Апокриф о Безымянном

«Нет тюльпана без корня, как нет благородства без испытаний.»
Флодренская пословица

Боль.

Необузданная.

Разрывающая изнутри, жаждущая вырваться наружу.

Режущая. Ноющая. Нескончаемая.

Лисандр чувствовал её. Но для Седрика все кончилось. Его убили. Прямо на его глазах. Ладонь, минуту назад горячая и отзывающаяся слабым движением под пальцами Лисандра, лежала безжизненно и хладела с каждым мгновением.

Юноша бесцельно провел пальцами по бледным костяшкам чужой руки, силясь вернуть жизнь тому, кто ушел навсегда. В животе Седрика зияла дыра. Эта рана, все ещё кровоточащая, вынуждала Лисандра отводить взгляд и... не сдерживать слезы.

Они больше не дышали одним воздухом. Не делились переживаниями. Не лелеяли общие мечты. Теперь навечно разделились их пути, их битвы, их миры.

Если тот, ради кого Лисандр оборонялся, покинул его... какой прок защищаться?

Зачем подчиняться страху?

Зачем думать о последствиях?

Зачем пытаться выжить, когда еще один смысл этого мира рушится под ногами?

Лисандр сжал челюсти. Его плечи дрожали, и дрожь эта шла не от холода снаружи — от ярости изнутри, что кипела и не находила выхода.

Пламя Амелии вспыхивало где-то позади рьяными всплесками, одаривая двоих последним теплом. Однако... для Седрика оно опоздало. Зато его яркости хватило, чтобы выдернуть Лисандра из оцепенения.

Он медленно поднял голову. Мир расплывался в слезах, превращаясь в грубые мазки. Сквозь эту пелену Лисандр видел лишь фигуры — тени Инквизиции, тени, укравшие ещё одну жизнь.

Тени, которые следовало стереть. До последней.

И вода внутри него, таящаяся и обуздываемая все это время, прорвалась наружу, как взбесившаяся река, сметающая плотину.

Лисандр поднялся. Реальность за гранями его боли превратилась в размытое пятно, обратилась акварелью, по которой провели мокрой кистью. Слышался лишь гул крови в висках и разрывающий воздух треск огня Амелии.

И в одном из таких зловещих отблесков пламени показался он.

Гирсом Беллфлауэр.

Ведающий стоял в стороне, взирая на все, как со своей личной трибуны. Он смаковал зрелище, холодно разглядывая каждого бьющегося за свою сторону, словно те были фигурами на доске. Он был изваянием, но все еще живым. Застывшим, но дышащим, ожившим монументом собственной незыблемой власти.

Инквизитор не вмешивался. Выжидал момент.

Но голова его едва дрогнула, когда Лисандр поднялся. Точно хищник, уловивший новое движение в привычной картине бойни. Будто Беллфлауэр узрел в юноше — или на нем — нечто, достойное его пристального внимания.

А Хангерфорд чувствовал не только тяжесть взгляда Гирсома, но и тепло осколка: он согревал, подпитывал, толкая выплеснуть поток воды не только на Исполняющих, но и на самого Ведающего. Смести с пьедестала, лишить спеси, заставить познать тот же животный страх, что он сеял годами. С каждым вдохом жар Турмалина становился все яростнее. С каждым шагом — призрачный, лишь ему понятный звон, отдававшийся в костях и в самой сердцевине бытия.

И... Гирсом тоже его уловил?

Он поднял взгляд выше и оскалился, прищурившись. Точно хищник, увидевший добычу. Но вместо голода в его глазах мелькнуло нечто другое: прозрение, резонанс и... притяжение?

Осколок бушевал, откликался на Дарование Лисандра. И именно этот момент, когда взгляд Ведающего зацепился за Лисандра, стал точкой невозврата.

Слева, за спиной лорда, землю затрясло от удара плененного Дарованного Земли. Справа Амелия осветила темноту языками пламени. Эирлис отражала удары с точностью, которую Лисандр прежде никогда не видел: каждый её выпад был сродни мольбе о помощи, зову о прозрении. Она управляла Дарованием Воздуха, не пытаясь ранить плененных, а пробудить их от морока, освободить от цепей.

— Лисандр! — Амелия сорвалась на крик.

Но он не отвечал. Слышал лишь воду, которая собиралась вырваться наружу.

И позволил ей это сделать.

Первая же волна сорвалась так резко, что он едва сам удержал равновесие. Неукротимая, хлещущая, как обезумевшее море в шторм. Плененные Дарованные бросились вперед, и вода пронеслась над их головами ледяным хлыстом, сбив двоих, ранив третьего.

Ему больше не нужно было думать. Только бить.

В этот хаос встрял ещё один звук: четкий, механический, отзывающийся в голове ударами молота. Юноша обернулся и увидел Гирсома. Уже ближе, чем мгновение назад.

Он не шагал, а будто скользил по полу собора. К Лисандру. К... осколку? Но в бой не вступал.

Гирсом прожигал взглядом не Дарованного. Его взор был устремлен сквозь него. Куда-то за его плечом, но при этом на спину. Он...

