Карп в сухой колее

Как непогода может наступить внезапно, так и столь скорое прибытие прославленного генерала, главы семейства Хэ, стало неожиданностью.

И, несомненно, оно явилось сгущающимися тучами на и так хмуром небе.

Хэ Чуньци носил титул Июн-хоу, унаследованный от отца, и был одним из четырех генералов-хранителей империи Жун.

Своим мечом старый Июн-хоу проложил дорогу империи вглубь северных земель, сквозь недружелюбные степи, прямиком к Северным вратам. Его сын окончательно завоевал эти земли. В тот год государство Жун достигло поистине небывалых успехов в военном промысле — удалось одержать победу над неугомонными племенами варваров, что продолжали досаждать на подступах к Недремлющему морю. Хэ Чуньци, лишь недавно возложивший на свои плечи груз отцовского дела, повёл армию в бой против одного из крупных племён, мнившего себя, ни много ни мало, государством — Чу. Хэ Чуньци понимал, что если отступит, то Северные врата будут потеряны. Возвращение земель, что с таким трудом завоевал его отец, может обернуться большими сложностями и жертвами. В итоге благодаря отваге солдат и храбрости их генерала варвары были разгромлены.

Молодой Июн-хоу схлестнулся с ханом племени Чу в поединке и отрубил ему голову после победы. Её он лично преподнёс новому императору, едва взошедшему на престол после безвременной кончины отца. Эта победа принесла славу им обоим, об этой победе они мечтали. Племя Чу, слишком гордое и непокорное — за что и поплатилось собственной кровью, — было уничтожено. Их земли оказались растоптаны, а стоянки сожжены. Воинов, что остались в живых, забивали как свиней, закапывали живьём на потеху, других же угоняли в рабство. Кости врагов послужили лучшим удобрением для роста величия Жун и влияния молодого императора.

С тех пор минул не один десяток лет, и ныне Июн-хоу более не был молод, но слава так и продолжала следовать за ним по пятам. Даже в столь почтенном возрасте Хэ Чуньци не оставлял военных походов и продолжал охранять северные земли. Для многих он был не то легендой, не то божеством во плоти. И правда, Юн Шэню думалось, что с многочисленными военными заслугами тот однажды мог бы вознестись в Небесное царство в качестве бога войны, при этом не отдавая духовному совершенствованию ни дня.

Юн Шэнь раздумывал о прибытии Хэ Чуньци раньше. Он не знал, каков из себя на самом деле великий генерал. Наверняка его нрав был жесток, подобно клинку, с которым он сражал врагов империи. С другой же стороны, Хэ Цисинь, обласканная и избалованная младшая дочь, исполнена восхищением и трепетом по отношению к отцу: когда Юн Шэнь вынужденно слушал её непрекращающееся щебетание о том и о другом, он не замечал в рассказах об отце страха или опаски, даже наоборот — младшая дочь с нетерпением ждала его возвращения и скучала.

Впрочем, и возвращения Хэ Цимин она ждала с большим нетерпением, но их первая встреча после долгой разлуки в целых десять лет обернулась скандалом, а дальше... Хэ Цисинь покинула поместье, не обмолвившись ни с кем и словом об отъезде.

Юн Шэнь не совсем понимал, какие отношения Хэ Циюя связывали с отцом. Относился ли тот к нему, как и другие, как к обузе и позору? Был ли он в нём разочарован, был ли вообще в курсе о похождениях младшего сынка или же настолько погряз в бесконечных военных походах, что ему уже ни до чего не было дела . В особенности до бестолкового отпрыска-калеки, который вряд ли когда-нибудь продолжил бы семейное дело, поступив на службу, как он сам когда-то?

Невольно вспомнились грубо брошенные слова Хэ Цичжана, незадолго после попадания Юн Шэня в это тело.

«Не думай, что, когда прибудет отец, кто-то за тебя заступится».

Похоже, что обычно выходки Хэ Циюя выгораживали и всячески покрывали. Хэ Цисинь обещала разобраться с тем Цзи Чу, избившем её братца до полусмерти... Хотя точнее будет сказать, именно что до смерти. Госпожа Цянь Аньхуа решила оттянуть решение о взятии Хэ Циюя под стражу заклинателями и не дала им увезти в Юэлань сразу, при этом запретила самому Хэ Циюю лезть в это дело глубже. Но всё же между членами семьи его поступки не получали оправдания или сочувствия, разве что от блаженной Хэ Цисинь.

Хэ Циюй носил на редкость красивые имена. Драгоценный, чудесный нефрит.Так бы не прозвали нежеланное или нелюбимое дитя. И тем не менее... Он был подобен неказистой кляксе среди безупречного чистого листа — репутации семьи Хэ.

Свет фонарей, едва развеивающий укрывший улицу мрак, грубо очерчивал заострённые возрастом черты Хэ Чуньци. Годы брали своё. Волосы, собранные в строгий воинский пучок, серебрились сединой, как и вытянутая небольшая бородка. В том, как складывались морщины на сухом лице, легко угадывалось, что он часто хмурился и крайне редко улыбался. Много щурился. Для него, большую часть жизни проведшего в походах среди буйных ветров Недремлющего моря, такое не было удивительным. И даже сейчас его чёрные глаза сузились в прищуре, какой бывает у хищных птиц. Точно ястреб, приглядывающийся к добыче, чтобы нанести одномоментный сокрушительный удар.

