногах. В кожу впились когти — словно маленькие иглы в нежный шёлк, — и Юн Шэнь шумно выдохнул.

Он уже догадался, кто пришёл по его душу, и шелест чужого голоса лишь подтвердил это:

— Веди себя тихо и не смей рыпаться, — сказала Хэ Цимин. Её голос звучал грубо, как скрежет металла по камню. Юн Шэнь помнил, чем она стала, и сейчас явственно ощущал, что если её ярость и успела схлынуть, то искажение энергии — нет. Разрозненные потоки ци и были тем, что заставляло воздух трепетать от напряжения.

Когти впились глубже в его плоть, и Юн Шэню пришлось сжать губы в плотную линию, чтобы не издать и звука. Хэ Цимин потянула его вперёд. Сила в её руках поражала, или же это тело Хэ Циюя ослабло настолько, что тащить его было легче, чем мешок с рисом.

Юн Шэнь еле успевал перебирать ногами, то и дело запинаясь о неровные стыки на выстланном камнем полу, пороги и ступени. Его вели в молчании, и слышимы были лишь шелест ткани, торопливые шаги и сиплое дыхание Хэ Цимин, похожее скорее на звериное. Перед собой Юн Шэнь по-прежнему ничего не видел, мешок с его головы снять не потрудились, поэтому он понятия не имел, куда его ведут.

К таинственному мастеру, которого упоминала Хэ Цимин? В другую темницу? На плаху?

Вопросы вились в голове Юн Шэня как рой назойливых мух, что не получалось никак разогнать. Вокруг по-прежнему пахло затхлостью, и вели его по стылому каменному подземелью, казалось, бесконечно долго, он успел отбить себе все лодыжки за каждое неловкое спотыкание, когда обстановка наконец переменилась.

Протяжный скрип двери, ещё один порог, рука чуть ослабила хватку на шее, и когти перестали впиваться в кожу так явно. А ещё воздух. Удушающую пыльную сырость смахнули прочь, и дышать стало легче. Даже с мешком на голове. Через закрытые веки Юн Шэнь мог заметить, как посветлело вокруг — среди темноты заплясали разноцветные пятна. Пол стал ровнее, не из грубого камня, каждый шаг не отдавался глухим стуком. Где бы сейчас Юн Шэнь ни оказался — то более не было петляющими подземными коридорами.

***

На драконьем троне сидел юнец — молодой император. В расшитом золотой нитью одеянии он выглядел торжественно и возвышенно, старался соответствовать своему виду — непринужденно и расслабленно подпирал одной рукой щёку, погружённый в полную безмятежность. Но так было лишь на первый взгляд. Присмотреться — и в облике сразу же становилось видно значительный изъян: круглые, как у детёныша оленя, глаза, вечно испуганные. Каким бы ни было безразличным лицо и поза, глаза всегда выдавали, что лежит на душе.

А юнцом владел страх. Вместе с несусветной глупостью, какой можно было только подивиться. Он словно ребёнок, услышавший тревожные разговоры взрослых, в которых не понимал ни слова, но по общему настроению ощущавший: здесь что-то не так.

За плечом императора, по правую руку от трона, мрачной тенью возвышался мужчина в алых чиновничьих одеждах. Советник Его Величества. Он замер словно статуя: неподвижный, с прямой спиной и сложенными на груди руками. Средних лет, но волосы уже с обильной проседью; сухой и бледный, с маленькими и чёрными, как у богомола, глазами, тонкими губами, так и изгибающимися вниз словно в отвращении; он и правда походил на насекомое.

С первого взгляда ясно, в чьих руках власть над государством Жун на самом деле. Молодой император — как свежий расстеленный холст, такой же светлый и открытый; его советник — кисть и чернила, которыми на этом холсте писали. Именно он был тем, кто вкладывал в уста императора те или иные слова, приказы и манифесты. Его Величеству ничего не оставалось, кроме как с испуганным видом кивать и выдавать чужие мысли и решения за собственные.

Император впился взглядом в широкие двери зала советов, едва звонкий голос привратника объявил:

— Глава заклинательской школы Инхо, бессмертный мастер Тань из Чжанъюань прибыл!