Чувствовал осколок? Тянулся к нему?

Но как Обычный может чувствовать Турмалин? Как Обычный может отзываться на магию, на её зов, на её импульс, если никак не может быть связан с ней?

Отчего-то в памяти всплыли слова Эирлис:

«Дарование не живет само по себе. Оно растет вместе с человеком, и с ним же умирает.»

Одна капля упала в море сомнений.

«Но бывают исключения. Когда душа не уходит полностью. Когда тело вновь оживает.»

Вторая капля канула в водную гладь. По ней прошла едва видимая рябь.

«Таких называют лименумами. Они не могут владеть магией, ибо она угасла вместе с душой. Но они могут чувствовать её.»

Третья капля. За ней бурление. И следом девятый вал.

Гирсом — лименум. Ходячий мертвец. Дарованный, умерший и оживленный по чужой воле.

Ведающий смотрел не на Лисандра. Он глядел на второй осколок, упрятанный его же рукой.

И хотел заполучить его обратно.

Тяжесть откровения грянула на Лисандра неподъемным, ледяным грузом. Внутри на него обрушилась волна, как и осознание сущности Ведающего. Но осмысливать не было времени. Каждая минута на счету. Также, как и их жизни. Бой вокруг превращался в бушующее море: земля тряслась под ногами, огонь рвался вверх, а воздух сжимался и расширялся из-за всполохов магии.

Но Гирсом все еще стоял, не причастный ко всему хаосу. Он проходил мимо него, не оборачиваясь по сторонам. Будто у него не осталось слуха, чтобы слышать раздирающие крики. Будто у него не осталось зрения, чтобы видеть перед собой вспышки пламени, капли воды, куски земли и потоки ветра. Будто у него не осталось разума, чтобы осмысливать бойню.

Ведающий двигался параллельно смуте. Словно он и был воплощением этой смуты.

И Лисандр не переставал чувствовать: он смотрел на Турмалин. На его осколок, спрятанный под одеждой юноши. На ту крохотную каплю света, что все еще мерцала под тканью плаща.

— Отдай... — раздавалось из уст Ведающего. И Лисандр знал, о чем он говорил. Гирсом не только чувствовал Турмалин. Желал забрать то, что изначально было частью его жизни, и ставшее единственным, что заставляло его существовать.

Инквизитор не переставал двигаться, но не напролом к юноше, а куда-то в сторону, словно менял позицию на шахматном поле. Не отступал назад, не приближался, а шел ближе к проему, ведущему к основному нефу зала.

К алтарю.

И тогда Лисандр прислушался. Пытался избавиться от какофонии вокруг, от кричащего повсюду Дарования. Старался понять, для чего Гирсом идет прямо к алтарю, туда, где ему и место. Зачем именно сейчас?

Зов. Тихий, едва отличимый от прочего хаоса вокруг.

Отклик. Пальцы невольно дернулись, ощупывая воздух. Также, когда Лисандр невольно чувствовал касанием магию.

Эхо. Сердце дрогнуло от осознания.

Третий осколок Турмалина.

Он спрятан именно там. В алтаре. Где всегда защищено, где постоянно стоит Гирсом, где десяток стражей и тяжелое убранство.

Но как пройти туда? Как забрать осколок и закончить смуту?

— Амелия! — взревел Лисандр, пытаясь докричаться до нее несмотря на бойню. — Осколок... он... там!

Но Дарованная его не слышала, поглощенная яростью и рвущимся огнем из ее пальцев. Эирлис окружена плененными Дарованными. Никто не замечал тихого, плавного маневра Гирсома. Никто, кроме Лисандра.

И Гирсом, уловив его взгляд, снова оскалился и смотрел на него, как на добычу, познавшую намерения хищника. Он склонил голову набок, почти по-детски взирая на юношу. Но в этом жесте было нечто древнее, первозданное, звериное.

— Ты чувствуешь его также, как и я.

В следующую же секунду Лисандр ощутил легкое, почти невесомое дуновение — импульс Турмалина, зовущего к себе. Осколок, спрятанный под подолами одежд, тянулся к другому, желая воссоединиться.

Лисандр не знал, что делать. Бежать навстречу Гирсому? Отступать назад? Звать на помощь?

Но в этот момент сзади послышались шаги. Ровные, четкие, такие он слышал лишь у одного человека.

Верховная.

Она приблизилась к юноше, и ему на миг стало легче и безопаснее. Лорд посмотрел на нее: Эирлис взирала лишь на того, кто стоял во главе алтаря. Сначала ее взгляд был враждебен, полный гнева и отчаяния, но после... он смягчился, будто перед ее глазами предстал не Ведающий Инквизитор, погубивший сотни, а то и тысячи людей, а мальчик, которого она когда-то видела. Не обузданного яростью, отчаянием, дышащего и наполненного теплом. Который все еще жил, обладал душой.

— Гирсом... — проговорила она, нахмурившись, и в ее глазах отразилась тоска.

