Апокриф о Безымянном

«Не всякий шторм приходит с моря.»
Северная пословица

Он опоздал.

Весть пришла слишком поздно, когда он уже знал все. Битва закончилась, но в ней не было ни проигравших, ни победивших; от нее лишь остались тревога и невысказанные слова. И осознание: теперь ему самому нужно быть там.

В Сент-Эйлитсе.

Родной город встретил его праздничными лентами и фиолетовыми ирисами: даже спустя несколько недель столица не прекращала праздновать Рождество Линнеи. Он и позабыл, каково это — отмечать его настолько торжественно. Шум Хаутова моря все еще наваждением звенел в ушах. И растворялся также, как и появлялось дуновение майского ветра, которое доносило до наследного принца запах ирисов. Запах дома, который давно перестал быть домом.

Кентегрин пересек столичные ворота среди толпы, которая взирала на повозку и перешептывалась, кто объявился на этот раз. Но лишь единицы знали, кто прибыл в столицу.

Младший Крофорд, давно ушедший из дворца, перебравшийся в портовый город. Слишком светлый лицом, слишком нортлендский взглядом. Не их. И все же — их, по крови.

Слуга короля встретил его у лестницы замка, выцветшими глазами и угасшим голосом сводя на нет любые вопросы: Его Величество ждет брата как можно скорее.

Войдя в кабинет, Кентегрин огляделся и почти ослеп от помпезности и торжества, казалось, в родном доме. В груди возникло отторжение, а сердце болело и тосковало по морским просторам, которые стали роднее Крофордского замка. Дэринг Второй сидел за столом, как на королевском троне, прямо напротив принца, но не выглядел победителем. Он сидел в тени, опершись о стол. Его каштановые волосы были растрепаны, а под глазами — темные круги. В руке он держал раскрытый свиток, а вокруг него лежала дюжина таких же.

Кентегрин был уверен: эти свитки — скрытые донесения. О Ковене. О войне, не успевшей остыть, скрытой от простолюдинов, но явная для монарха и Церкви.

— Ты опоздал, брат, — и как обычно, без приветствия. В голосе звучала усталость. — Здесь все уже решено.

Кентегрин молчал. За спиной старшего брата висела карта с пометками, которые не могли быть ошибкой: для него Ковен — угроза. Иные — угроза. Все, что хоть как-то напоминало о матери — угроза.

— Тебе незачем было возвращаться, — продолжил Дэринг. — Твоя... учеба на побережье могла бы и продолжиться. Но если уж приехал домой... придется стать частью нового порядка.

Слово «порядок» прозвучало до боли знакомо. Так говорил их отец. Но никогда — мать.

— Что ты опять задумал? Продолжишь Охоту? — произнес Кентегрин, стараясь не выдавать пренебрежение к принципам брата.

— Я собираюсь защитить Флодрен, — грубо заявил Дэринг. — Эти... отродья чуть не уничтожили Собор. И почти уничтожили страну. Мать ослабила нас: отменила то, что обезопасило людей, держало их в подчинении. Она... — он запнулся, но быстро взял себя в руки. — Она ошибалась.

Кентегрин резко повернул голову обратно на короля. Впервые за годы — прямо, без попытки смягчить углы, без попытки быть младшим братом, которому прощены сомнения — спросил:

— А ты уверен, что не повторяешь ее ошибок?

В кабинете стало тише. Даже стража у дверей, казалось, перестала дышать.

— Осторожнее, брат, — процедил Дэринг. — Сейчас не время для дерзостей.

— Сейчас как раз время. Здесь не осталось никого, кто мог бы тебе сказать правду.

— Тогда скажи правду, — холод в голосе короля стал ледяным, почти осязаемым. — Скажи мне, что ты думаешь.

Кентегрин думал о Хаутовом море. О людях, которых он встретил там — простых, честных, искренних. Об Иных, которые скитались по углам державы, ожидая, что их поведут на костры. О матери, которая желала прекратить их страдания.

Принц выдохнул. Правду он скажет, но не здесь. Слишком рано выдавать все истинные намерения. Если Кентегрин хочет выиграть, следует для начала поиграть по чужим правилам.

— Я думаю, — начал он, но его тон стал таким же, как и голос брата, — ты уже все решил. И мое мнение ничего не изменит. Все равно ты это считаешь справедливостью.

Последнее слово он невольно процедил, вспоминая, как их отца прозвал народ. Ирнест Первый Справедливый, начавший Охоту Священного Пламени. И простой люд считал это справедливостью по отношению к Иным. И считает так до сих пор.

— Верно, — кивнул Дэринг. — Я решил.

Он медленно встал, приблизившись к окну. На мгновение Кентегрин увидел в брате не человека, а силу, набирающую обороты, подобно буре.

— Иные ответили ударом по собору, — промолвил монарх, — теперь Флодрен ответит им.

Дэринг коснулся пальцами карты, прямо на отмеченные красным области.

— Если Инквизиция не справляется со своей задачей, а Ведающий Инквизитор и вовсе пропал... Я возьму все в свои руки. Уничтожу каждого Иного своими руками. До единого.

Свечи на столе колыхнулись. А Кентегрин стоял ровно, хотя у него в душе бушевал ураган.

— Это не война, братец, — продолжил король. — Это воздаяние.

— Тогда... тебе понадобится много сторонников, — выдохнул наследник.

— О, они у меня будут... — уверенно заявил Дэринг. — А те, кто усомнятся в правильности моего решения, станут лишь препятствием. А от них, как правило, следует избавляться.

До этого старший брат не удосужился и единожды посмотреть на младшего. Но сейчас он поднял взгляд и устремил его прямо на Кентегрина.

— Надеюсь, ты не будешь одним из таких препятствий, братец.

Кентегрин едва склонил голову в сторону — жест, который можно было счесть как и за согласие, так и за простую вежливость.

Он молча развернулся к двери. И уже на пороге, прежде чем шагнуть в коридор, понял: этот разговор был последним, прежде чем Флодрен изменится навсегда.

Но более он ничего не произнес. Дэринг же сказал достаточно.

Флодрен входил в новую эпоху.

А путь Кентегрина начинался именно здесь.

Конец первой книги.