И добычей был Юн Шэнь. Взгляд Июн-хоу был прикован к нему.

Хэ Чуньци спешился и широкими шагами направился в их сторону. Хэ Цимин вдруг отмерла и опустила взгляд, сжав зубы так, что на скулах заходили желваки. Колеблясь всего мгновение, она преклонила колени. Юн Шэнь поспешил повторить за ней. Стоять на коленях на стылой земле было неприятно и болезненно, но сейчас он в теле сына генерала, и нужно соответствовать своей, пусть и не желанной, но роли. Нельзя позволить этой встрече сорваться.

Когда генерал подошёл ближе, Хэ Цимин громко заговорила:

— Дочь приветствует отца! Поход отца был длинным и принёс...

Она не сумела договорить, потому что её грубо прервал сам Хэ Чуньци коротким жестом — он вскинул руку вверх и велел ей замолчать. Хэ Цимин захлопнула рот, и её губы сжались в плотную линию. Генерал остановился прямо напротив Юн Шэня, в нескольких шагах от него.

— Сын приветствует отца, — сказал Юн Шэнь более сдержанно, чем Хэ Цимин.

Почему он вдруг прервал Хэ Цимин, не желая слушать? От неё не отрекались как от дочери семьи. Цянь Аньхуа тогда на приёме встретила её вполне радушно, но... Мог ли он не узнать её? Последний военный поход Июн-хоу длился без малого почти год. Хэ Цимин отсутствовала десять лет. Конечно, она успела измениться, но ведь она же представилась как дочь!

Повисшая тишина, прерываемая лишь едва слышным шумом ветра, что трепал одежды, всё больше напрягала.

— Встань, — велел Юн Шэню Хэ Чуньци. Голос генерала был строгим и низким, слегка отдающим старческой хрипотцой, но даже так в нём чувствовалась недюжинная сила.

Юн Шэнь медленно встал, но головы поднять так и не смел. Краем глаза он видел, что Хэ Цимин всё ещё стояла на коленях и как крепко были сжаты в кулаки её руки. Почему он не сказал встать им вдвоём?

— Дай этому старику взглянуть на себя, подними голову, Циюй.

Фраза была сказана так... Тепло? Юн Шэнь не ожидал услышать такой приязни к сыну-отбросу. Он растерянно поднял голову.

Хэ Чуньци улыбался?! Но улыбка эта быстро померкла, стоило генералу хорошенько разглядеть лицо перед собой.

— Мой драгоценный сын, что с тобой стало? — с ощутимым беспокойством спросил он.

«Ваш сын мёртв, вот что с ним стало», — мрачно подумал Юн Шэнь, но этого сказать вслух он, конечно же, не мог, и вместо того попробовал угодить старому генералу сыновней почтительностью:

— Отцу не стоит переживать, этому недостойному сыну лишь слегка нездоровится. Более важно то, как отец чувствует себя с дороги. Поход отца был длительным и наверняка отнял немало сил, — Юн Шэнь вновь склонил голову.

Он вдруг услышал, как Хэ Цимин, всё ещё стоящая на коленях, тихо цыкнула. Но у Хэ Чуньци похоже сложилось хорошее впечатление:

— Как сын этого старика может быть недостойным? — пожурил он. — Дорога была и правда утомительна, этот старик спешил как мог, чтобы добраться домой как можно скорее, — Хэ Чуньци закивал. — Надеюсь, ты не забывал навещать и возносить почести Лянь-эр.

Юн Шэнь не знал, о ком речь. Лянь-эр? Если речь шла о вознесении почестей, то... Могла ли это быть мать Хэ Циюя?

Срочно нужно было что-то ответить, поэтому Юн Шэнь не нашёл ничего лучше, чем согласиться:

— Да, отец, — он склонил голову ещё ниже.

— Это хорошо. Этому старику тоже нужно будет... Я так скучал по ней, — конец фразы Хэ Чуньци сказал уж совсем тихо.

А после обернулся и обратился к всадникам уже совсем другим тоном, более торжественным и громогласным:

— Возвращайтесь в свои дома к семьям и вознесите почести своим предкам. В этот раз наш поход вновь прославил великую Жун, но вы не должны зазнаваться. Ведите себя как полагается благородным мужам. Свободны.

Приветствия растянулись. Почтение хозяину дома отдавали слуги, несколько наложниц и, конечно, члены семьи Хэ — из них в поместье были только Хэ Циянь и Цянь Аньхуа. Последняя поспешно разогнала начинающийся балаган, требуя не утомлять её почтенного сына и сказав, что всё может подождать до завтра. Хэ Чуньци с ней согласился. Несмотря на могучий вид, было заметно, как его плечи слегка ссутулились от усталости.