Его голова дернулась, точно от удара невидимой плетью.

Эти двое знали друг друга. Лисандр отчетливо помнил слова Верховной.

Когда-то были знакомы. До смерти Гирсома. До его воскрешения.

— Останови это. Отдай то, что не принадлежит тебе.

Юноша видел, как их взгляды встретились. И все существо Гирсома выдавало это: что-то древнее, сорванное с его души, болезненно дернулось, напоминая о себе. Но внутри него ничего не ожило. Пустота ничего не помнит.

— Нет, — отчеканил Гирсом. — Турмалин принадлежит мне. Уже десятки лет.

— Значит, я отберу его у тебя сама.

Беллфлауэр вздрогнул и широко распахнутыми глазами смотрел на Верховную, не отводя взгляда. Будто коснувшийся пламени голой рукой, он не мог верить в произнесенное Эирлис. Словно вся битва, раскаленная в главном зале, произошла не ради завоевания Турмалина.

— Ты... не посмеешь... ты не посмеешь оборвать все!

— Если это вопрос жизни и смерти всех, кто здесь сражается... посмею.

— Это... — на миг Гирсом стал уязвимее: он задрожал как лист на ветру, оглядываясь на алтарь, на полчище собственных пленников, Исполняющих. И снова взглянул на Эирлис. — Это вопрос жизни и смерти! Моей!

Лисандр замер. Турмалин — единственное, что держало Гирсома на цветущей земле. Энергия артефакта сродни жизненным силам для лименума. Поэтому он похитил Дарованных, чтобы насыщать осколки магией и насыщаться ей? Чтобы... жить?

— Как вы могли так поступать с теми, кто... кто был таким же, как вы? — сумел дрожащим голосом сказать Лисандр.

— Они убили меня! — взревел Гирсом, но его крик растворился в гуще битвы. — Проклятые Иные погубили мою жизнь! Но Церковь...

Его взгляд на миг затуманился, а на лице возникла улыбка.

— Она спасла меня. Вернула к жизни. Дала понять, что не все потеряно. Что вслед за карой идет месть. Война. Воздаяние.

Гирсом моргнул, возвращаясь в реальность.

— Возлюби врага своего, — отчеканил он. — Порою самый болезненный удар приходится ждать от ближних. И я дождался. И сейчас...

Ведающий отступил от алтаря, и обходя его, рассматривал Верховную с ног до головы.

— Я не позволю тебе нанести мне еще один удар.

Он метнулся к Верховной. Лисандр едва успел задуматься, выдержит ли она этот удар. Гирсом воспрял духом, словно насытился силой, и юноша знал, почему: дело в Турмалине. Лименум насыщался его энергией, восстанавливая свою. Эирлис подняла руку, и воздух вокруг нее сжался так, что мир вокруг Дарованного Воды разделился на две части: на место у алтаря и на побоище. И в следующий миг сжатый поток устремился в Гирсома.

Его отбросило назад. Впервые за весь бой.

— Сейчас! — быстро, но четко сказала Верховная.

И он понял, что именно делать.

Вода вокруг него взметнулась сама, как если бы осколок управлял ею за ниточки. Амелия уже стояла рядом, поднимая огонь плотной стеной, отсекая Исполняющих от алтаря.

Верховная устремилась вперед. Прямо к тому месту, где недавно стоял Гирсом. На минуту задержалась, а после подняла ладонь.

И в ее ладони покоился он. Последний осколок Турмалина.

На миг весь мир, объятый стихийной магией, воплями и криками, замер. Как если бы вода заморозила всех до единого. Если бы пламя сожгло все живое в одночасье. Если бы сжался воздух, не позволяя сделать вдох. Как если бы земля провалилась в бездну.

Но Гирсом все равно бросился к Верховной, точно молния. Однако она была быстрее. Сначала рывок. Потом тишина. А затем удар.

Турмалин сверкал, пока она держала его в своей ладони, ослепляя всех взирающих на него. Свет прошелся по залу дыханием поднимающейся волны.

И плененные Дарованные — стоявшие неподвижно, слепо сражающиеся, спящие с открытыми глазами — вздрогнули. Замер один Дарованный. За ним — второй. А после — сразу десять. Они вспомнили, кем они родились, кем выросли, кем стали. Какими были до цепей, до Церкви, до пленения. Некоторые опустили руки, не желая дальше сражаться против своих. Одни падали на колени и истошно крича о пощаде. Другие — те, в чьих глазах не осталось ничего живого — лишь сильнее столпились с Исполняющими, шепча имя Ведающего, но вскоре упали ниц, так и не поднявшись.

Гирсом молчал, замерев. Словно понимал, что вслед за отнянными осколками последует и его участь. Свет Турмалина истончал его существо, вытягивая то, чего не должно было существовать в мире живых. Как только артефакт оказался в руках света, то стал несущим жизнь. Но все эти годы, находясь в руках тьмы, он нес лишь гибель.

