Апокриф о Безымянном

«Колокольчики цветут и под снегом: зима остается с ними до конца.»
Отрывок из «Легеркратов Флоратории»

Снег...

Столько снега...

Кружит и тает, оседает на макушку...

Седрик чувствует холод, расплывающийся теплом по всему телу...

И кажется, что он замораживает сердце.

Руки вздымаются вверх, чтобы поймать хоть одну снежинку. Разглядеть её, услышать, о чем гласит зимний шепот. Но Седрик отчаянно не слышит его. Неужели...

Зимний шепот и впрямь иное гласил?

Он думал, что зима приносит жизнь.

Он думал, что именно она дарует ему жизнь.

Он думал, что снег — его верный друг, соратник и коллега.

Но сейчас снег шепчет то, что Седрик никогда не думал услышать вновь...

Он... умирает?..

Морок развевается перед глазами. Взгляд опускается вниз. Алое пятно — нет, лужа, целое алеющее зеркало на кафельном полу. Седрик видит свое отражение. Нет, это не его лицо... Или всё-таки его? Но почему тогда его исказил такой ужас?

Боль разносится режущей волной. Руки тут же прижимаются к животу. И тогда она разражается ещё сильнее, чем в первый раз. А может, это далеко не первый?..

Крик. Протяжный, но такой глухой. Кажется, что он разносится в зычной пустоте. Он все ещё в соборе. Он все ещё стоит на коленях. Под ногами все ещё редеющая лужа, и отчего-то на ней проходит рябь, словно от капель...

Капель крови.

Седрик убирает ладони с живота, и дрожь тут же проносится по всему телу. Кровь. На его ладонях кровь. Его кровь. Алая, горячая, настоящая.

Рубиновые капли текут прямо по его одежде, капают на кафель, сливаются в одну сплошную кляксу.

На него напали. На него покусились.

Его убили.

Но почему он ещё жив?..

В голове проносятся слова. Четкие, отзывающиеся эхом в непонятной пустоте, сводящие с ума...

«Мы дали тебе шанс. Но ты выбрал Тьму.»

Отец Духовный. Он пронзил его клинком. Безжалостно, жестоко, хладнокровно... Его рука не дрогнула. Как и его сердце.

А сердце Седрика обливалось кровью. То ли отчаянно бьющееся о грудь, то ли тихо отзывающееся где-то далеко.

Глаза блуждают по Собору: слева — Инквизиторы против Дарованных; справа — Дарованные против Инквизиторов; а впереди... Впереди стоит он. Его убийца. Отец Духовный. Кажется, что золото на его мантии отдает рубиновым блеском. Что белая ткань испачкана алыми нитями. Что его лик не хладнокровен, а ужасен, искривлен злорадной гримасой. А где-то там, вдалеке, стоит Ведающий Инквизитор.

Но все становится отчего-то чересчур притворным, неведомым, ненастоящим...

Первая снежинка. Она падает прямиком в лужу крови, мигом тает и растворяется в багровом мареве. Точно глинтвейн Амелии в Йольскую ночь...

Вторая снежинка. Она приземляется на дрожащую руку, колит своим холодом и согревает снежным объятием. Точно Лисандр, что подарил ему свой жилет с вышитым золотыми нитями тюльпаном в студеный зимний день, в его День рождения. Вот — истинное, благородное золото...

Третья снежинка. Она летит прямо на нос, донося дуновение зимы. Но как — ведь сейчас же май, Рождество Линнеи! Но сердце отзывается на шепот снежинки. Оно екает и тут же начинает биться медленнее, точно замораживается. Душа, сердце и разум — все сливается воедино. Они отдаются зиме, снежинкам, стуже.

Теперь ему не нужно ждать зимы — она тут, с ним...

Запах колокольчиков. Они зазвенели без предупреждения — ударили в нос почти неуловимым ароматом. Прозрачный, пробивающийся через толщу воды и тысячу дверей. И в этом запахе нечто похожее на дом. Чрезмерно живое, несмотря на то, что...

Его жизнь раздается последними звонами колокольчиков.

То был не ветер. То были не сами цветы. То была сама Линнея.

И она звала Седрика домой.

— Во... Во Флодем? — произнес он одними губами, задрав голову вверх, словно пытаясь увидеть Её сквозь стены и витражи. Узнать, что под завесой тайны кроется за дивный лик Единой. Понять, отчего она прятала свой взор от него.

«Не я прятала. Они. Желали, чтобы Я не видела сего ужаса, что творится на окровавленной, сожженной земле, окруженной дивными цветами», — произнес неведомый нежный голос, словно прочитав мысли.

Как?.. Как они могли скрывать это от него? Как он мог им верить, любить, уважать? И как долго он жил в мороке, не зная, что именно они чудовища?

Ответ раздался в подсознании: до того момента, пока его не похитили Амелия и Лисандр.

Они открыли праведный мир.

Они стали его путеводителями к правде. Они, Иные — по своей сущности враги всего цветущего... Но была ли эта сущность истинной или ложной?

Четвертая снежинка падает прямо ему на грудь. Там, где устало билось сердце.

Оно снова отчаянно ударяется о ребра, когда Седрик слышит надрывающийся голос:

— Седрик! Прошу, не умирай! Я тебя спасу! Ты меня слышишь? Посмотри на меня! Скажи хоть словечко!

Он и не заметил, как к нему припал Лисандр. Весь мир сводится к нему. Седрик смотрит на него, пытается слушать. Взгляд цепляется за слипшиеся на лбу куцые пряди челки. За капли крови и воды на его лице и теле. За... слезы на его щеках?

Вспышка.

Перед глазами предстают обрывки, сменяющиеся снежным вихрем. Так стремительно, что кружит голову, но даже несмотря на это сердце замедляет свой бег.

Седрик лежит на кровати в агонии, отчаянно кашлявший и плачущий от страха. Тот день, когда его прокляли. Мать надрывно плачет, приникнув нежно к изголовью, в мольбах о помощи: «Сделайте хоть что-нибудь!» Тогда его спасли.

Вихрь вновь пронесся перед глазами. Теперь он чует запах ирисов, фиалок и... лаванды. Монотонная речь церковника разносится по костелу, а маленький мальчик внемлет им. Тот день, когда он стал помощником архивариуса. Кроха тихо произносит: «Клянусь». Тогда его приняли.

И снова пурга. Сейчас он сидит за своим столом, отчаянно листая очередной том. Глаза судорожно разыскивают нужные сведения. Тот день, когда его впервые ранили. Седрик тихо произносит: «Треликсы, мельхиор. Партия для младших послушников.» Тогда его предали.

И так раз за разом. Обманы, сомнения, вера, страх, ужас, Дарованные, надлом, побеги, принятие и... смерть.

Всю жизнь он был за Церковь. И только благодаря Лисандру осознал, что нет ничего в мире жесточе, чем слепая вера. Что Дарованные куда живее и праведнее, чем выученные постулаты и лживые легенды. Что он... жил во лжи. И умирает с правдой.

Он снова смотрит на Лисандра: лицо друга искажает ужас. Он снова что-то кричит Седрику, но его голос становится все тише и тише...

А звон и запах колокольчиков раздается все чаще и чаще. Вьюга воет все громче и громче. А снежинки падают одна за другой. Их уже так много...

Губы кое-как смыкаются в немой просьбе:

— Не плачь... когда наступит зима, ищи меня в ней. Только не плачь, прошу... Помнишь: цветы растут даже сквозь камень?

Теперь мир становится снежным, белым полотном.

Его больше ничто не беспокоит. Остались лишь снежинки, стужа и зима.

И это был его последний танец зимы.