Юн Шэнь наблюдал за всем этим со стороны и не спешил приближаться. Сюэ Чжу, умный мальчишка, предпочёл воспользоваться моментом и тихо перегнать лошадей и повозку, уйдя незамеченным. Хэ Цимин же... По-прежнему стояла на коленях. Она не могла встать без позволения старшего. Юн Шэнь беспомощно взглянул на то, как жалко она выглядела.

Наконец к ним подошла Цянь Аньхуа.

— Приветствую бабушку, — поклонился Юн Шэнь.

Та кивнула в ответ. Судя по всему, младший внук был ей на данный момент безразличен.

— Встань, — сказала она с неким сожалением, обращаясь к Хэ Цимин и глядя на то, как она медленно начала подниматься с земли, коротко сказала: — Отправляйтесь в свои покои. Встретитесь с вашим отцом завтра.

***

Юн Шэнь пребывал в смешанных чувствах от этой встречи с генералом. Похоже, тот любил непутевого сына. Даже удивительно. Останется ли его доброжелательность прежней, когда он узнает, в какую передрягу ввязался Хэ Циюй? Юн Шэнь лишь надеялся, что Хэ Чуньци не сдаст его заклинателям при первой же возможности.

У дверей покоев его встретила всё та же служанка, посланная Хэ Цимин, что и днём. Она скромно поклонилась и спросила, желает ли что-нибудь господин. Немыслимая дерзость, на самом деле, заговаривать с господами первой, но Юн Шэнь не был привычен к слугам, поэтому смутило его не это. Высокий голос кольнул точно маленькая игла. Резко и неприятно. Без лишних раздумий Юн Шэнь отослал девицу, чьего имени даже не потрудился узнать, прочь. Хотя он был уверен, что далеко та не уйдёт.

В комнате его сразу окутало теплом. Жаровня у низкого рабочего стола была распалена уже некоторое время. Похоже, когда слугам было велено ничего не трогать в покоях, этому никто не внял. Удивительно, каким бессилием в этом доме обладали слова, сказанные устами четвёртого молодого господина Хэ.

Первым же делом Юн Шэнь опустился у жаровни и принялся греть озябшие руки — он замёрз настолько, что почти перестал их чувствовать. Вместе с тем, как тело отогревалось, на нет сходило и сковывавшее доселе напряжение. Юн Шэнь огляделся и понял, что та маленькая служанка совершенно точно обшаривала покои в его отсутствие. Он хорошо запомнил расположение вещей. Как были свалены стопки философских трактатов, нетронутые Хэ Циюем, наверное, ни разу в жизни, как за сборниками стихов были спрятаны похабные весенние книжонки и в каком беспорядке пребывали принадлежности для письма, и как всё это великолепие бардака увенчивал слой пыли. Теперь же пыли не было, письменные принадлежности были разложены в удобном порядке, чтобы в любой момент можно было ими воспользоваться, а книги стояли на полках в ряд. У служанки хватило стыда припрятать назад всяческую фривольную литературу, туда, где она и лежала, а не выставлять на всеобщее обозрение.

Юн Шэнь хотел было проверить, что с тайником у кровати, и если и там он найдёт следы проникновения, то точно уверится в нечистых намерениях служанки и её нанимательницы. Но всё же он не понимал, зачем рыскать здесь снова? Неужто утром Хэ Цимин не успела всё осмотреть? Или же... Хэ Цимин искала что-то и не сумела найти в тот первый раз, но её уверенность о нахождении чего бы то ни было именно в покоях Хэ Циюя не утихла.

Вторым занятным моментом, касающимся Хэ Цимин, было, что именно она оказалась той, кого Сюэ Чжу с Дуцзюань встретили, выбежав из Павильона ароматов. Именно она пыталась помочь им. Жест доброй воли обернулся тем, что Сюэ Чжу потерял сознание и упустил из виду шкатулку с духовными нефритами, а Дуцзюань вовсе оказалась отравленной и заключённой в отдалённом месте.

Юн Шэнь слишком мало знал о первой госпоже Хэ, оттого ему трудно было представить, какие мотивы она могла бы преследовать. Дочь знатной смертной семьи, в юности покинула дом, открыла в себе талант к духовному совершенствованию и быстро добилась должности старшей заклинательницы, но... Талант ли? Дети с духовными корнями, рождённые в смертных семьях — большая редкость, а совершенствоваться без врождённой основы да так быстро было попросту невозможно. Либо Хэ Цимин и правда была гением своего поколения, одарённая Небом, либо причина столь странно сложившихся обстоятельств в другом. Может, где-то в далёких предках семейства Хэ затесался заклинатель, хотя маловероятно.

Третий занятный момент — возвращение именно сейчас. Можно счесть за простое совпадение, но Юн Шэнь всё меньше верил в случайности. Десять лет не выходила на связь, но тут вдруг вернулась? Решила пойти на примирение с семьей? Не похоже, что ей было хоть какое-то дело до них. Юн Шэнь был уверен, что прибыла в отчий дом Хэ Цимин не просто так, не от нахлынувшего чувства связи с собственными корнями. Было что-то ещё. И повышенный интерес Хэ Цимин к его персоне тоже неспроста.

