Mări/Моря

Вскоре на небе начал сгущаться вечер. Этот день подходил к концу — спокойно, без тревог. Такая же умиротворённая атмосфера царила здесь и под водой.

Михаэла и её друзья, а также двое парней, возвращались обратно в дом. В это время Сигрид снова заваривала чай, подогревая воду в чайнике.

Как только Эйнар вошёл внутрь, атмосфера сразу же изменилась. Если в прихожей ещё ощущались уют и тепло, то в гостиной повисло напряжение — тяжёлое, давящее. Напряжение, рождённое сложными отношениями внутри семьи.

Садясь за стол, старший сын даже не взглянул на мать. Его взгляд был устремлён лишь на скатерть. Ему было стыдно за всё, что он говорил ранее — и матери, и всей своей семье.

Но, несмотря на это, женщина разливала чай не только гостям и младшим сыновьям, но и ему тоже. Это оказалось неожиданным для Эйнара. Он был уверен, что после всех ссор она просто не обратит на него внимания.

Само чаепитие сильно отличалось от предыдущего. Здесь не было разговоров на разные темы. В стенах дома царила почти мёртвая тишина. Даже ребята не переговаривались между собой, прекрасно понимая, какая ситуация сложилась в этой семье.

Понимая, что напряжение будет лишь нарастать, Эйнар решился поговорить с матерью. Он поднял на неё взгляд и заговорил:

— Я бы хотел извиниться за всё, что совершал ранее. За всё. За те слова и заявления, что были связаны с нашими предками. Я ошибался… Прости меня, мама.

После этих слов старший сын вновь отвёл взгляд, сделав небольшой глоток чая.
Когда тишина резко оборвалась, взгляды подростков устремились на Сигрид. Им было очень интересно, что же она ответит на его извинения.

Услышав слова сына, женщина некоторое время молчала. Ей нужно было подумать — над словами, над прошедшими днями, над всем, что между ними случилось.

Прошло столько времени с тех пор, как они перестали разговаривать. Сын говорил ей слова, которые ранили душу и сердце. Он был готов на поступки, о которых ей даже страшно было думать.

Но благодаря Михаэле и её друзьям всё изменилось. Они смогли найти к нему подход, и теперь он сам решился попросить прощения.

Подумав, Сигрид перевела взгляд на Эйнара и всё же ответила:

— Я подумала… и решила, что, пожалуй, могу простить тебя. За всё, что ты совершил ранее. Ты мой сын, а я — твоя мать. А настоящая мать простит своего ребёнка, несмотря ни на что.

От услышанного Эйнар был искренне удивлён. На его лице появилась лёгкая, почти неуверенная улыбка.

Остальные, сидевшие за столом, тоже были рады тому, как прошёл этот разговор. Отношения между Эйнаром и Сигрид наконец начали налаживаться.

После этого атмосфера в гостиной вновь наполнилась уютом и теплом. Все спокойно пили чай, заодно угощаясь десертом.

Вскоре в Коупавогюре наступила ночь. Небо стало полностью тёмным, а вода приобрела более глубокий синий оттенок.
Поскольку дом был небольшим, ребятам пришлось переночевать в гостиничной комнате с раскладным диваном. На диване расположились Михаэла и Николетта. Андрада и Сияна спали перед ними на полу, а Деян и Матия устроились слева от дивана.

Когда постели были расстелены, ребята легли, готовясь ко сну.

— Кстати, а когда мы отправимся в страны Балтии? — задумалась Андрада. — Уже не терпится побывать там.

— Скоро, скоро, — с улыбкой ответила Михаэла, листая старинную книгу. — Из Скандинавии нам осталось посетить ещё одну страну.

— И какую же?

Перелистнув страницу, розоволосая посмотрела и сказала:

— Мы посетим Данию.

— Данию? — Сияна даже приподнялась. — Это же там, где находится Копенгаген?

