Карп в сухой колее

Меч нёсся с головокружительной скоростью, что Цзин Яню пришлось зажмуриться. Его начинало тошнить, а мокрая одежда неприятно липла к телу. В бурных потоках встречного ветра его била крупная дрожь. Незнакомый заклинатель держал его крепко, сжимая бок почти до боли, а сам Цзин Янь вцепился в его плечо до онемевших пальцев. Ему было страшно, но не столько за себя, сколько за своего шиди, что остался на каменистом берегу наедине с Учителем.

Да, Лан Сюань поступил глупо и необдуманно. Подверг опасности себя и самого Цзин Яня, но ведь не из злого умысла! Всего лишь очередная шалость, одна из многих. Стоит ли наказывать за такое? Виноватым был здесь только Цзин Янь, ведь именно из-за него ветреному шиди пришла в голову мысль стащить учительский меч. Ему бы стоило получше наставлять младшего. Ответственность за этот проступок лежит только на нём.

Ощутив, что полёт замедлился, Цзин Янь осторожно приоткрыл слипшиеся от слёз глаза и проморгался. Меч быстро донёс его и заклинателя к хижине Учителя у подножия горы. Как только клинок опустился достаточно низко, заклинатель перехватил Цзин Яня под пояс и спрыгнул на землю. Мужчина тащил его волоком так, что ноги едва касались земли, а Цзин Янь замёрз так сильно, что уже не сопротивлялся.

Стоило дверям дома распахнуться, как заклинатель без труда отцепил от себя Цзин Яня и скинул на пол. Тот не смог удержаться на ногах и упал, тихо ойкнув.

— Убожество, — на грани слышимости пробормотал мужчина, а после сказал уже громко и грубо: — Приведи себя в порядок до прихода своего учителя.

Цзин Янь медленно поднялся с пола, не сводя злого взгляда с незнакомого заклинателя. Кто он такой?! Хотел ударить шиди, ведёт себя так непозволительно грубо, зовёт учителя бесцеремонно по имени и обращается с Цзин Янем как с дворовым щенком!

— Будете мне указывать? — процедил он и сжал онемевшие от холода руки в кулаки. — Да кто вы такой?!

— Вижу, что ты, что твой шиди совершенно отбились от рук, — заклинатель хмыкнул и покачал головой. — Нинъе вас разбаловал.

Он в два шага оказался рядом с Цзин Янем и схватил того за голову. Надавив, он заставил её склонить и медленно проговорил:

— Моё имя Сун Фахай, я старший брат твоего дорогого учителя. Можешь звать меня дядюшкой-наставником, но никогда, — он надавил сильнее, пока Цзин Янь не сложился в глубоком поклоне, — никогда не смей разговаривать со мной в таком тоне, ты меня понял?

Цзин Янь шумно выдохнул. У него язык не повернётся назвать этого раздражающего грубияна дядей-наставником, даже если они с Учителем действительно братья! Его Учитель всегда добр и вежлив, он не повышает голос и никогда бы не поднял руку на...

В памяти всплыло, как Учитель даёт звонкую пощёчину Лан Сюаню. Цзин Янь поджал губы.

Почти никогда.

— Скажи, что понял.

Рука Сун Фахая сжала чужие волосы до боли, и он силой встряхнул. Глаза Цзин Яня начало жечь от вновь накативших слёз, и ему очень хотелось съязвить, ответить как-нибудь едко, как это порой делал его шиди, когда не был с чем-то согласен. Но это было бы неправильным. Он и так натворил за сегодня бед, поэтому скрепя сердце, он тихо процедил:

— Этот недостойный ученик понял свои ошибки и благодарит за наставления.

От одной этой фразы во рту начало горчить.

— Так-то лучше, — Сун Фахай удовлетворился ответом и отпустил Цзин Яня, оттолкнув прочь.