Он устало вздохнул и опёр голову на руку. Мысли продолжали беспокойно крутиться в голове, цепляясь то за одно, то за другое в желании сложиться в цельную картину происходящего.

Юн Шэнь глянул в сторону окна и вдруг вспомнил слова Цао Сяошэ. Тот зачем-то просил оставить его открытым на ночь. Близился час крысы. Может, пора? Он поднялся из-за стола и подошёл к окну. Провёл пальцами по гладкой раме и поколебался. Ему не хотелось выполнять эту просьбу, и было в этом желании что-то по-детски заносчивое и глупое. Юн Шэнь подавил в себе странный порыв и аккуратно снял ставни. В следующий же миг его лицо огладил лёгкий порыв холодного ветра. Он слегка поёжился. За окном его встретила ночная мгла, вдали развеиваемая зажжёнными фонарями, и безмолвие. Пусто, никого. От чего-то он испытал лёгкое разочарование. Юн Шэнь постоял так ещё немного, пока вновь не озяб, но вместо того, чтобы вернуть бумажные ставни на место и хоть как-то прекратить пускать в покои холод, он спешно вернулся к жаровне у стола и продолжил греться. Внутреннее он вновь сетовал на бестолковое смертное и слабое тело.

Он не знал, сколько просидел так, глядя на медленно тлеющие угольки, изредка сверкавшие искрами, пока вдруг на грани слышимости раздался тихий стук, а за ним Юн Шэнь ощутил, как на плечи легло нечто тёплое и тяжелое. Повернув голову, он уткнулся лицом в пушистый мех. Его мантия.

— Как чудесно, что господин Хэ меня дождался! Этот скромный польщён и благодарен. Ему не пришлось замерзать на улице в ожидании, что вы соизволите открыть, как это было в прошлый раз.

Юн Шэнь поправил мантию на плечах.

— Обычно, чтобы войти в помещение, используют дверь.

Цао Сяошэ бесцеремонно уселся за стол напротив Юн Шэня и вздохнул, переводя дыхание, словно всю дорогу бежал, не жалея ног. Выглядел он скверно. Даже хуже, чем когда его ранили тёмной энергией. Под глазами залегли тени, а лицо осунулось.

— Но наш с вами случай не такой уж обычный, верно? — он весело подмигнул, и его обескровленные губы изогнулись в усмешке. Он вкрадчиво продолжил: — Тем более какие слухи могут пойти, если кто-то увидит, как я захожу в ваши покои среди ночи.

Возмутительную чушь Юн Шэнь без сожаления пропустил мимо ушей и не стал отвечать, безразлично отведя взгляд к уголькам в жаровне. Он мог бы спросить, что с Цао Сяошэ успело стрястись. Они расстались всего несколько шичэней назад, а тот выглядел так, словно его пытали пару дней. Мог бы, но...

— Что со служанкой?

Он предпочёл сперва перейти к более интересующей его теме.

— Спит, — Цао Сяошэ неопределённо пожал плечами. — Я вывел яд, он ей больше не навредит. Остаётся только ждать. Возможно, она очнётся завтра.

— Хорошо, если так, — Юн Шэнь потёр переносицу и пробормотал себе под нос: — Хотя бы одной проблемой станет меньше.

— Когда старая проблема уходит, легко появляется новая, — Цао Сяошэ побарабанил пальцами по столу. — Помнится, вы говорили, что тот, кто отравил и пленил девицу, и тот, кто выдавал себя за четвёртого господина Хэ, — один человек?

Юн Шэнь задумчиво закусил губу и, помолчав, ответил:

— Да, и это точно заклинатель Юэлань. Других вариантов у меня нет.

— Ну и ну, — цокнул Цао Сяошэ, — а ведь совсем недавно вы не верили, что во всём могут быть повинны праведные заклинатели. Может быть, теперь мои слова будут иметь больший вес?

Когда Юн Шэнь обернулся, то встретился с ним взглядом. Цао Сяошэ глядел на него со снисхождением и привычной лёгкой улыбкой. Эту маску вдруг очень захотелось сорвать с его лица.

— Но ты ведь тоже заклинатель Юэлань, — процедил Юн Шэнь. Цао Сяошэ моментально считал намёк, и по его лицу пробежала тень. — Тебе знакомы яды и этот порошок из коры цяньмэн... Его ты использовал на часовых. И ты точно знал, какое количество его нужно, чтобы не навредить, — перечислял он и видел, как Цао Сяошэ мрачнел всё больше от каждого его слова. — Тебе известно нюйшу — ты смог прочитать записи демоницы. Ты знал, что Чэнь Ляомин колдует с помощью теней. Всегда оказывался в нужном месте в нужное время. Мне продолжать? Ты всё ещё остаёшься самым подозрительным среди всех. С чего бы мне верить хоть единому твоему слову?

Тут он слукавил. Более подозрительной Юн Шэнь считал Хэ Цимин. Но ему хотелось припугнуть этого плута, попробовать вывести его на разговор, где он не будет увиливать от правды и играть в утайки.