Он попытался броситься к Верховной. Вернуть то, что ныне не принадлежало ему. Но теперь против него были трое: Эирлис — воздух и свет Турмалина, Амелия — пылающий праведный огонь, Лисандр — вода, сорвавшаяся с берегов, рвущаяся вперед со всей силой укрытой глубины.

Гирсом упал на колени и затих. Он не умер, но стал слабее, чем был за эти десятилетия.

Инквизиторы замерли, как только увидели третий осколок Турмалина в руках Эирлис. Без него, без поддержки Гирсома, без плененных все эти годы Дарованных, их могущество рушилось, как зола.

Часть пленников остановилась, понимая, что больше не должна подчиняться Инквизиции. А другая — погибла, не успев осознать, что все было напрасно.

И когда Отец Духовный узрел, что Турмалин не принадлежит им, он поднял руку. И то было сильнее всяких указов.

Охота Священного Пламени остановилась.

И власть ее закончилась.

***

Пахло влажной землей. Травой, только-только начавшей подниматься после долгой зимы. Весной, которая должна по своей природе приносить обновление, но в этом году принесла лишь пустоту. Зияющую пустоту, которую Лисандр не мог перестать ощущать внутри.

Прикрыв неподвижное тело, он с Амелией несли его в укромное место, чтобы со скромными почестями попрощаться с тем, кто за это время стал для них другом. Тем самым человеком, который доказал — дело не в вере, а в людях, и что никогда не поздно осознать свои ошибки и ступить на праведный путь. Дарованная настояла, чтобы прикрыть бездыханное тело Седрика. Говорила, что ему должно быть тепло.

Но разве мертвому может быть холодно?..

Однако Лисандр не возражал. Ведь хотел для Седрика того же. Хотел укрыть его. Хоть как-то защитить... даже если уже поздно. Даже если не защитил тогда, когда это было нужно.

Они нашли место. Укромное, тихое, неподалеку от опушки леса, где впервые встретились Амелия и Лисандр. И недалеко от того места, где они в первый раз увиделись с Седриком. Тогда они его волочили связанного по земле, пытаясь скрыться и не допустить доноса от церковника. А сейчас бережно несли на руках, пытаясь попрощаться с ним и не допустить уничтожения его могилы.

Деревья висели куполом над этим местом, невольно скрывая его в тени и от людского взора. Если бы кто-то и прошел мимо, то ничего не заметил. А если и заметил, то не понял бы.

Лисандр кое-как копал яму, в которую вот-вот должен был положить Седрика. Они не стали делать курган: его бы сразу заметили и узнали, кто именно захоронен в нем. Мгновенно бы избавились. А сжигать в погребальном костре они посчитали лишним — и юноше, и Дарованной хотелось из раза в раз возвращаться к Седрику и... разговаривать? Даже осознавая то, что он никогда им не ответит.

Когда они опускали тело, Амелия едва не вскрикнула, будто сама не верила в то, что делает собственными руками. Лисандр кое-как держался, чтобы не заплакать.

— Мы дадим ему покой, — выдавил он.

Покой... Будто это хоть что-то из себя представляло. Но он верил, что предсмертные слова Седрика правдивы, и ему сейчас хорошо там, подле Единой. Он был готов к своей участи — то было видно по взгляду, по легкой улыбке и по тому, как стремительно он признавал свою гибель.

Но слезы все равно начали течь по щекам с каждой горстью земли, падающую на тело друга. Оно лежало так, будто он спал. Впервые он сможет уснуть без страха, боли и ужаса, что окружали его изо дня в день. Теперь... ему и вправду будет спокойно.

И когда яма окончательно заполнилась землей и вместо нее остался небольшой, едва видимый холм, Лисандр упал на колени в бессилии.

— Седрик... я должен... я должен был успеть... — шептал он как мантру, не останавливаясь.

Он смотрел на то, что осталось. На друга. На первого, кто поверил ему. На того, ради кого Лисандр пошел в бой... и опоздал лишь на секунду. Юноша смотрел на землю, но отчетливо видел перед собой лежащего Седрика, с закрытыми глазами и спокойным лицом.

Ему там спокойно.

Эта мысль возникла сама собой, и вслед за ней... подул первый майский ветер. Коснулся ласково плеча, поглаживая, а потом прошелся по лицу легким дуновением, как касание кончиками пальцев. Легкий, теплый, он согрел юношу также, как и разговоры с Седриком.

И это окончательно сумело то ли успокоить, то ли сломать Лисандра.

Он аккуратно поднялся, чтобы снова не лишиться равновесия и повалиться ниц. Единственное, что он нашел, был белый камень. И поставил его прямо у холмика, как надгробие. Большего Лисандр и Амелия не могли позволить — если бы стояло надгробие, то кто-то из церковников быстро избавился не только от него, но и от тела. Также, как если бы они вознесли курган.

— Может... цветок? — робко напомнила о себе Амелия.

Лисандр отчего-то покачал головой.

— Нет... этого будет достаточно. Он... не любил, когда делали лишнее. Цветы сами прорастут здесь. А камень... будет стоять столько, сколько нужно.

Но Лисандр никак не смог произнести то, что он сказал однажды.

