Апокриф о Безымянном

«Фиалка тень хранит, пока ирис стережет рассвет.»
Флодренская пословица

Сент-Эйлитс замер в ожидании рассвета: нового года, нового витка, нового света Линнеи. Улицы уже украшены, над дверями домов висели венки из ирисов, а дети неумелыми, неловкими движениями до сих пор развешивали гирлянды из фиалок. Некоторые же, уже находясь дома, приоткрывали окна и ставили на подоконники свечи. Ненароком Лисандр вспомнил себя, такого же кроху: маленький тюльпан, только-только начавший расцветать, зажигал по дому свечи, расставлял по столам и подоконникам цветы, прогуливался по саду и созерцал при виде ирисов. На миг ему показалось, что он смотрит на детишек через окно своей комнаты, но этот мираж рассеялся так же быстро, как и возник.

Но вслед за ним вспыхнули воспоминания, одно за другим: все то же детство, все тот же отражающийся свет в окнах поместья, запах хвои, отцовская рука, умело завязывающая бантик на подарке. Сердце тут же отозвалось на теплые, безмятежные и простые вспышки памяти.

Смешно... Тогда Лисандр искренне верил, что весь мир устроен именно так: справедливый, надежный, празднующий Рождество Линнеи с улыбкой, а не бесконечными патрулями Инквизиции на каждом перекрестке. И истину узрел сейчас, когда путь назад стал невозможен, когда ему уже два месяца как исполнилось шестнадцать.

— О чем думаешь? — тихо спросила Амелия.

Лисандр не сразу смог разомкнуть губы. Впрочем, Дарованная не ждала ответа. Она сидела рядом, бросив короткий взгляд на улицу и тяжело вздохнув, как если бы держала в себе нечто тяжелое, лежащее неподъемным грузом на душе.

— Если бы у нас... — она стиснула пальцы. — Не было магии. Вообще. Ты думаешь... мы могли бы быть там? Как все? Просто смотреть на свечи, праздновать, а не прятаться здесь, как преступники?

Вопрос упал в тишину тяжелым камнем. И ударил больнее, чем все события вместе взятые.

Могли бы?

Лисандр закрыл глаза. Представил себя на площади, счастливого и непосвященного в дела Ковена, государства, их судеб... Узрел, как он толпится среди людей, заливаясь звонким смехом и внимая песням. Почувствовал, как душа наполняется запахом ирисов и фиалок, как ноги ступают по розовым лепесткам, а в носу играет запах церковных свечей и лаванды. Вообразил свое имя, произнесенное не шепотом, а вслух. Свое место в жизни, не вырванное Дарованием, не искаверканное страхом. Представил отца, не сидящего ночью в пустом доме, а поднимающего бокал в честь нового года.

Они могли бы быть там, если бы кто-то когда-то поступил иначе. Всего один шаг, и все выглядело бы иначе. Дело было не в магии и не в вере. А в том, что слишком много неверных шагов сложились в одну дорогу, по которой теперь нельзя вернуться назад и все исправить.

Однако Амелии он все равно не смог ответить. Лишь слегка качнул головой.

Дарованная приблизилась к нему чуть ближе и слегка приобняла его за плечи. Лисандр невольно вздрогнул, совсем не ожидая такого жеста от прежней бунтарки, но, похоже, и ей тоже нужно было ощутить тепло. Тепло не от пламени церковной свечи, не от масляной лампы... человеческое тепло. Чтобы понять, что она все еще жива. Чтобы знать, что вокруг нее все еще есть живые люди, готовые обнять в ответ, поддержать и сказать: что бы ни происходило, они смогут вырваться из гнета событий и всех страхов. Юноша растаял и мягко улыбнулся, доверительно опуская голову на ее плечо.

— Знаешь, — тихо произнес он, — я даже не думал, что моя жизнь принесет мне столько событий, — Лисандр усмехнулся своим же словам. — Звучу, наверное, как очередная сентиментальная реплика в дешевом романе, но... возможно, иногда стоит позволить высказать все свои мысли кому-то, верно?

— Думаю да, — отозвалась Амелия. — Определенно стоит. Иначе... огонь внутри тебя ранит куда сильнее, если не открыться кому-то.

— Я... не знаю, что ждет нас дальше. И сможем ли мы выполнить то, что должно.

— Сможем, — отчеканила она, невольно стиснув пальцами плечо Лисандра. — Иного не дано. Мы обязаны, понимаешь?

— Понимаю... — он вздохнул, и внутри сердце тут же начало биться быстрее, а дыхание — судорожно сбиваться с ритма.

Где-то в соседней комнате часы пробили двенадцать. Тридцать первое апреля сменилось первым мая. Наступил новый год.

— С Рождеством, Амелия, — попытался улыбнуться Лисандр.