— Да. Именно туда мы и отправимся, — сказала Зугравеску, откладывая книгу на небольшой столик с лампой.

— А какой камень нам предстоит найти? — поинтересовался Матия.

— Камень Глубин.

— Ясно.

— Интересно, а испытание мы будем проходить все вместе или по одному? — добавил Деян.

— Не знаю. Посмотрим, — ответила Михаэла, устраиваясь поудобнее.

— А ведь это последняя скандинавская страна, которую мы посетим, — заметила Николетта. — Ладно, ребят, спокойной ночи.

— Спокойной ночи! — ответили остальные.

Лампы погасли, и ребята уснули.

На следующий день утро выдалось светлым. Они позавтракали, собрались и вышли из дома. Вместе с ними плыла и семья Сигрид, сопровождая их.

Добравшись до подводных магических экспрессов, ребята стали ждать, когда их транспорт до моря Копенгагена будет готов.

— Спасибо, что не отвернулись, — тихо сказала Сигрид. — Спасибо, что помогли мне вернуть сына.

— Всегда пожалуйста, — спокойно ответила Михаэла.

Вдруг раздался громкий гудок — сигнал одного из экспрессов. Поняв, что это их транспорт, друзья поспешили внутрь и заняли места.

Через несколько минут экспресс отправился в путь. Шестеро подростков махали хранителям на прощание.

Каждый из семьи реагировал по-разному. Сигрид молча наблюдала, улыбаясь. Торвальд хотел что-то сказать, но Йоун указал пальцем, и оба близнеца начали махать в ответ. Эйнар лишь молча кивнул.

По мере продвижения цвет воды снова сменился на мутно-зелёный. Михаэле и её друзьям он был хорошо знаком — именно такой они видели при приближении к Балтийскому морю.

Копенгаген омывается проливом Эресунн, соединяющим Северное и Балтийское моря, хотя чаще его относят именно к Балтийскому.

Выйдя из экспресса, Зугравеску сразу заметила разницу: вода здесь была заметно теплее, чем в Финляндии.

Среди проплывающих рыб встречались как морские, так и пресноводные виды.

Когда остальные тоже вышли, их уже ждала женщина лет тридцати. У неё были длинные светлые волосы, серо-голубые глаза и прямой нос. Она была одета в длинное чёрное платье с длинными рукавами.

На её лице играла лёгкая улыбка.

— Что ж, здравствуйте, — поприветствовала она их. — Меня зовут Хильдевиг Хефрингсдоттир. Я родственница Сигрид. Одна из дочерей Эгира и Ран — Хефринг — является моим предком.

Ребята кивали, внимательно слушая.

— Сейчас я покажу вам место, где вы должны пройти испытание, чтобы получить нужный камень.

Они покинули зону экспрессов и поплыли по проливу.

Вскоре они достигли скрытой впадины под водами Эресунна — между Копенгагеном и морской глубиной. Сюда не доходили ни шум города, ни свет поверхности.

Вода здесь была темнее. Стены чаши напоминали гладкий камень, отполированный веками. Иногда в воде проступали слабые серебряные линии — следы древней сети Ран.

— В этом испытании нужно находиться в Чаше, — серьёзно объясняла Хильдевиг. — Она не топит. Она ждёт, пока ты перестанешь плыть против неё.

И затем добавила:

— Но пройти испытание должен тот, кто является Хранителем Воды… или вскоре им станет.

Взгляды подростков устремились на Михаэлу. Она понимала, что сегодня её очередь. Страха не было — лишь волнение.

— Я готова, — спокойно сказала она. — Я наследница Хранительницы Воды.

— Хорошо. Тогда испытание начинается, — Хильдевиг хлопнула в ладони.

Сила Хранительницы перенесла розоволосую в саму Чашу, где и начиналось её испытание.