Цветы растут даже сквозь камень.

После того, как эта крылатая фраза вырвалась из его уст в знак поддержки, она обратилась ядом, отравляющим его нутро. Сначала Далия, а потом Седрик... И Лисандр поклялся себе, что больше никогда не произнесет вслух это выражение.

Никогда. Чтобы не было так больно прощаться.

Они стояли вдвоем под кронами деревьев, и робкие лучи солнца пробивались сквозь листья, на миг ослепляя Лисандра светом. Стояли неподвижно, среди запаха земли, травы и цветов, не веря, что жизнь продолжает идти своим чередом.

Лисандр сделал шаг назад. Потом еще. И заставил себя отвернуться. Он не мог смотреть на могилу спокойно. Не сегодня. И не завтра. Быть может, когда-то он сам вернется к ней, сумеет произнести хоть словечко...

Но сейчас он не мог.

И уходя, Дарованный произнес то, что услышали лишь многовековые деревья и цветы:

— Я не прощу себе это. Никогда.

***

Двое Дарованных вернулись в пристанище под вечер. Солнце клонилось к краю горизонта, отчаянно пытаясь спрятаться за ним, лишь бы забыть произошедшее в столь священный день. Теплый, пунцовый свет ложился на стены домов мягко, особенно на Белтар-Хейвен, вспоминавший о прошлом. О Дарованных, что когда-то прятались здесь от преследований. О тех, кто построил это место не для войны, а для жизни.

Теперь же Белтар-Хейвен стоял пустой, среди таких же домов, пытаясь все эти годы скрываться в толпе от взора преследователей. Но сегодня... это казалось слишком изнурительным.

Войдя внутрь, Амелия шла первой, чуть прижимая плащ к груди. Там, под одеждой, прямо у сердца, покоился один из осколков. Тот, который Ковен всеми силами берег как зеницу ока все эти годы от Инквизиции, словно священное зерно, которое должно было рано или поздно прорасти, вернуться на ту землю, где ему должно расцвести. Рука ее заметно дрожала: путь, которым она войдет в жизнь Ковена после войны, будет иным. И то будет путь не ученический, не долгом, не с навязанной волей, а собственный, с осознанными и взрослыми выборами. Выборами человека, который готов стоять рядом с Верховной, когда та оступится, а в будущем — заменить ее, если придется.

Лисандр шагал позади, чувствуя, как под его одеждой дрожал второй осколок, некогда скрытый под алтарем капеллы. Он улавливал расходящиеся по телу теплые волны Турмалина, словно в нем пробуждалась память не только камня, но и того, кто должен помнить о своем прошлом и нести в настоящее свой путь, а в будущем ступать по нему дальше. С той же неотвратимостью внутри Лисандра пробуждалась и его судьба. Как защитника тех, кто не в силах защитить себя.

Эирлис стояла в центре комнаты пристанища, держа в ладонях последний осколок — самый темный из всех трех. Он ненавязчиво сверкал, как будто этим напоминая о тех, кого не удалось спасти, кого она потеряла, чтобы привести Ковен к этому моменту. Победа была рядом, но Лисандр, приближаясь к Верховной, чувствовал, как к горлу подступала терпкая, почти едкая горечь, точно от полыни.

Амелия подошла ближе, и Верховная кивнула ей с мягкой улыбкой на лице — как улыбаются не подопечной, а равной. Дарованная раскрыла плащ, доставая осколок: светло-зеленый и незапятнанный, он сверкал на свету; чистый, подобно расцветшему галантусу в зимнюю пору. Лисандр вытащил свой — более светлый, но в некоторых местах темный, подверженный скверне.

В воздухе мигом вспыхнули тончайшие искры, точно кто-то потер невидимые грани камня друг о друга.

Эирлис подняла ладонь:

— Пора вернуть то, что было разделено.

Стоило приблизиться трем осколкам, как они дрогнули, узнавая друг друга.

Свет не вспыхивал, а расцветал, озаряя каждый уголок пристанища своим сиянием. Три осколка залила мягкая, глубокая, живая бирюза. Они дрожали, сливались, тянулись друг к другу через воздух, который становился плотным, как вода. Они сияли так, если бы их раскалили огнем.

Вспышка. И следом — мириады голосов и шепотов, которые мигом рассеялись в воздухе. Бирюза стала еще светлее, и все три части камня стали чистыми — такими же, как и хранившийся у Ковена осколок. Он очистился от скверны. И вся тьма рассеялась, вместе с касанием лименума.

Турмалин стал цельным кристаллом.

Эирлис подошла ближе и осмотрела камень и, кажется, Лисандр впервые за все это время узрел на ее лице искреннюю, почти детскую улыбку. На миг он понял: для нее этот камень — не инструмент и не оружие. А сердце Дарованных. Ее собственное сердце, пережившее все, чтобы снова забиться.

— Но... что сейчас с Гирсомом? — отчего-то спросил Лисандр, вспоминая упавшего на колени лименума.