На этот раз он смог устоять на ногах, только неловко попятился. Разогнувшись из поклона, он потёр саднящий затылок. Сун Фахай только хмыкнул в очередной раз и развернулся к дверям, чтобы уйти. Цзин Янь спохватился. Неужели он вернётся к Учителю? Несмотря на всю неприязнь к новоиспечённому дяде, в Цзин Яне вспыхнула надежда. Что, если получится передать послание? Объяснение всего того, что случилось на горном склоне?

— Куда вы? — он догнал заклинателя и схватился за край его одеяния, крепко сжав, словно это поможет удержать его. — Возвращаетесь к Учителю?

— А твоё какое дело? — лениво спросил Сун Фахай обернувшись.

— Я хочу, чтобы вы передали ему, что мой шиди не виноват в случившемся. Учитель всё неправильно понял! — торопливо заговорил Цзин Янь. — Лан Сюань не замышлял дурного. Это всё моя вина, я его надоумил взять меч. Только я заслуживаю наказания! Пожалуйста, скажите Учителю, что...

Сун Фахай вдруг прыснул и тихо рассмеялся, оборвав сбивчивую речь Цзин Яня.

— А с чего я должен это делать? — его губы растянулись в ухмылке. — И как тебе вообще хватает наглости сомневаться в решениях твоего учителя? Будешь ему перечить?

Цзин Янь склонил голову и отпустил чужое одеяние. Нет, он никогда не сомневался в решениях Учителя, у него не было на это права. Он всего лишь хотел прояснить ситуацию, ведь произошло недопонимание!

— Этот ученик не посмел бы.

— Но ты посмел, — издевательски хохотнул Сун Фахай. — На языке одно, в мыслях другое — это написано у тебя на лице. Ты говоришь, что твой шиди не замышлял дурного, но я своими глазами видел, как он столкнул тебя с меча и как ты едва не утонул в реке.

— Это не...

— Это не так? Хочешь сказать, что я лгу? — он сощурился. — Надо же...

Цзин Янь сжал зубы и прикусил язык. От резкой боли и железного привкуса, затопившего рот, он зажмурился. Что бы он ни сказал, его слова извратят и выставят в дурном свете. Слабая надежда, росшая в нём, была безжалостно растоптана этим грубияном... Дядюшкой-наставником.

Он чувствовал, как тот разглядывает его пристально и внимательно. Цзин Яню вдруг стало очень стыдно. За свой внешний вид, за всё случившееся, за глупую попытку выгородить Лан Сюаня. В голове вдруг всплыл разочарованный взор Учителя, и от этого стало ещё паршивее. Он не принёс ничего, кроме позора, и не только себе, но и ему. Глаза защипало от вновь подступивших слёз, и Цзин Янь тихо выдохнул, пытаясь сдержаться.

— На самом деле похвально, что ты так беспокоишься о своём младшем, — спустя недолгое мгновение тишины вновь заговорил Сун Фахай с небольшим одобрением в голосе. Цзин Янь в неверии даже поднял голову, чтобы взглянуть на него. Вид у дяди-наставника был задумчивый. — Это правильно для шисюна — опекать шиди. Я тоже переживал, когда Нинъе попадал в беду по собственной глупости, с ним частенько такое случалось. И всё же.

Сун Фахай подошёл ближе и чуть склонился, чтобы поравняться с Цзин Янем — он был выше него на полторы головы.

— Я бы никогда не взял чужую вину на себя, — чётко проговорил Сун Фахай. — Бремя своих ошибок каждый несёт на себе сам.

— Я хочу, чтобы мой шиди не знал бед, — тихо, но твёрдо ответил Цзин Янь. — Хочу уберечь его.

— Даже если он сам их на себя накликает?

— Даже если он сам станет бедой.

Сун Фахай скривился и ткнул Цзин Яня промеж бровей — точно в недавно проявившуюся духовную метку. Цзин Янь зажмурился, а вот Юн Шэнь в настоящем, почувствовав точно такой же тычок, распахнул глаза.

— Глупый мальчишка, — проворчал Сун Фахай не то в остатках воспоминаний, не то наяву. Юн Шэнь слабо различал, где заканчивались видения и где начиналась реальность.