Безмолвная Чаша Хефринг приняла её мягко — и от этого стало страшнее.
Здесь не было привычного холода. Было давление, медленное и настойчивое, словно само море осторожно, но упрямо касалось её со всех сторон. Вода темнела, но не становилась чёрной — в ней мерцали тонкие серебристые нити, как паутина, растворённая в толще.

Михаэла вдохнула.

Обычно в такие моменты магия отзывалась сразу — тёплым импульсом, знакомым ощущением контроля. Сейчас же вода не откликнулась. Она была… равнодушной.

— Я здесь, — прошептала розоволосая, не зная, кому именно говорит.

Ответа не последовало.

Давление усилилось. Не резко — как будто море проверяло, станет ли она сопротивляться. Инстинктивно Зугравеску потянулась к силе, пытаясь раздвинуть воду, удержать пространство вокруг себя.

И Чаша ответила.

Серебряные нити дрогнули, сжались, и давление стало ощутимее. В груди потяжелело, в ушах зазвенела глухая тишина.

Не так, мелькнула мысль.

Она остановилась. Ослабила хватку. Позволила воде быть.

Давление чуть отступило — но не исчезло.

Тогда появились образы.
Не видения, а ощущения, знакомые до боли: страх не успеть, страх выбрать неправильно, страх, что однажды её сила станет причиной чьей-то гибели. Лица, имена, моменты, где море было не спасением, а границей.

Михаэла сжала пальцы.

— Я не могу спасти всех, — вырвалось у неё.

Слова растворились в воде, но Чаша услышала.

Давление снова усилилось, словно море спрашивало: и что ты с этим сделаешь?

Она закрыла глаза.

Впервые — не чтобы сосредоточиться, а чтобы отпустить. Не бороться с образами, не отталкивать страх. Принять его так же, как принимает волна берег — зная, что отступит.

— Я всё равно буду хранить, — сказала Зугравеску тихо. — Даже если не смогу удержать.

Тишина стала другой.
Не пустой — глубокой.
Давление исчезло почти полностью, превратившись в мягкое, устойчивое присутствие. Вода больше не проверяла. Она признавала.

Из темноты, из самого центра Чаши, поднялось слабое сияние. Камень появился не внезапно — он словно всплыл из памяти моря. Тёмно-синий, почти чёрный, с тонкими серебряными прожилками внутри.

Камень Глубин не коснулся дна.
Он остановился перед Михаэлой — и сам медленно приблизился, мягко касаясь её ладони. В этот момент она почувствовала не силу и не власть, а тяжёлое спокойствие, как у моря перед штормом — или после него.

Чаша отпустила её.
Вода снова двинулась, свет начал возвращаться, и Михаэла поднялась вверх, уже зная: с этого момента море никогда не будет для неё прежним.

После того как испытание было пройдено, розоволосая вернулась обратно к друзьям. Заметив её, Андрада и Сияна сразу рванулись к Михаэле и крепко обняли, а Николетта, Деян и Матия последовали за ними.

— Ну рассказывай, как всё прошло? — нетерпеливо спросила Шкьопу. — Было сложно? Или даже страшнее, чем предыдущие испытания?

— Сложно, да, — призналась Зугравеску. — Появлялись разные образы… и вместе с ними возвращалось чувство страха. Но я всё же смогла пройти испытание.

С этими словами она радостно подняла Камень Глубин. Его холодное сияние отразилось в воде, и ребята одновременно закричали от радости, понимая, что им удалось добыть ещё один камень.

— Поздравляю тебя, — вдруг сказала Хильдевиг, подплыв ближе. — Ты прошла это испытание, доказав, что способна стать достойной Хранительницей Воды. Хефринг не щадила тех, кто боялся волн. Но она уважала тех, кто позволял им проходить сквозь себя. Ты — из таких.

Михаэла улыбнулась, и эти слова словно согрели её изнутри. Она позволила остальным снова обнять себя. В этих объятиях ей было спокойно и радостно, а внутри разливалось тёплое чувство гордости за себя и за пройденный путь.