— И тебя с Рождеством, Лисандр, — на выдохе пробормотала она.

Они оба думали об одном. О том, что этот год начнется не с привычного празднования, а с плана, от которого зависит не только их судьба, но и судьба всего Флодрена. Им во что бы то ни стало следовало одержать победу над Церковью.

Мысли о моменте, который должен был произойти совсем скоро, совсем не покидали Лисандра. Он прокручивал их раз за разом, и ему становилось с каждым мгновением все хуже и хуже. И когда он готов был хвататься за голову, в отчаянном порыве пытаясь прогнать все думы, из глубины комнаты донесся спокойный, выверенный шаг. То была Эирлис.

— С Рождеством, — произнесла она тихо. — Но нужно постепенно собираться.

Седрик поспешил за ней, а после подошел к двум Дарованным. И сделал то же самое, что и Амелия с Лисандром: крепко обнял каждого из них. Казалось, что Рождество принесло в их жизни немного объятий, и это было по душе Лисандру. Сейчас как никогда раньше хотелось ощутить тепло, когда сердце леденело из-за неминуемого мгновения.

Трое подошли к столу, на котором уже лежали развернутые карты. На одной из них — заштрихованные маршруты, аккуратно проведенные Далией. Ее аккуратный, ровный почерк напоминал Лисандру те моменты, когда она сидела за столом и объясняла им, куда лучше повернуть, как обойти патрули, где может быть ловушка.

— На рассвете вы будете у капеллы, — начала Эирлис. — Я же буду настороже, готовая в любой момент помочь. Мы уже знаем путь. Знаем, что нас там ждет. Осталось только пройти. Быстро и тихо.

Седрик робко коснулся карты.

— Раньше я думал, что ночи перед боем самые страшные и тяжелые. Думал, что страх неизбежен. Но... сейчас мне отчего-то не страшно.

Эти слова не были бравадой, а просто констатацией. Впрочем, как всегда говорил Седрик.

— Быть может, я просто понимаю, что если этот день — судный и последний, то все будет не зря. Быть может, этот день будет последним для меня. Но я хотя бы попрощаюсь не так, как раньше: не останусь тихим, незаметным, удобным, а готовым принять любой исход, зная, что обо мне будут вспоминать.

Лисандр вздрогнул, чувствуя, как сердце щемит от боли и ужаса. А еще от того, что архивариус сказал то, что давно таилось внутри лорда, но тот отчаянно не желал этого произносить вслух.

Он опустил взгляд на руку. В ней покоилась та самая веточка мелиссы, отданная нежной рукой Далии в тот день, когда они еще ночевали в Ривергарде. Казалось, это было так давно... Она тогда ее подарила «для спокойствия», чтобы и четырехлистный клевер, и мелисса, работали в тандеме. Сейчас он робко держал ее в ладони, и он чувствовал, как рука тяжелеет, хотя росточек весил почти ничего.

Лисандр раньше хранил ее как талисман. Но теперь... мелисса означала память и единственную вещь, оставшуюся от Далии, которую можно было ощутить. Сейчас эта веточка служила обещанием помнить. И, если получится, довести дело до конца.

На столе, среди карт, грифелей и тающей свечи, стояла одна-единственная бордовая лилия. Засушенная, хрупкая, с почти прозрачными лепестками на свету. Лисандр заметил ее не сразу. Но как только взгляд зацепился за нее, он больше не мог оставлять ее без внимания. Он не протягивал руку, дабы коснуться ее. Лишь рассматривал под разными углами. Говорили, что именно лилия несет частичку того, кто любил этот цветок. И что она становится символом памяти, уважения и личной связи, которая останется живой, даже если мир изменился навсегда.

Амелия, уловив взгляд Лисандра, тихо подошла к нему и тоже посмотрела на лилию.

— Она любила их, — промолвила она. — Но не считала эту тему важной. Об этом знала только я и... Верховная.

Лисандр чуть наклонился к цветку, стараясь не касаться его. Лилия не пахла, но будто хранила дыхание Далии внутри своей выцветшей сердцевины. Странно: всего один цветок, один стебель, без куста, без поддержки... Но лилия гордо стояла в вазе. Так же, как стояла бы травница, если бы могла дожить до этого утра.

— Отдохните немного, — мягко протянула Верховная. — На рассвете выдвигаемся.

И после этого задула лампу.

Комната погрузилась в полумрак. Но не в мягкий, а в грубый и ужасающий. Проблески уличного света рисовали на стенах жуткие картины, и богатое воображение Лисандра дорисовывало детали. И ими оказались его черты, черты его друзей и... фасад Эйлитского собора.

Снаружи звенели колокола — последние, перед рассветом.

Утром Сент-Эйлитс встретит Рождество Линнеи.

Но для них утром не наступит праздник.

Утром начнется война.