Он потёр лоб и часто заморгал, сбрасывая мутную пелену с глаз. Старик... Вернее, дядя-наставник Сун, вернулся к своим травам. Заваривать ещё один отвар вместо разлитого.

Для Юн Шэня всё ещё было диким осознавать настоящую личность зловредного лекаря, а особенно их пусть и названное, но родство. Он плохо помнил своего учителя, плохо помнил жизнь под его началом — воспоминания, являвшиеся ему до сих пор, не имели начала и конца, были точно хрупкие осколки зеркала Синьцзин — заглянешь, и они в тот же миг обращались прахом. Пусть умом он был совершенно безразличен к тому человеку, что его вырастил, но сердцем... Весь прах воспоминаний ложился на сердце тяжёлым грузом. То ли это, что люди зовут тоской?

Юн Шэнь медленно прошёлся вперёд. Под ногами хрустнули осколки сброшенной им чаши, но он не обратил на них никакого внимания. Он опустился за низкий чайный стол, едва не упав на подушки. Он облокотился о столешницу и уронил голову на сложенные руки. Пусть боль ушла, но головокружения и тошнота — нет. Он чувствовал, что его вот-вот вырвет, хотя было нечем. Юн Шэнь и крошки не держал во рту с прошлого дня.

— Что, вопросы кончились?

Юн Шэнь медленно поднял голову и тихо, совершенно невпопад сказал:

— Я не буду звать вас дядюшкой-наставником.

— Ты никогда меня так и не называл, — равнодушно ответил Сун Фахай. — Многое говорит о твоём воспитании, но что ж теперь, ничего не поделаешь.

Юн Шэнь помолчал, вновь закрыв лицо руками. Он слышал шелест чужих приближающихся шагов, шуршание мантии — Сун Фахай сел напротив и с тихим стуком поставил новую чашу с отваром на стол.

— Ещё раз разольёшь лекарство — сломаю руку. Ты мне нужен просто живым, и неважно — целым или нет, — с угрозой предупредил он, а после добавил: — Пей. Тебе станет легче.

Юн Шэнь, конечно, знал об этом. После лекарства, каким бы оно ужасным на вкус ни было, ему правда становилось лучше. Раньше он полагал, что в отваре содержится какой-то яд вроде яда гу, что позволяет контролировать жертву, но вот Юн Шэнь не принимал лекарств старика уже второй день, а тот смог забраться ему в голову.

Без разницы, решил Юн Шэнь, ему не могло стать ещё хуже. Он взял чашу дрожащими от слабости руками. Глиняная поверхность обожгла пальцы, но он лишь сильнее обхватил её и, не медля, в несколько глотков выпил отвар. Он обжёг рот и горло, Юн Шэнь сдержал кашель и лишь зажмурился. Жар обратился приятным, греющим тёплом и разлился по внутренностям, напитывая всё тело силой. Этого было немного и явно не заменит обычный человеческий приём пищи, Юн Шэнь не сомневался, что вскоре ему вновь поплохеет, но хотя бы сейчас от этой мерзости ему стало не так паршиво.

— Вопросы не кончились, — наконец ответил Юн Шэнь и поднял на Сун Фахая более осмысленный взгляд. — Но лишь потому, что вы не ответили на прошлые.

— А ты разве сам обо всём уже не догадался? — Сун Фахай скрестил руки на груди.

Юн Шэнь сжал переносицу. Догадался ли он? Да, и уже давно. Только всеми силами убегал от главного ответа, как будто так он может вдруг измениться. Все нити вели к одному человеку — так было всегда. Сердце вдруг сжалось и кольнуло. Как и всегда, он пытался отыскать ему оправдание.

«Хочу уберечь его».

«Даже если он сам станет бедой».

Наивные и самоотверженные слова глупого мальчишки, которым Юн Шэнь перестал быть уже долгие годы, десятилетия, может, даже столетия назад. И всё же они находили отклик в нём, в его душе, что спустя даже века останется прежней.