Улыбка на лице Верховной тут же погасла вслед за сиянием Турмалина. Она нахмурилась, взгляд метался из стороны в сторону, как если бы выискивала Ведающего где-то в углах пристанища.

— Он... рассеялся вместе со скверной, — тихо произнесла она. — Лименум, питающийся Турмалином, больше не в силах существовать без него. Если бы он просто перестал питаться энергией камня, то остался бессильной тушей. Но когда Турмалин восстановился и очистился... очистился и Гирсом. Для мира — пропал. Для нас и себя — освободился.

Лисандр стоял молча, глядя на бирюзовые грани Турмалина, и пытался выискать в его сиянии и гранях лицо Ведающего, но никак не находил. Бывший Дарованный, убитый руками своих же сородичей, больше не будет страдать. Может, оно и к лучшему... но юноша не сможет узнать, что на самом деле чувствовал Гирсом тогда.

— Значит... — Лисандр запнулся, не находя правильных слов. — Значит, не все, кто питал Турмалин, были там? В той колонне?

Эирлис ответила не сразу. Она взирала на Турмалин, как на потерянного дитя, которого сумели найти и вернуть матери. Глаза ее блуждали по граням камня, словно по чертам этого самого ребенка.

— Нет, — тихо произнесла она. — Не все.

Амелия подняла голову, но все же не вмешалась в разговор.

— Были те, — продолжила Верховная, — чья сила иссякла раньше этой битвы. Турмалин не щадил их. Забирал силы медленно, годами. И не каждый выдерживал это.

Лисандр попытался вдохнуть, но не удалось: внутри все сжималось, и грудь спирало то ли от воздуха, то ли от слов Эирлис. Перед глазами отчего-то возникло лицо Далии: бледное, упрямое, но в котором сквозило неумолимой чертой независимость и упорство, но нацеленное не на себя, а на других. Он вспомнил, как она держалась до последнего, невзирая на хворь.

— Их просто... — юноша не смог договорить.

— Считали пропавшими, — закончила за него Верховная. — Так было проще. Для всех.

Она на мгновение прикрыла глаза, и на ее лице возникла то ли улыбка, то ли гримаса скорби и тоски.

— Среди них была Гортензия.

Имя прозвучало негромко, но довольно отчетливо, чтобы отозваться не только в комнате пристанища, но и в сердцах стоящих подле кристалла. Казалось, что Турмалин и сам коротко вспыхнул, вспоминая это имя. Лисандр вздрогнул, и отчего-то в груди отозвалось болью, как если бы он знал, кому принадлежит это имя.

— Мама... Далии?

— Да, — кивнула Эирлис. — Слабая Дарованная: в ней жило Дарование Земли, но слишком слабо, отчего она смогла его реализовать в травничестве. Однако... она была удивительно стойкой. Такие держатся дольше всего.

Верховная на миг замолчала, зажмурив глаза, как отгоняют миражи перед взором.

— Она... я думаю, что она умерла от истощения. И точно задолго до того, как мы поняли, чем на самом деле обратился Турмалин в руках Ведающего.

Амелия сжала ладони в кулаки, Лисандр же молчал. В его сознании невольно возникла до боли ясная и красочная картина: женщина, медленно отдающая всю себя камню... и ее дочь, идущая тем же путем, уже без магии, но с тем же упрямством жить ради других.

— Далия так и не узнала, — прошептал он.

— Нет, — на выдохе проговорила Эирлис. — Но... быть может, оно и к лучшему. Возможно, это будет куда милосерднее, чем если бы она узнала правду.

Она посмотрела на Лисандра: без величия, власти; в ее взгляде читалась лишь усталость и нежная, почти материнская любовь.

— Но мы обязаны помнить ее имя. Чтобы больше никто не считал ее пропавшей.

Хангерфорд чувствовал, как внутри вспыхивает забытое чувство: не радость, не облегчение, а ощущение дома.

И впервые с начала войны он позволил себе поверить: они сумеют пережить все. Даже это.

Только вот... ощущение дома не покидало. Если мгновение назад оно было приятным, согревающим душу, то теперь... оно обратилось ядом, кинжалом, который норовил ранить сердце и нутро.

Если все закончилось, если опасность миновала, то...

Надо вернуться домой. Чего бы это ни стоило.

И молча, безо всякого разрешения, Лисандр повернулся в сторону выхода и помчался. Помчался туда, откуда сбежал. Где должен был цвести сад и расцветать гортензии, ирисы, фиалки. Где все еще должен был остаться последний тюльпан. Самый родной тюльпан.

Лисандр бежал изо всех сил. И казалось, что он вернулся в тот самый октябрьский день, когда покинул поместье и впервые стремился навстречу безликому зову. Словно он не пережил войну, бойню и не познал свою силу. Не узнал о матери, не узнал о Ковене, не узнал о том, что Флодрен был все эти годы под угрозой краха.

В голове вспыхивали слова из письма на иссиня-синей бумаге, написанные невидимыми чернилами. Распахнутое окно в дождливый день. Открытый фолиант «Легеркратов Флораторий» и заветное слово.

