Апокриф о Безымянном

«Не плачь о георгине – он вернется в землю, где родился.»
Флодренская поговорка

Апрель выдался тяжелым. Снег сошел, но земля не оттаяла до конца, отчего проваливалась под ногами, пытаясь украсть шаг за шагом и заставить путников сравняться с ней. За несколько дней пути после ухода из Хаутпорта они втянулись в эту вязкую весеннюю тишину: где-то проглядывалась капель, а где-то уже вовсю творила волшебство оттепель. Но отчего-то это волшебство никак не хотело встретиться лицом к лицу с четверкой, поэтому им приходилось шагать по размазанной, неровной дороге и проваливаться по щиколотку в сырой почве.

Далия аккуратно, стараясь не отставать, все еще шла с ними, но ее шаги стали короче. Иногда она задерживала дыхание, как бы прислушиваясь к чему-то внутри себя, но после быстро прятала это под легкую улыбку на выдохе. Кутаясь в излюбленный расшитый платок, она прикрывала синяки под глазами и бледное личико кружевом ткани. Лисандр замечал, как она стала тише: меньше смеялась, меньше задавала вопросов, реже поправляла сумку Амелии с излишней педантичностью и реже спрашивала у остальных, не устали ли они. Лисандр для себя это объяснял тремя простыми причинами: недосып, долгая дорога и усталость. Они и правда мало спали последние ночи, а Далия, в свою очередь, бодрствовала дольше всех, помогала Амелии с травами, снадобьями... Юноша знал, что она упрямо не бережет себя. И все же под закрывающимися веками, синевой под глазами проступало нечто другое, чему он пока никак не мог дать четкое название.

Амелия заметно волновалась, но не встревала; могла лишь проявлять заботу действиями: бережно поправляла шарф травницы за ее шеей, следила, чтобы та не промокла во время пути, но делала это осторожно, чтобы не разбить и без того хрупкое равновесие. Лисандр видел это все боковым зрением, чувствуя нарастающую тревогу, но упрямо уверял себя: это все из-за опасности миссии. Стоит добраться до более сухого места, стоит выспаться хоть денечек, и Далия придет в себя. А вслед за ней — и все остальные.

Сегодняшняя дорога расползалась под ногами влажным, скользким месивом из камней и почвы. Снег уже съехал в овраги, повсюду текли маленькие ручейки, но земля все еще хранила зимний холод, и каждый шаг отзывался тягучей ломотой. Хаутпорт оставался позади вот уже пятый день, и четверка двигалась без остановок, пытаясь поскорее добраться до столицы и Белтар-Хейвена, где их уже должна была ждать Верховная и Ковен.

Далия шла подле Амелии, едва заметно припадая на правую ногу. На первый взгляд — обычная усталость после долгих походов. Но Лисандр все чаще улавливал задерживающую дыхание травницу; то, как пальцы ее судорожно сжимали ремешок сумки, как рассеивается взгляд, словно она цепляется за дорогу лишь усилием воли.

Над ними парил Гамлет, крылья которого легко порхали в воздухе. Где-то на вершинах и кронах деревьев мелькал Корбин, чья душа, казалось, жаждала лишь ветра под крыльями и долгих, бесцельных скитаний. Почти все время их путешествия Лисандр у себя в голове выслушивал недовольства филина о вороне, ну и, конечно же, упреки в сторону самого хозяина фамильяра. Но в этот раз в разуме зазвенело возмущение не о птице:

«Ты посмотри на нее, — проворчал он. — Она вот-вот свалится без чувств. Может, ты наконец включишь мозги, а не будешь изображать оптимизм с каменным лицом?!»

«Она просто устала», — упрямо ответил Лисандр.

«Угу, а я барсук! Посмотрел бы на себя со стороны хоть раз, цветочный мальчик, — филин склонил голову, строго вглядываясь в черты лица юноши. — Ты просто боишься называть вещи своими именами, вот и все!»

