Апокриф о Безымянном

«Когда Линнея дарует цветы, все уста славят свет из высоты.»
Из праздничного канта Рождества Линнеи

Город раскрылся дивным бутоном так же резко и неожиданно, когда Лисандр увидел его впервые с вершины лесного холма. Сент-Эйлитс в этот раз казался еще помпезнее и грандиознее, чем в тот октябрьский день. Но в этом торжестве таилось нечто иное. Нечто тревожащее дух, заставляющее сердце трепетать, но не от радости, а от страха.

Лисандр наблюдал за всем из укромного оконца Белтар-Хейвена, затерявшегося среди примитивных деревянных построек столицы. Сидя неподвижно, он мог бы сойти за статую. Взору открывалась предпраздничная суета — приготовления к самому главному дню в этом году, Рождеству Линнеи. И лорд пытался подготовиться к нему пусть и не украшениями, а сердцем, но сердце после всего, что случилось, было не готово отмечать такой праздник.

Ветер, гулявший меж переулков, приносил не холод, а дивный аромат долгожданных цветов: свежесорванные, чуть влажные после утренней росы священные бутоны. Как гласил обычай, их развешивали и ставили кто-куда: ирисы тянулись вверх вытянутыми лентами, фиалки сверкали густым фиолетом, врезаясь в память прохожих томным, бархатистым шлейфом. Лепестки роз лежали под их ногами, словно шептали: это таинство перед великим днем — в канун Рождества Линнеи следует лишь готовиться к нему, а если и вести разговоры, то только тихо, под розой. А мягкая дорожка из лепестков дивного, но колючего цветка, должна послужить тропой, по которой Единая ступит с первыми лучами майского солнца.

Но за этой красотой угадывалось нечто еще.

Люди привязывали белоснежные ленты к столбам, поправляли цветы, ставили их на подоконники, украшали свечные фонари — но делали это взвинчено, поспешно, резко. Словно за ними кто-то стоял и торопил. Лисандр ловил на лицах горожан улыбки, но никак не мог отделаться от мысли: даже они понимают, что вслед за праздником наступает что-то темное.

Инквизиторы расхаживали по улицам ровными шагами. Их поступь доходила даже до пристанища Ковена. Глухая, тяжелая, она казалась ударами церковного колокола, застревающего в разуме. За перекрестками стояла стража, следя, чтобы ни один огонь не зажгли раньше времени, чтобы никто не сплел неправильный венок, чтобы ни один намек на Белтейн не проскользнул в воздухе.

И все же воздух хранил этот намек.

Юноша видел, как юркий мальчишка пробегал мимо, засунув за пояс стебель ландыша и также быстро пряча его, как только тот увидел Исполняющего. Видел, как женщина поправляла корзину с цветами так, чтобы скрыть связку желтых бутонов. Видел, как свечные мастера закрывали ставни раньше положенного, чтобы их не обличили в продаже «неосвещенных огней», ибо в канун разрешались лишь церковные свечи.

И все это складывалось в одну цельную картину: Сент-Эйлитс готовился к Рождеству Линнеи, будто ждал судного дня, а не нового года.

Лисандр выдохнул, положив ладони на холодный, почти ледяной подоконник. Внутри с каждым взором на проходящих мимо жителей нарастала тревога, сродни огромной волне. Он помнил детские воспоминания об этом торжестве: свет, свечи, начало нового года, надежда, подарки на следующий день после празднества. И, оглядываясь на столичные улицы, оставалось лишь прокручивать в памяти эти приятные, мимолетные мгновения. И, впрочем, хоть на миг забыться в них.

Вслед за детскими воспоминаниями пришли мысли о том, правильно ли он поступил, покинув родной очаг? Побег принес свободу. Но свобода принесла осознание: за стенами поместья таилась не такая уж цветущая картина, не такой уж мирный край. Много где крылись сорняки, а иные ростки и вовсе оказались ломкими и гнилыми. От прежних представлений о Флодрене не осталось и следа — лишь легкое дуновение, что вот-вот исчезнет в тревожном, налитым свинцом воздухе.

Лисандр то и дело забывал: Ковен достиг финальной точки. Они в столице, в Сент-Эйлитсе. В том самом городе, куда он первым делом прибежал из-за письма от неизвестных. С одной стороны, юноша был счастлив, что откликнулся за безликий зов: тот открыл ему тайны цветущего королевства, его сорняки, корни всех проблем; в конце концов — знания. А без знаний нет и жизни.

Но с другой... Лисандр хотел бы вернуться в прошлое и оставить без внимания иссиня-белую бумагу и невидимые чернила. Порой казалось: с этим письмом он взял лезвие и разрезал последнюю нить, связывающую его с домом. Отец остался там один, и мысль об этом ранила сильнее любого мороза.

И все же Лисандр понимал: не соверши он этот шаг, и застрял бы навеки в тех стенах, как цветок, не узревший яркого солнца. Он бы жил чужой жизнью и чужими страхами, не зная, что за пределами комнат трещит судьба Флодрена. Прошел бы мимо собственного имени, мимо правды о матери, мимо того, кем ему суждено было стать.