Северо-восток.

Но сейчас он бежал в обратном направлении. Он отчетливо помнил, как бежал в тот день: как только увидел внизу холма Сент-Эйлитс, так и засеменил по спуску. Сейчас он поднимался в гору, воображая в голове летящую по небу ворону. Когда пробежал мимо высокой кроны дерева, то увидел за ней большой валун, на котором рос мох. Он помнил каждую деталь. Помнил проселочную дорогу, три знака в письме, скрип входной двери и ручку ворот.

И как тогда, Лисандр не помнил, сколько уже пробежал. Сколько еще предстоит. Но шел, боясь, что все это обернется миражом.

Неведомо сколько прошло времени. Но он дошел.

Дом.

До этого красочный, украшенный цветами дом обернулся серым пятном на еще более блеклом полотне. Лисандр медленно, дрожащими пальцами отворил калитку и прошел внутрь сада.

Цветы завяли. Трава засохла и стала ломкой. Казалось, что даже клумбы стали блеклыми и потеряли всякий цвет. Что стало?.. Почему о саде никто не заботился? Где отец, Уильям, вся остальная прислуга? Сердце заколотилось еще сильнее, и Лисандр поспешил зайти внутрь поместья.

Пусто. Каждый его шаг отдавался эхом. Никто не прибежал на звук открывающейся двери, как делал всякий раз Уильям. Не доносился шум из кухни, не пахло цветами.

Не пахло... жизнью.

Лисандр побоялся проходить вглубь первого этажа, где находились кухня, гостиная комната и библиотека. Он тут же пронесся вихрем по лестнице... в свою комнату.

Все по-прежнему. Будто никто в нее не заходил. На полках все еще лежали фолианты, свитки, пергаменты... стало лишь больше пыли. Но порядок остался тот же. Лисандр снова подошел к окну своей комнаты. И казалось, что в стекле отразился не он, а тот день, когда шел проливной дождь, как его капли стремительно достигали землю, орошая цветы и сад. Что сейчас он вернулся в октябрьский дождливый день, вновь открыв «Легеркраты Флоратории», читая их в сотый, а то и тысячный раз.

Юноша поймал себя на том, что очень давно не читал писание.

Только вот... больше не посещали мысли о том, что за забором имения. Что таится за этой проселочной дорогой. Что может представлять из себя внешний мир.

Когда он жил под крышей имения, мир сжимался до размеров этих комнат, до тропинки к саду, до нескольких строк в книгах. Но стоило сделать шаг за ворота — и он понял, насколько огромным всё было. И теперь, вернувшись, он видел, что изменилась не комната. Изменился он сам.

Лисандр стоял и не мог пошевелиться. Боялся, что лишнее движение разрушит все, что осталось здесь. Но... почему все еще никто не пришел? Если не Уильям, то отец обязан был проверить, кто нагло вторгся в имение Хангерфордов.

Лорд распахнул двери отцовского кабинета. Также, без спроса, как и в свои десять лет, когда он искал книгу, а в итоге нашел портрет матери. Но там никого не было. Пустота. Даже на столе не было прежней фотокарточки, пресс-папье и даже вазы с цветами. Юноша подошел ближе и увидел, что все-таки кое-что лежало на столе.

Письмо.

Оно лежало раскрытым, но было видно, что его складывали и сворачивали, а потом раскрывали и перечитывали. Обойдя рабочий стол, Лисандр осмотрел его. Почерк был отцовским. Но почему он оставил это письмо? И где он сейчас? Может, он воротится, и нужно лишь подождать?

Вопреки всему, лорд взял письмо в руки и начал читать.

***

«Мой дорогой Лисандр,

Прекрасный, любимый мной всем сердцем, Лисандр. Уж не знаю ли я, когда ты вернешься и прочтешь это письмо, но я уверен, что когда ты будешь читать эти строки, жизни в поместье уже не будет. Не будет звона посуды на кухне, не будет речей прислуги, не будет шелеста страниц из твоей комнаты. Как и меня. Я так боялся этого момента. Больше чем собственной смерти. Больше чем поры, когда я отправлюсь во Флодем. Но он настал, как бы мне это ни хотелось признавать.

До сих пор не могу понять, отчего ты сбежал. Казалось бы, просто октябрьский дождливый день, не сулящий ничего страшного... Но когда Уильям, запыхавшийся и испуганный ворвался ко мне в кабинет, я осознал — этот спокойный день обратился тем, что сулит конец смыслу моей жизни. Ты, сын мой, настоящее тюльпанное благородство, был смыслом всей моей жизни. Ведь тогда, уже шестнадцать лет назад, в одну из февральских ночей, ты оказался у врат нашего дома. Твоя мать, Мариэли — да, именно так ее звали — оставила тебя там, а сама исчезла. Прям как и ты в октябрьский день. Тогда я потерял частичку своей души, а ты позволял расцветать радости и желанию жить внутри меня. Но когда ты пропал... они завяли. Как и тюльпан в моей душе. И ничто уже не поможет им вновь расцвести.