Лисандр сжал челюсти, но ничего не ответил.

Седрик шел молча чуть впереди. Он много думал в эти дни, и напряжение все чаще застывало на его лице тяжелой гримасой. Лисандр понимал, отчего столько мыслей свалилось на его голову: переосмысливать то, чем жил все годы, — задачка мало кому посильная. Впрочем, юноша не пытался как-то облегчить ношу архивариуса: это лишь усложнит ход мыслей. Казалось, парень блуждал в своих мыслях и совсем отгородился от внешнего мира...

Но когда Далия в который раз оступилась, Седрик заметил это первым.

— Далия? — встревоженно спросил он, оборачиваясь. — Все в порядке?

Та коротко кивнула, как и всегда.

— Просто... ноги ватные, — сказала она с улыбкой таким тоном, будто хотела подбодрить его, но не себя. — Мерзлячка я, вот и все.

Амелия положила руку ей на плечо.

— Может, сделаем привал? Согреемся, а потом с новыми силами пойдем дальше.

— Да ну, не выдумывай, — отмахнулась травница, совершая пару новых робких шагов. — Мы и так отстаем... такими темпами и до июня доковылять не успеем.

Гамлет с шумом спланировал вниз и уселся на плечо Лисандра.

«Ишь какая упрямица! Говорит «не надо», а сама еле стоит. Чего ты вообще ждешь? Когда она ляжет пластом в грязь?»

«Хватит...» — мысленно прошептал Лисандр, но в этот же момент услышал тихий, нелепо короткий звук.

Далия оступилась.

Амелия успела схватить ее за локоть, но девочка все равно начала оседать медленно опадающим лепестком.

— Далия! — вскрикнула Амелия. — Далия, ты меня слышишь?!

Лисандр оказался рядом быстрее, чем понял, что бежит. Сердце уже подступило к горлу, а глаза резало то ли от мороза, то ли от настигающего волной страха. Что с ней? Это настолько усталость ее поглотила, что она еле на ногах держится? Седрик присел на корточки, помогая Амелии подхватить легкое тело травницы и переместить в более безопасное место.

Травница лежала бледная, почти как воплощение апрельской весны. Ее дыхание едва колыхало грудь. Веки дрожали, будто она пыталась всеми силами удержаться на пороге сознания.

Лисандр протянул к ней руку — и только сейчас понял, насколько холодна ее кожа.

— Далия... — тихо позвал он.

Она не ответила. Лишь ресницы заколыхались, как от дуновения ветра. Но кроны деревьев оставались неподвижны.

И в этот момент юноша почувствовал, как внутри что-то надорвалось. Сердце больно екнуло, как если бы от цветка оторвали сердцевину.

«Перестань врать себе, Лисандр, — прошептал Гамлет. — Это не усталость.»

Это не усталость...

***

Битый час.

Столько Лисандр наворачивал круги в пустой комнате, пока в соседней находилась Амелия, безмолвно не подпуская никого, кроме себя, к Далии.

Мысль за мыслью не то что навещали разум Лисандра, а врывались в него. Ударяли, звенели, уничтожали. Убивали заживо.

Сердце билось о грудь. Рьяно, взвинчено, до боли ударяясь о ребра. И так же пробивался наружу росток сомнений, страха, что это...

Конец.

Гамлет твердил об этом, не унимаясь. Но Лисандр не верил. Не мог. Не хотел. Хотел верить в то, что все обойдется. Что это усталость, измотанность, бессонные ночи и трудные дни.

Он не мог больше ждать.

Несмотря на шепот Седрика и протяжные визги Гамлета в голове, он подошел к двери и постучался. Ответа не последовало. Но Лисандр знал — был уверен, — что у Амелии просто нет сил обмолвиться.

Лорд зашел в комнату. Казалось, что и она чахла вместе с той, кто лежала уставшим, вялым цветочком. Далия, чьи огненные локоны были раскинуты на всей перине, лежала на спине.