— Остались моменты, нуждающиеся в пояснениях, — вздохнул Юн Шэнь. — Например, что Лан... — он запнулся и прикусил язык. — Мастер Си Ин говорил, что мне суждено его одолеть. Что он имел в виду? И почему он стал... таким?

— Судьба, написанная Небом.

Юн Шэнь нахмурился и мрачно взглянул на дядю-наставника Суна. Си Ин из последних воспоминаний Обители тоже говорил ему о судьбе и велении Неба, только вот это совершенно не давало конкретики.

— Это не ответ, — процедил Юн Шэнь.

— Разве птица спрашивает, зачем летает, а червь, зачем копается в земле, а рыба, зачем плавает в воде? Ты требуешь от меня объяснения промысла мироздания?

— Да, потому что вам он известен.

В ответ ему Сун Фахай только цыкнул. Он отвёл взгляд, словно подбирая слова и раздумывая над тем, что скажет дальше. Это заставило Юн Шэня насторожиться. Раньше старик отказывался делиться с ним подробностями, а теперь... За один разговор он пока что он поведал больше, чем за все предыдущие.

— Слышал об Осколке нечистого духа? — спросил он, вернув взгляд на Юн Шэня. Сун Фахай смотрел внимательно, чуть прищурившись.

— Древняя легенда, неизвестно, правдивая или нет, — осторожно ответил Юн Шэнь, пока не до конца понимая, к чему идёт разговор.

Легенда об Осколке нечистого духа и правда по возрасту насчитывала десятки тысяч лет, и за столь долгий срок она успела обрасти множеством трактовок, домыслов и прикрас. Одной из самых известных версий была песня о принцессе Луани и принце Сюаньлуне, больше походящая на сказку, чем на историческую хронику. Она рассказывала о любви и предательстве, случившимися между двумя небожителями. В основном история была, конечно, о любви — смертным всегда нравилось подобное. Юн Шэню вспомнилось, что совсем недавно он слышал эту легенду на улице Бэйчжу, когда повстречал слепого предсказателя. От этих мыслей стало не по себе.

— Легенды и молва не рождаются на пустом месте, — категорично отрезал Сун Фахай. — Когда душу демонического дракона разбили, а его самого запечатали в собственных владениях, все осколки души были уничтожены. Кроме одного. Единственный Осколок нечистого духа остался целым, но исчез, не оставив и следа в трёх мирах. Долгие тысячелетия небожители и земные бессмертные ждали, когда же Осколок вновь явит себя, чтобы уничтожить его окончательно. Когда мы с Нинъе были молоды, я, прямо как ты, считал Осколок лишь глупой легендой, зависшей в устах смертных, но Наставница всегда говорила о том, что ничто не исчезает навсегда. Всё циклично, всему суждено повториться вновь, так и Нечистый дух вновь появится — и она была права. Явление Осколка нечистого духа пришлось именно на наш век. В тот день, кажется, и все три мира сотрясла дрожь и тревожное предчувствие надвигающейся тьмы. Поиски не привели ни к чему, но то было лишь потому, что искали Осколок немного не в том виде, в каком он появился.

— Как понять, не в том виде?

— Искали артефакт. Осколок, понимаешь? Как перья Луани, которые собирают её последователи. Нечистый дух демонического дракона мог воплотиться в его останках, чешуйке, костях или тому подобном. Чего не ожидал никто, так это того, что осколок души станет человеком.

Юн Шэнь замер.

— Это значит, что... — в его рту вдруг пересохло, и он поймал себя на совершенно глупой мысли, что сейчас был бы не прочь выпить ещё гнусного лекарственного варева.

Сун Фахай горько усмехнулся.

— Нинъе посчастливилось отыскать Осколок, но в самый важный момент в моём брате проснулась жалость. Он не смог его уничтожить, — с пренебрежением выплюнул он.

Юн Шэнь слушал внимательно, ловя каждое слово, пока тревога скручивалась и оседала тугим, давящим в груди узлом.