Цао Сяошэ напряжённо молчал, улыбка сошла с его лица. Теперь он приобрёл очень непривычное выражение, такое же, что было у него в камере, когда Юн Шэнь ненароком вывел его из себя. Нехотя Юн Шэнь признал, что всё же улыбающаяся маска была лучше, чем эта, ничего не выражающая и пустая. Таким Цао Сяошэ начинал пугать.

— Я спасал вашу жизнь уже четыре раза, — напомнил он.

Юн Шэнь фыркнул и зло усмехнулся.

— Я уже понял, что у тебя на меня некие особые виды. На мою душу, в частности. А знаешь, у кого они ещё есть? У Благодетеля. Он ищет Небесные печати. Он ищет меня, — он вспомнил слова демоницы с грани бытия.

Цао Сяошэ неожиданно отвёл взгляд в сторону. Помолчав, словно подбирая слова, он наконец сказал:

— Вы ничего не помните, да?

Юн Шэнь вздрогнул, припоминая, как похожее у него спрашивали раньше, но мысль мелькнула и скрылась. Сейчас всё в нём застлало раздражение.

— А что я должен помнить? — ядовито осведомился он. — Я позабыл тот момент, когда ты был со мной откровенен? Тогда прости уж этого мастера и будь так любезен побыть честным ещё раз. Хотя бы один. Не даю гарантий, что поверю, но искренность — добродетель, ты можешь попытаться.

На самом деле, Юн Шэнь и правда мог позабыть что-то из слов Цао Сяошэ, вернее, прослушать. Не счесть, сколько раз он пропускал его болтовню мимо ушей.

Цао Сяошэ шумно вздохнул и встал из-за стола. На мгновение Юн Шэню показалось, что тот так пытается сбежать от разговора, но вместо этого Цао Сяошэ обошёл его и опустился позади.

— Позволите перевязать вашу рану? — рука Цао Сяошэ легла на больное плечо.

— Не уходи от темы! — возмутился Юн Шэнь и дёрнулся от касания, попытавшись обернуться, но его удержали на месте.

— Я мог бы вас и не спрашивать, а просто обездвижить одним нажатием на нужные акупунктурные точки, после чего делать всё, что мне вздумается, но всё же я решил спросить вашего дозволения, — тихо и угрожающе объяснил Цао Сяошэ склонившись к чужому уху.

Юн Шэнь считал намёк, и это сумело немного осадить его нарастающее недовольство, готовое обернуться гневом. Нет, спор здесь не поможет. Как бы ни хотелось сорвать всё копившееся в течение последних дней негодование на так удобно подвернувшемся под руку Цао Сяошэ, и это было бы даже за дело, сейчас Юн Шэнь был в невыгодном положении. С этим человеком надо быть осторожнее. При желании тот действительно мог ему серьёзно навредить.

— Я уже говорил, что не могу рассказать вам многого, — вновь заговорил Цао Сяошэ. Раздался шорох. Юн Шэнь не видел, но был уверен, что он достал что-то из скрытых карманов. — Вам бы наверняка не хотелось, чтобы ваш единственный союзник умер от удушья.

Напротив, очень даже хочется.

— Тогда расскажи, что сможешь, — хмыкнул Юн Шэнь и стянул с больного плеча верхнюю тёплую мантию.

— Вам точно известно, в каком сейчас положении находятся все заклинатели Поднебесной, — Цао Сяошэ помог Юн Шэню оголить плечо и принялся снимать повязку. — По сути, они порабощены. Школы, ордена — все они беспрекословно подчиняются словам Его Величества. Что бы он ни велел — они обязаны исполнить. Есть, конечно, три великих клана с мнимой свободой действий в отдалённых резервациях в труднодоступных местах. С одной стороны, мало кому будет под силу попасть на территорию клана, но если напасть, то и бежать им будет некуда, случится резня. Ваша дорогая Обитель избежала такой участи, но лишь потому, что силёнок великому государю не хватает добраться и туда. Как вам такая жизнь? Думаете, хоть одного из уважающих себя совершенствующихся устраивает подобное положение дел? Вас самого-то оно устраивает?

Юн Шэнь не мог спорить с тем, что это ужасно. Он не раз задумывался, насколько отвратительным выглядело закрепощение заклинателей. Меж тем Цао Сяошэ продолжал:

— Но большинство свыклось с такой жизнью. Ужесточений не происходило уже многие десятки лет, что смертные, что совершенствующиеся на пути к бессмертию и сами бессмертные живут в худом, но всё же мире. Недовольство, конечно, продолжает расти, но лишь за закрытыми дверьми. Загорались и угасали идеи восстания, но ничто из тех идей никогда не утекало в люди... До сих пор.

— А теперь явился демон, исполняющий желания, — подытожил Юн Шэнь и дёрнулся, когда холодные пальцы Цао Сяошэ коснулись края раны. От маленького прикосновения всю руку прошибло тупой болью, и он захотел посмотреть, не стало ли с раной хуже, но Цао Сяошэ ловко и быстро развернул голову его обратно.

— Хватит вертеться, вы мешаете.

— Что там? — не унимался Юн Шэнь.

— Ваша рана.