Широко раскрытые глаза застыли, устремленные взором в потолок, рот приоткрылся в попытках уловить хоть глоточек воздуха, а грудь слабо, но заметно вздымалась. Амелия сидела подле девочки, крепко сжимая её хрупкую, бледную руку в своих, прижатая лицом к тонким пальцам Далии. Она подняла голову на Лисандра — обессиленная, ей будто только на это хватило сил. Ни слезинки не блестело в ее глазах, лишь отражалась та страшная ясность, которой обладают люди, давно ждущие неизбежного.

Когда дверь захлопнулась, Далия медленно повернула голову в её сторону. Казалось, что это ей далось с большим усилием. Лисандр робкими, почти невесомыми шагами подошел к краю кровати и встал на колени перед лицом травницы.

— Далия... что... что с тобой? Ты бледна... — прошептал он. Его слова слились в один непонятный лепет, который он сам не мог различить. — Прошу, скажи, что с тобой все хорошо... давай я тебе сделаю отвар, который ты мне готовила? Сделаю так, как ты учила? Только вылечись, прошу...

Бледное личико сначала просто взирало на испуганного Лисандра, а потом тусклые зеленые глаза едва засверкали. Блекло-розовые губы на миг сомкнулись, а после расплылись в легкой улыбке.

— Не надо, Лисандр... уже все.

— Что? Что... «все»?

— Все, — повторила она. — Настал час, который я оттягивала раз за разом. Я... знала, что он наступит. И уже давно была готова к нему.

Она на секунду прикрыла веки, но после их распахнула, словно испугалась мглы перед глазами. Даже моргать ей стало тяжело. На лбу появилась испарина, и Лисандр оживился:

— Да чего ты вся укутанная? Тебе же жарко...

И тут же встал с колен и принялся стягивать с нее одеяло. Амелия неосознанно потянулась, чтобы остановить его, но тут же отдернула руку, понимая: скрывать уже нечего. Как только он стянул ткань, то увидел посиневшие ноги. Опухшие, словно налитые водой и свинцом.

— Это... — кое-как произнес он.

— То, чем я хворала с детства. Да. И то, чем обернулась моя болезнь.

— Почему... почему ты не говорила?! — испуг обернулся гневом.

— Зачем? — просто ответила она. — Не надо было... справлялась и справлялась. А сейчас... — Далия тяжело вздохнула. — Мне уже ничего не страшно. Оно должно было случиться. Вопрос: когда. И ответ: сейчас.

Амелия, сидящая рядом с Далией, вздрогнула и сильнее прижалась к ней.

— Лисандр... — тихо прошептала травница. — Подойди. Ближе. Прошу.

Амелия, всё это время державшая Далию за руку, чуть подалась назад, освобождая ему место. Не уходя, но позволяя им двоим быть ближе. Лисандр тут же обошел кровать и приблизился.

— Послушай меня внимательно. Пока я... все еще здесь.

— Я... — дрожащим шепотом произнес он, пытаясь не показывать свои слезы. — Я слушаю.

— Ни ты, ни Амелия, никто в этом не виноват. Это все мой удел, моя судьба, воля Единой. Не суждено мне было родиться Дарованной, творить волшебство... лишь жить, больной и беспомощной, но помогать и лечить других. И в итоге покинуть мир живых больной.

— Не говори так... я сделаю всё, чтобы ты выкарабкалась!

— Лисандр... — она мягко поглядела на него, и ее изумрудные глаза с каждым разом теряли свое сияние. Но все еще оставались драгоценностью в сердце Лисандра, которое он так боялся разбить и потерять навсегда. — Не пытайся, прошу. Не делай больно себе. Я давно сдалась. Не надеюсь. Потому что знаю: это бессмысленно. Но если тебе будет легче от моих слов...

Она тяжело вздохнула и прикрыла глаза.