Теперь же, в столице, он ясно видел: путь назад закрыт. Но именно поэтому впереди виднеется дорога. Неровная, извилистая, но ведущая к праведному исходу.

Лисандр позволил себе еще немного поглядеть на украшенные улицы, прежде чем гул столицы не осел вместе с мыслями. И вместо этого всплыло воспоминание: как они в Йольстид-Хейвене обсуждали путь сюда. Казалось, прошло тысячелетие после этого. И все сильнее казалось, что целая вечность минула с тех пор, как Далия...

Он зажмурился, пытаясь отогнать наваждение.

Но то была не вечность — всего несколько недель. Лисандр отчаянно попытался вернуться к тому вечеру за общим деревянным столом, пока за окном царила серая, тусклая зимы.

Пока все еще было... хорошо.

Тогда внутри кипели бурные обсуждения плана. Лисандр все еще видел перед глазами Далию за тем столом: бледнолицую, с тонкими пальцами, перебирающими грифель, с ясным, спокойным взглядом, который вспыхивал ярым огнем, когда речь заходила о стратегиях.

Он и не заметил, как дверь за спиной мягко скрипнула. В комнату вошли Амелия и Эирлис — обе уставшие, но собранные. Верховная особенно пыталась скрыть свою скорбь за личиной авторитарности, за уверенностью, что должна оставаться опорой. Но Лисандр отчаянно видел всю тоску и боль, окружившие женщину с того самого момента, как она узнала об участи Далии.

— Лисандр? — окликнула Амелия. — Мы начинаем.

Лорд кивнул, отстраняясь от подоконника. Он потянулся и только сейчас понял, насколько сильно засиделся: поясница неимоверно тянула, шея затекла. Присаживаясь за миниатюрный стол, где уже сидели Верховная, Дарованная и Седрик, Лисандр пытался размять спину.

Архивариус стоял у стола, едва касаясь пальцами края карты. Он почти не оглядывался на остальных: взгляд оставался задумчивым и сосредоточенным, но Лисандр отчаянно различал в нем кое-что еще — невысказанную боль.

Амелия села за стол первой, разворачивая карту столицы.

— Прошло уже несколько месяцев после последнего Совета. Мы должны вернуться к тому, что обсуждали раньше. Лисандр и... — она запнулась. — И Далия посчитали, что заброшенная капелла у окраины — ключ к Турмалину.

Эирлис кивнула, проведя пальцем по пергаменту.

— Их гипотеза и дальнейшие размышления Далии были логичны. Мы обязаны это проверить. Тем более теперь.

Седрик наконец поднял глаза:

— Далия тогда развила догадку Лисандра. Она посчитала, что капелла действительно могла быть укрытием одного из осколков. Или чем-то, что с ними связано.

Верховная кивнула, глядя на Лисандра:

— Она довела до конца твою идею. Дала маршрут, расписала точки доступа, рассчитала время. Это был хороший план.

Амелия накрыла рукой край карты, чтобы та не свернулась. Будто она была единственным, что сохраняло внутреннее равновесие Дарованной.

— И мы доведем его до конца. Чего бы это ни стоило.

Лисандр опустил взгляд на план. На нем было множество линий, перечеркнутых и обведенных, заметки и стрелки. Все это выстраивала Далия. Раньше лорд помнил их смутно. Но после того, как они попрощались с травницей... Он понял: это почти единственное, что от нее осталось. И теперь ее речи о стратегии остались выбиты на подкорке.

— Сейчас праздник, — тихо сказал он, повторяя слова Далии. — С утра до вечера будут проводиться процессии. Толпа перекроет бо́льшую часть улиц. И, следовательно, патрули будут следить за сборищами людей. Шанс пройти к капелле у нас один.

Седрик добавил:

— Мы идем втроем. Как и запланировали. Далия бы хотела, чтобы мы использовали ее расчеты, а не строили все заново.

Эирлис тяжело вздохнула и встала из-за стола:

— Тогда так и будет. Под покровом праздника мы завершаем то, что начали вы и Далия.

В комнате повисла тишина: звенящая, тяжелая. И Лисандр понял: голос Далии уже не услышать, но ее мысли и доводы все еще ведут их вперед.

Когда обсуждение подошло к концу; наступил и вечер. Следовало избавиться от любых признаков жизни внутри пристанища. Оставить лишь одну церковную свечу — она будет гордо стоять в центре стола.

Сама столица погрузилась в тишину: один из заветов кануна Рождества — вплоть до рассвета в каждом доме должна лишь царить тишь да благодать.

— Тяжелый год выдался... — тихо прошептал Лисандр, пытаясь не нарушать последние часы тишины. Амелия сидела рядом, наблюдая за огнем. — А знаешь почему?

— М-м? — хмыкнула она, не отрывая взора от свечи.

— Потому что високосный, — пожал он плечами. — Следующий будет счастливым, вот увидишь.

Следующим был тысяча восемьсот тринадцатый. И он принесет в первый же день нового года войну.