Почувствовав, как Цао Сяошэ щедро обрабатывал плечо некой пастой, Юн Шэнь приготовился к той же жгучей боли, какая была утром, но на этот раз ощутил лёгкое жжение, быстро сменившееся онемением. Должно быть, это благой знак? Но не то чтобы Юн Шэнь сильно разбирался во врачевании.

Цао Сяошэ вернулся к первоначальной теме их разговора:

— И самое большое желание — вновь властвовать над смертными. Про это ведь говорила Чэнь Ляомин? На шествии случилась промашка, но больше они её не допустят. Я думаю, что следующее нападение произойдёт совсем скоро.

— И когда же?

— На собрании заклинателей, что созвал Его Величество. Там же они намерены прикончить его и воспользоваться ситуацией. Он слишком молод, недавно на престоле, в его руках, вопреки статусу, мало власти — ему не доверяют, как и он не доверяет никому, наследников нет. Смерть императора повлечёт за собой хаос.

Цао Сяошэ принялся крепко забинтовывать плечо, и Юн Шэнь поморщился.

— Не могли же все совершенствующиеся вот так просто перебежать на сторону демона, — пробормотал он. Это не укладывалось в голове. — Долг заклинателей — защищать мир от зла, а не потворствовать ему.

— Иногда долг блекнет перед силой желаний.

— По-твоему, заклинатели и бессмертные, избравшие путь света, продажны и, позабыв обо всём, пойдут за обещанной небылицей, как та недалёкая ведьма? Это просто вздор! — Юн Шэнь резко вырвался из чужих рук и поспешно натянул на себя одеяния, как только Цао Сяошэ закончил с повязкой и вновь чем-то зашуршал. — Я не верю, что так легко можно купиться на это лживое обещание могущества.

— Верите или нет... Но пока всё складывается так, что в одной из главных школ заклинателей затесался предатель, и вы тоже так думаете, — с нажимом сказал Цао Сяошэ, а затем съёрничал: — Это не я, если что.

Соглашаться с ним было неприятно, но в этом он был прав.

— Всё будет зависеть от того, что нам расскажет барышня Дуцзюань. Я не хочу заниматься клеветой. Все доказательства пока — косвенны.

— А по мне так всё очевидно, просто отчего-то вам не хочется этого признавать, — неожиданно резко сказал Цао Сяошэ.

— Да много ли ты понимаешь! — огрызнулся Юн Шэнь, развернувшись к нему, устав препираться с пустотой, но стоило ему это сделать, как он оказался прижат к низкому столику, за которым сидел.

Он не успел даже моргнуть. Его запястья крепко прижали к столешнице, а поясница болезненно уперлась в её край. Юн Шэнь попытался дёрнуться или брыкнуться коленями, но Цао Сяошэ был сильнее его даже ослабшим. И сейчас он грозно нависал сверху. Юн Шэнь сразу же встретился с его серьёзным взглядом, от которого пробрало мурашками.

Что происходит?!

Юн Шэню хотелось вырваться, закричать, выругаться, ударить этого плута... Что угодно! Но вместо этого он смог только замереть. Цао Сяошэ смотрел ему прямо в глаза, словно стремясь заглянуть в бессмертную душу. И, как видно, потерпев неудачу, он пренебрежительно хмыкнул.

— Вовсе нет, даже наоборот. Я совсем ничего не понимаю.

Он легко отпустил Юн Шэня, словно ничего странного не случилось. Тот, наконец, отошёл от своей оторопи и грозно процедил:

— Пошёл вон.

Цао Сяошэ спокойно встал и как ни в чём не бывало ответил:

— Только после того, как вы примете лекарства.

***

Цао Сяошэ не покинул покоев и после того, как бессмертный господин принял лекарства.

Всё оставшееся время тот целенаправленно пренебрегал его присутствием. Только утайкой внимательно наблюдал за всем, что Цао Сяошэ делал: как он заваривал травы в маленьком чайнике, как разливал лекарство в пиалу, как дожидался, пока оно остынет, чтобы подать его, словно ожидая чего-то. И всё это в полной тишине.

Цао Сяошэ от такого поведения испытал лёгкий укол... Вины? Хотя он не был виноват в том, что сам бессмертный господин не видел берегов в своей дерзости с кем угодно. Он сам его вынудил. Отвечать подобной невоспитанностью на оказанную любезность. Если бы Цао Сяошэ не знал, с кем имеет дело, то решил бы, что его подопечный — наглый босяк.

Впрочем, цели он достиг. Вряд ли бессмертный господин вспомнил хоть что-то из своего прошлого. Это радовало.

Когда Цао Сяошэ поставил перед бессмертным господином отвар, тот поколебался и замер, глядя в мутноватую жидкость.

— Я даю вам своё лекарство, а не то, что подавал господин Сун. Пейте, — Цао Сяошэ подвинул пиалу ближе к нему.

Бессмертный господин наконец поднял взгляд на Цао Сяошэ. Смотрел он недобро, с недюжинным сомнением, но всё же взялся за пиалу и выпил её. Он нахмурился, видно, ожидая, что будет горько, но нет. Цао Сяошэ сам не переносил горьких лекарств, а потому в сборы от учителя он часто добавлял нечто от себя, что могло бы сгладить неприятный вкус. За это ему, конечно же, не раз высказывал сам учитель, но как будто Цао Сяошэ не было безразлично мнение старика. В этот раз он добавил пряных трав, и отвар должен получиться довольно приятным.