Створки дрогнули и отворились, в дверях зала показался высокий мужчина. Первое, что бросалось во внимание, стоило обратить на него взгляд, это яркие до кричащего одеяния: богато расшитый золотой нитью пояс, в рисунке которого отчётливо угадывалась мифическая хранительница южных земель — красная птица чжуцюэ; многослойное пурпурное платье из плотной ткани укрылось за распахнутой верхней мантией огненно-красного цвета с широкими рукавами. В забранных в высокую причёску волосах сверкала золотая заколка-гуань, вместе с ней сияли и крупные золотые серьги-кисточки. По отдельности каждый предмет был донельзя вульгарен и безвкусен, но на мужчине, что широкими и уверенными шагами следовал к центру зала, всё это выглядело словно влитым. Пестрота одежд выгодно оттягивала взор от землисто-жёлтого худого лица, отмеченного прожитыми годами. Мужчина щурился, и от этого морщины вокруг его тёмных впалых глаз становились отчетливее, словно неаккуратные оборки на грубой ткани; обвисшие щёки тянулись вниз, а губы изгибались в приторной улыбке.

Он в десяток широких шагов пересёк почти весь зал и хотел было подойти к трону, но прямо перед его носом стражники, молчаливые и грозные, вооружённые острыми копьями гуаньдао, сомкнули свой ряд. Всего на миг изгиб губ мужчины дрогнул, но он быстро отступил от стражи и глубоко поклонился.

— Этот Тань рад приветствовать Его Императорское Величество. Долгих лет царствования отцу-императору, — громко представился мужчина. В его голосе была уверенность и твёрдость, но головы Тань Минтао поднять не смел, так и замер в поклоне. — Школа Инхо надеется прояснить ситуацию с демонической активностью в столице. Его Величество может не беспокоиться, в наше присутствие ни одно создание тьмы не посмеет и на ли подойти к вратам Бэйчжу.

За спиной Тань Минтао в поклоне стояли двое учеников, юноша и дева, совершенно неприметные. Облачённые в тусклый пурпур, они затаились в тени своего главы. Взгляд молодого императора на них не задержался дольше мгновения, а вот по фигуре вычурного бессмертного заклинателя он скользил внимательно, словно по невиданной прежде диковинке. Для него, как и для самого Тань Минтао, эта встреча была первой.

Стоило главе школы Инхо завершить приветствие, как взгляд Его Величества, точно обожжённый, метнулся к тени по правую руку. Советник сделал шаг вперёд, совсем не глядя на своего императора кивнул и скрипучим голосом ответил:

— Глава школы Инхо может занять своё место в зале.

Коротко и просто словно удар кнута. Улыбка на лице Тань Минтао вновь дрогнула на мгновение, а в его взгляде мелькнуло нечто нехорошее. Он выпрямился и режним широким шагом проследовал к указанному стражей месту за низким столом, не говоря более ни слова. Должно быть, он ожидал, что ему ответит сам император, поблагодарит за визит и обещание защиты... Но его надежды на то, что с воцарением молодого дракона над южной школой сохранится и его милость, таяли больше и больше с каждым мгновением.

В зале повисла неуютная тишина, прерываемая лишь объявлениями прибывших гостей, их приветствиями и холодными повелениями занимать предписанное место. Несмотря на разожжённые жаровни, спасающие зал от буйных северных ветров, всюду ощущался неприятный, забирающийся под кожу холод. Император на своём троне за одну палочку благовоний сменил три позы, с каждой сжимаясь всё пуще, пытаясь сохранить ускользающее тепло. Советник же стоял прямой, как копье-гуаньдао, вроде тех, что держали стражники. Он награждал каждого гостя безэмоциональным острым взором, а подступающий холод, похоже, совершенно его не беспокоил. За всё время он не шелохнулся.

Вскоре за низкими столами, расставленными по обе стороны зала устроились главы и представители трёх главных заклинательских школ с учениками, пять глав кланов принадлежащих ордену Удэ и сёстры главы великого Моци. Лишь они из трёх древних семей совершенствующихся решили явиться по велению императора.

Не хватало лишь одной школы. Юэлань. Её представители запаздывали.

Молодой император едва заметно нервничал — его тонкие узловатые пальцы тихо стучали по подлокотнику трона. Юэлань в ответе за всё произошедшее. Они были обязаны сопровождать праздничное шествие, что в итоге унесло сотни жизней. Повезло ещё, что процессия не успела добраться к Запретному городу! Случись нападение демонов там, вполне возможно, государство Жун лишилось бы императора, а вместе с ним и царствующей династии. Последствия, как ни посмотри, ужасны. Пускай многие и считали, что правитель в ярости, рвёт и мечет, но на деле же юнца сковал страх.