— Но... — сипло заговорил он и, прочистив горло, продолжил: — Бессмертный мастер Цзин ведь не был единственным, кто искал Осколок нечистого духа, так? Не получилось уничтожить у него, тогда почему не попытались другие? Например, вы.

— Моя рука и правда не дрогнула бы, — процедил Сун Фахай в ответ. — Но при всём благонравии Нинъе, ему не чужда и хитрость. Он инсценировал уничтожение Осколка, а сам просто запечатал его, скрыв ауру ото всех. Обманул даже меня... Впрочем, ненадолго, но к тому времени, как я узнал всю правду, было уже слишком поздно.

— Зачем?

— Мой брат решил, что сможет ввести в заблуждение не только весь заклинательский мир, но и саму Судьбу; что сможет поменять ход вещей одним своим решением. Он взял Осколок нечистого духа под опеку, захотел воспитать во свете, надеясь отвратить от тени. Вот только он обманулся сам, приняв его за невинного ребёнка.

Юн Шэнь потупил взгляд. С одной стороны, слова Сун Фахая были разумны: если Осколок нечистого духа может принести зло всем трём мирам и погрузить их во тьму, то он должен быть уничтожен любой ценой, с другой же стороны... Что, если Осколок и правда невинное дитя, не знавшее ни зла, ни добра?

— Никто не рождается изначально со злом в сердце, — пробормотал Юн Шэнь. — Если следовать праведному пути, то...

— Люди — да, но то чудовище никогда не было человеком и не сможет им стать! — порывисто воскликнул Сун Фахай, перебив, и стукнул кулаком по столу, да так, что глиняная чаша с тихим звоном слегка подскочила. Юн Шэнь вздрогнул от неожиданности. — Надеяться воспитать из него что-то достойное — всё равно что засевать поля плевелом в надежде, что взойдёт овёс!

Сун Фахай глубоко вздохнул и прикрыл глаза. На несколько мгновений повисла гнетущая тишина, прерываемая лишь стрекотом чадящей свечи.

— Вы говорили, что бессмертный мастер Цзин запечатал силу Осколка нечистого духа, — осторожно начал Юн Шэнь. — Печать была разрушена?

— Нинъе растил его, растил тебя, — протянул Сун Фахай и вновь вздохнул. — Учил вас тому, что знал сам, и создал двух сильных заклинателей, что позже стали бессмертными. Печать, созданная им, не вечна, а сила, растущая в теле Осколка, лишь ослабляла её. Мой брат думал, что светлому совершенствованию удастся подавить изначальную тьму в сердце Осколка, но в итоге он своими руками заточил клинок и вверил его в руки палача для трёх миров.

Юн Шэнь отвёл взгляд.

Старик не называл его по имени, не считал Осколок нечистого духа человеком, лишь монстром, которому суждено погубить всё сущее. Но что, если он сам ошибался?

Юн Шэнь помнил заливистый мальчишеский смех, улыбки, что несли в себе тепло солнечных дней, давно канувших в прошлое. Он помнил, что Лан Сюань, его шиди, был живым; был таким же ребёнком, юношей, как и сам Юн Шэнь. Что, если Осколок был и правда всего лишь ребёнком, перерождением, в котором древнему духу демонического дракона было нужно познать светлый путь?

— Сколько бы он ни пытался пойти по светлому пути, сколько бы праведных дел ни совершил, он останется корнем зла, — словно читая мысли Юн Шэня, твёрдо сказал Сун Фахай, его тон был непреклонен. — В его сердце всегда будет скрыта тьма, и уже настал тот день, когда она его поглотила. Ты и сам видел, во что он превратился.

Во что он превратился...

Юн Шэнь потёр шею, стирая призрачное ощущение впивающихся в плоть когтей, и покачал головой.

Нет, доверять нужно разуму. Голос сердца и правда ведёт его к смятению и сомнениям.

— Если Си Ин — воплощённый Осколок нечистого духа, то при чём здесь я?

— Ты — та сила, что сокрушит зло.