Цао Сяошэ наблюдал за недоумением на лице бессмертного господина. Это его позабавило, и он не удержался от короткой усмешки.

— Завтра, когда дева Дуцзюань очнётся, вы сможете навестить её и расспросить обо всём. Я дам вам знать.

Бессмертный господин лишь мотнул головой, так и не ответив. Какова наглость! Мог бы и поблагодарить.

После принятого лекарства бессмертного господина начало клонить в сон, и сейчас Цао Сяошэ сидел на краю постели, наблюдая, как от дыхания мерно вздымалась его грудь. На лице бессмертного господина застыло безмятежное спокойствие. Сон был крепким. Всё же травы для удобоваримого вкуса подбирались не просто так. Слабому смертному телу следует восстанавливать силы. Ему и так осталось недолго, а стараниями нового хозяина — ещё меньше. Цао Сяошэ с трудом мог посчитать, сколько времени у него осталось в запасе после того, как увидел, в каком состоянии рана от шпильки. Тело Хэ Циюя разрушалось.

Он протянул руку и коснулся чужой груди. Под пальцами, сквозь тонкий слой нательных одеяний, он почувствовал тепло. А когда прижал руку сильнее — ощутил медленные и спокойные удары сердца. Удивительно, какой силой обладала бессмертная душа.

Проведя пальцами выше, он коснулся голой кожи. Цао Сяошэ в одно мгновение показалось, что он обжёгся. Обнажённый участок казался раскалёнными углями, но руки он не отнял, а напротив, поднялся выше, до шеи. Та была тонка настолько, что Цао Сяошэ не составило никакого труда обхватить её. Он чувствовал, как и здесь под тонкой и нежной кожей в такт ударам сердца бился пульс.

Он не отрывал взгляда. Мысли занимало то, как он мог бы сломать чужую шею одним неосторожным движением. Столь могущественное существо, чьё биение жизни он ощущал под своими пальцами, сейчас заперто в слабом смертном теле, лишено всех сил, обречено влачить жалкое существование. Бессмертный господин не имел власти над собственной жизнью. Не имел власти даже над своим прошлым. Но зато он, Цао Сяошэ, имел. В этот самый момент он чувствовал его жизнь в своих руках. И одна мысль об этом искушала, кружила голову и пьянила.

Цао Сяошэ не был из тех, кто задаёт себе вопросы о правильности поступков или долго противится своим желаниям. Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от всего, чего желаешь, ради благочестия — одним им сыт не будешь.

Он не стал противиться и сейчас.

Медленно он принялся сжимать пальцы на шее бессмертного господина. В руку впилось чужое тепло, вмиг обратившееся жаром, от которого пошли мурашки.

Чем сильнее он давил, тем ярче чувствовал, будто впитывает в себя чужую жизнь.

Краем глаза Цао Сяошэ заметил, как по прежде безмятежному лицу пробежала тень. Бессмертный слегка нахмурился, но так и не проснулся. Цао Сяошэ показалась такая реакция занятной. Он наклонился ближе, так, что чужое дыхание едва касалось его лица, и продолжил сжимать шею.

Тихий сипящий вздох разрезал ночную тишину.

Наваждение мигом схлынуло, и Цао Сяошэ резко отстранился, разжав пальцы, и одёрнул руку.

Бессмертный господин так и не открыл глаза.

Цао Сяошэ провёл по собственной ладони, пытаясь стереть жгущее ощущение касания, что осталось словно клеймо, и отвернулся к окну. Рассветный час близился, но из-за плотных и низко нависших облаков просветлений на небе видно не было, и ночная тьма продолжала сковывать всё вокруг.

Цао Сяошэ слышал, как бессмертный господин недолго возился во сне, прежде чем вновь наступила тишина. Он не был в силах повернуться к нему и не до конца понимал, что на него вдруг нашло. Как он мог позабыть о том, как ценен этот человек, так легко опуститься до исполнения мимолетной шальной мысли. И он не знал, сможет ли противостоять странному желанию вновь. Схватиться и почувствовать в своих руках чужую жизнь, трепещущую словно маленький, но горячий огонёк свечи, к которому он прикипел взглядом.

Свеча догорала.

Цао Сяошэ встал и, задёрнув полог кровати, подошёл к открытому окну. Холодный воздух ударил в лицо как хлёсткая пощёчина. Это окончательно отрезвило. Ощущение тепла в ладони таяло, обращаясь стылым пеплом.

Он закрыл окно и покинул покои, так и не взглянув в сторону господина Хэ. Опасное желание продолжало скрести его нутро. Говорить самому себе о том, чего делать нельзя, запрещать себе что-то — было ново. И это чувство крайне неприятно.