После донесения о жертвах во время праздника Великого изгнания, он наотрез отказывался покидать покои, вёл себя безобразно, совсем не как полагается вести себя в такой ситуации сыну Неба. Болтливые евнухи и слуги покоев шептались, что император рыдал как младенец, да и вовсе от ужаса утратил рассудок. Советник Его Величества пресекал подобные разговоры, но остановить расползающиеся слухи было всё равно, что пытаться собрать воду в прохудившийся сосуд.

Объяснение странностям нашлось быстро — придворный лекарь во всеуслышание объявил, что Его Величество занемог и ему требуется немного отдыха от государственных дел. Суровая погода Бэйчжу никак не располагала к крепкому здоровью, и в такое заявление, может быть, охотно и поверили, если бы молва не успела обрести популярность и расползтись по устам народа, искажаясь всё больше, пока не обрела невероятные подробности.

До мира совершенствующихся слухи также дошли довольно быстро. Пусть и без большого желания, но заклинателям приходилось выведывать сведения о настроениях при дворе. Из соображений собственной безопасности, каким бы унизительным им это ни казалось.

Некоторые злорадствовали над трусостью смертного императора, у других же всё происходящее вызывало лишь большую тревогу. Страх мог стать той последней каплей в чаше терпимости к совершенствующимся. Бессмертные, прожившие не один век, прекрасно знают, к каким разрушительным последствием он ведёт — лишает собранности и рассудительности, заставляет потакать низменным желаниям и порывам, препятствует здравомыслию... Страх, поселившийся в душе юного правителя, мог вверить в его руки меч, которым он уничтожит всё, что представляет малейшую угрозу, без особого разбора. Пока что в виде таковой выступали сами совершенствующиеся и всё их искусство, недоступное простым людям без способности управлять духовной энергией.

Но несмотря на осведомленность, ни один из представителей школ или кланов не подавал виду. Явившиеся ученики замерли в волнительном ожидании, а их наставники держали лицо, сохраняя спокойствие и безмятежность.

Молчание, окутавшее зал, затянулось, и Тань Минтао оказался единственным, кому то ли его природное нахальство, то ли благосклонность почившего правителя позволили подать голос.

— Этот Тань считает, что собравшихся глав будет достаточно, чтобы прояснить вопрос, беспокоящий Его Величество, — тон его был твёрдым, но в нём читалась не столько сила, сколько надменность. Тань Минтао выпрямился и горделиво поднял подбородок. Он направил взгляд прямо на... Нет, не на молодого императора, а на его советника. Бессмертный быстро понял расстановку сил и к кому именно следует обращаться.

Могло сложиться впечатление, что глава Инхо имел смелость ставить и свою школу, и себя выше всех остальных присутствующих заклинателей, а может, даже и выше сына Неба... Последнее он едва ли признает, если спросить, а вот других совершенствующихся бессмертный Тань не считал четой себе и поэтому позволял себе такую наглость, как говорить за других.

Цю Лэйфэн, глава школы Байхуа, сидела по левую руку от Тань Минтао и, заслышав его голос, впилась в главу Инхо острым, совсем как лезвия её боевого веера, взглядом. В густой тишине скольжение стальных створок медленно распахивающегося веера показалось оглушительно громким. Со щелчком Цю Лэйфэн открыла веер и элегантно обмахнулась им, прикрывая нижнюю половину лица, будто невзначай. На самом же деле она хотела обратить внимание зазнавшегося бессмертного на себя и призвать к молчанию. Лезвия опасно сверкнули, стоило Цю Лэйфэн качнуть веером и опустить его до шеи.

Она вновь изящно взмахнула им. Острия опасно приблизились к тонкой белоснежной шее, чтобы отдалиться в тот же миг.

Недвусмысленный намёк.

Тань Минтао, как и прочие присутствующие заклинатели, прочитал его безошибочно. Губы главы Инхо сжались в тонкую линию и на мгновение он нахмурился, будто от укола. Он словно намеревался сказать что-то ещё, но всё же сохранил молчание.

Его слова так и повисли без ответа. Императорский советник, чьего ответа ждал Тань Минтао, в его сторону даже не посмотрел, а сам император едва не цыкнул как на надоедливую мошку.

В глазах Тань Минтао можно было наблюдать забавнейший крах его самолюбия, и им наверняка потешились бы заклинатели, скрыто недолюбливающие школу Инхо, если бы не грохот дверных створок. Вмиг всё внимание оказалось приковано к ним.

— Глава школы Юэлань, бессмертный мастер, клинок Си Ин, прибыл!

Звонкий голос привратника прозвучал как набат.

____

[1] Время c 07:00 до 09:00.

[2] Прим. идиома в значении "играть с огнём", "идти на риск".