Вся прислуга распущена. Не могу смотреть им в лицо, как и встречать их взгляды. Они не должны видеть меня таким: ослабленным, разбитым и... преданным самим же собой. Мариэли уж точно не была бы рада тому, что я не сдержал одно обещание. Но второе я клянусь сдержать: прислуга никому не расскажет, кто ты, Лисандр. Они не вымолвят и слова о тебе. Я обещал, что о твоем существовании никто не будет знать. Но...

Позволил ли ты Флодрену узнать о себе? Знают ли твое имя, фамилию? Узрели ли на твоих одеяниях тюльпан? Воспользовался ли ты ненавистным тобой «Зеркалом тюльпанного благородства»? Даже если так, я знаю, что ты показал себя достойно. Ведь ты — мой сын. А значит, ты гордость. Гордость нашего Дома Тюльпанов.

Я пишу это письмо даже не надеясь на то, что ты когда-то его прочтешь. Это исповедь, исповедь исключительно моя, последние слова перед неотвратимым. Тишина в имении оказалась слишком звенящей. Настолько, что в каждом уголке слышу свой голос. Тот, что внутри. Твердящий о том, что я не смог тебя уберечь. Что потерял тебя. Что не сдержал обещание перед Мариэли. И это совершенно невыносимо. Я не могу жить с осознанием того, что потерял сразу двух любимых людей в моей жизни. Тех, ради кого я жил.

Я не могу жить ради себя. Ради того, кто собственными руками лишил себя всего, чего любил. Ради предателя и убийцы, что таится внутри меня.

Но ты... но ты живи, Лисандр. Не ради кого-то — ради себя. Несмотря на все, у тебя есть ты. Твой тюльпан, где-то в глубинах души, будет цвести. И благоухать. И вести тебя по всей линии жизни.

А я... позволяю Единой отправить меня во Флодем. И Её цветы станут проводником. А тюльпаны — памятью. Обо мне и тебе.

И знай: даже там, подле Единой, я все еще люблю тебя, Лисандр. И помню о тебе. И гляжу на тебя оттуда.

Живи, наслаждайся, цвети.

Отдающий свою любовь и сердце тебе,Твой отец.»

***

Лисандр дочитал последние строки, и мир раскололся на мириады осколков. И эти осколки были сродни лепесткам тюльпана. Того тюльпана, о котором Лисандр изо дня в день вспоминал и думал. Жил с мыслью о нем. И осознание пришло само: этот тюльпан увял. И увял навсегда.

Письмо само выскользнуло из рук. И мягко упало на пол. Также, как и сердце провалилось в бездну, не веря в слова, написанные отцовской рукой.

Отца больше нет. Он отправился во Флодем. Но не потому, что оказался слаб. А потому что пустота внутри него оказалась сильнее всего живого.

Лисандр медленно оперся на край стола, где постоянно стояла ваза с цветами. Попытался вдохнуть, но в глазах потемнело, и он чуть не повалился на пол от бессилия.

Отец был прав: дом пуст, тишина звенит, а в ней отражался голос: столь знакомый, но такой чуждый.

«Ушел. Сбежал. И вернулся слишком поздно.»

Лисандр прижал руки к лицу. В горле стоял ком, и слезы все никак не хотели выйти наружу. Плач остался у могилы Седрика. А в родном поместье было нечто другое: глухое, обескровленное горе, как если цветок остался без воды и с иссохшими корнями.

И сейчас Лисандр был таким цветком. Одиноким тюльпаном.

— Прости меня... — выдохнул он.

Это были первые слова, которые лорд сумел произнести вслух. И единственные, на которые хватало сил.

Он попытался поднять письмо с пола. Аккуратно сложил — так, как его изначально складывали. И спрятал в карман.

Пусть будет рядом. Пусть отец хотя бы так идет с ним дальше.

Лисандр подошел к окну. Там, где должен был цвести богатый сад, теперь были лишь засохшие бутоны и слабые стебли. Ни тюльпанов. Ни цветов матери. Ни ирисов и фиалок. Ни шагов Лисандра, ни шагов отца.

И все же сердце молвило: в пустоте тоже может что-то расцвести.

Медленно, боясь разрушить эту мысль, он выдохнул.

«Флодрен узнает обо мне, папа. Уже узнал. Но никогда не будет знать моего имени.»

Слова складывались сами собой. Письмо отца продолжалось внутри него.

«И если кто-то из летописцев захочет рассказать эту историю... Церковь отвергнет ее. Скажет, что такого не было. Что это неправда, ересь, ложь. Что я — вымысел.»

Он прикрыл глаза. Представил перед собой отца и искренне улыбнулся ему. Вообразил, что Рэймонд также мягко улыбается сыну в ответ.

«А значит... это будет апокриф.»

Мысль за мыслью. И каждая из них превращалась в образ. А образ — в реальность.

«И этот апокриф посвятят Безымянному.»

Тому, кто скрывал имя.

Тому, кто спас Флодрен.

Тому, кто нашел себя, и продолжил идти дальше.