Цао Сяошэ бесшумно закрыл двери покоев. Вокруг не было ни души, но совсем скоро поместье вновь наполнится жизнью — проснётся прислуга с их ежедневными утренними заботами. Ему не хотелось разрушать это тягучее безмолвие, в котором замерло время, поэтому он желал убраться быстро и тихо, но его прервали едва слышные шаги.

Поступь была легка и сдержана, такие шаги могли бы принадлежать молодой госпоже или же прилежной служанке, долго пробывшей на службе у знатных господ и невольно перенявшей чужие манеры. Но женской походке не была свойственна такая скрытая твёрдость и уверенность. Ни единого лишнего движения, совершенная выверенность. Конечно, он знал обладателя этих шагов.

— Цао Сяошэ.

Оклик прилетел ему в спину. Выпрямившись, он обернулся, держа на лице привычную дежурную улыбку.

— Как странно встретить тебя здесь в такой час.

— Приветствую главу школы, — он поклонился. — То же могу сказать и вам.

Вопреки спокойному и ровному тону, весь внешний вид бессмертного мастера говорил о том, что он крайне недоволен неожиданной встречей. Он смотрел на Цао Сяошэ с высокомерием и неудовольствием, словно видел досадную мелочь.

Ничтожную проблему, которую хотелось решить быстро, да не получалось.

— Что ты здесь делаешь?

Взгляд Си Ина скользнул по дверям покоев, а после вернулся к Цао Сяошэ. Глава школы смотрел выжидательно.

Ох, и повезло же так встрять.

От ответа не уйти. Ему просто не позволят.

Цао Сяошэ не испытывал к бессмертному мастеру тёплых чувств. Пусть даже он и был внешним учеником Юэлань несколько лет, и за такой срок ему, приспособленцу, пора бы уже привыкнуть к повелительным и заносчивым манерам главы школы, но они его всё ещё глубоко раздражали. Кто-то перед подобным благоговел как юные ученики вроде Сяо Сюэ, кто-то тут же робел, не в силах противостоять совершенному авторитету как те слабохарактерные, но чванливые заклинатели, зависшие на своих должностях и уровне совершенствования на десятки лет, кто-то, наоборот, терял всякую гордость, опускаясь до ползания на пузе в попытках обхватить золотое бедро.

Последняя категория людей, утратив самоуважение, потеряли и любое уважение со стороны. От таких не ждут подвоха и относятся соответствующее. Они не более чем пыль под ногами. Для Цао Сяошэ такое подходило. Не бросаться в глаза, быть списанным со всех счетов. Очень удобно, ведь никогда никому не придёт в голову, что нижайший прихвостень, надоедливое насекомое, может кому-то серьёзно навредить. И именно поэтому он взял на себя эту роль. Но ему такое было не то чтобы по нраву.

— Молодой господин Хэ слаб здоровьем, ему требуется присмотр, а я как раз обладаю некоторыми познаниями... — начал он, нарочно не утруждая себя вежливыми обращениями. Он порядком уставал от этого.

— Даже ночью? — прервал его Си Ин и усмехнулся, но в этой усмешке совсем не было веселья.

Он медленно двинулся вперёд, подходя ближе. Мимолётному взгляду могло бы показаться, что главе школы будто бы не спалось и он решился на ночную прогулку, пока поместье окутывает тишина. Вот только его внешний вид говорил об обратном. Цао Сяошэ с неудовольствием отметил, что рука мастера Си Ина как бы невзначай переместилась на эфес меча.

— В поместье достаточно слуг и даже есть семейный лекарь, — продолжал он.

— Я действую согласно вашим указаниям, глава. Вы сами велели мне приглядывать за молодым господином, — склонив голову, ответил Цао Сяошэ.

— Хм, да? — Си Ин слегка нахмурился, словно с трудом припоминая собственные слова, но Цао Сяошэ знал, что тот всё прекрасно помнил. — Ладно, я и правда такое говорил. А с каких это пор ты начал с такой ответственностью подходить к своим обязанностям?

— Я никогда не пренебрегал указаниями главы, — Цао Сяошэ склонил голову ещё ниже. — И прошлую ночь я также провёл в заботах о молодом господине Хэ.

То, что он взболтнул лишнего, Цао Сяошэ понял почти сразу — стоило ему лишь заметить, как прежде расслабленная рука главы школы плотно схватилась за рукоять клинка и с напряжением её сжала.

Но не прошло и мгновения, как мастер Си Ин вернул себе расслабленный вид.

— Так, значит, прошлой ночью поместья Хэ Циюй не покидал? — вдруг осведомился он.

Цао Сяошэ не понравилось, к чему вдруг пришёл их разговор, и его посетила шальная мысль: мог ли глава школы заподозрить неладное?

— Нет, — подтвердил он.

— Занятно выходит. Что же, можешь быть свободен. Приглядывать, — он сделал странный акцент на этом слове, — за ним более без нужды. Я займусь этим делом лично. Хэ Циюй уже не раз высказывал своё недовольство нашим присутствием вокруг себя, а теперь, когда прибыл великий генерал, мне бы не хотелось усугублять положение. Поэтому почему бы не начать решать дела изящнее?

Мастер Си Ин улыбнулся одними губами, и выглядело это совершенно отталкивающе и жутко.