— Я не умираю... просто отпускаю себя. В мир... созданный из любви. Я давно тянулась к нему, постепенно готовясь к тому, что это произойдет. Что я посещу этот мир. Что... наконец-то спокойно пройдусь по траве.

Ещё один тяжелый выдох, слегка дрожащий.

— Я не прощаюсь, Лисандр, — она протянула к нему руку, и юноша мгновенно ухватился за нее, снова встав на колени перед кроватью. — Не прощаюсь, слышишь? Я верю, что мы еще встретимся. И ты поверь. Просто... исполни мое последнее желание.

— Какое? Какое, скажи? Я все сделаю!.. — теперь он больше не мог скрывать свои слезы.

— Не горюйте слишком обо мне. Лишь поплачьте над моей душой немного. А потом... сожгите в пламени. Развейте прах над чистым полем. Пусть... пусть ветер унесет меня домой.

— Как?.. Сжечь?.. А как же курган?

— Не моя судьба, — она легко покачала головой. — Я... я вижу, как меня сжигают, а потом развеивают прах над полем, где... где потом расцветает много цветов. Прошу, сделай... так.

— Хорошо... хорошо, я сделаю это.

Лисандр сжал пальцами одной руки ладонь Далии, а другой — древесную доску кровати. Ещё немного, и он бился бы в рыданиях также, как и терзалось его сердце.

— Не горюй, слышишь?.. Я сделала всё, что в моих силах. Теперь пронеси то, что сделала я, до конца. Это все, что нужно. Я не умираю, Лисандр. Помни: смерти нет. Травы же живут после смерти, так? Вот и я... тоже буду жива.

— Но как же я теперь буду? Без твоих слов, без твоих трав, без... тебя?

— А я буду с тобой. В твоей душе, в отварах, сделанных твоей рукой, в травах и цветах, сорванных твоими пальцами... ты все сможешь. Потому что я навсегда с тобой.

Она тяжело выдохнула, и широко улыбнулась.

— Ты... ты же сам говорил... цветы растут даже сквозь камень, помнишь? Вот и ты расти. Выполни то, что должно тебе. Так же, как и я выполнила то, что было должно мне. И цвети, цвети, Лисандр, слышишь? Я расцвела и... и уже увядаю.

— Далия... — его голос сорвался на тихое рыдание. — Ты будешь моим самым красивым и нежным георгином, слышишь?!

— Да... а ты — моим любимым и самым близким тюльпаном.

И последнее, что она произнесла, было тихое:

— Мы... ещё... увидимся...

Её дыхание сбивалось с каждой секундой. Как стрелки часов: за одним тиком — вдох, за вторым — выдох. Когда этот хрупкий ритм Далии начал сбиваться, Амелия наклонилась ближе, щекой коснувшись её виска. Она не плакала, не боролась, а лишь оставалась рядом, хотя знала: это конец.

И когда раздался последний, еле слышный выдох... последний лепесток самого нежного георгина завял.

Тишина. Безмолвная, тихая, и столь тяжелая, что даже воздух лишний раз боялся шелохнуться. Лисандр какое-то время просто стоял на коленях, сжимая руку Далии, которая с каждым разом становилась все холоднее. Думал, что он просто тонет в миражах, что это все не явь, а дурной сон, и ее пальцы отзовутся на его стискивания. Но... этого не происходило. Он едва мог смириться с мыслью, что пальцы травницы не ответят. Что грудь больше не поднимется. Но разуму требовались мучительные секунды, чтобы признать очевидное.

Далии больше нет.

Мир стал иным. И Лисандр совсем не хотел встречать его. Желал лишь воротиться в прежний, где есть она. Но он не мог. Как бы сильно ни пытался...

Не мог.

Амелия первая разорвала нить молчания. Очень тихо. Настолько, что Лисандр не сразу понял, что слышит что-то помимо своего сердца. Она выдохнула: дрожащий, рваный выдох разнесся по всей комнате, оседая на пол. А потом прижалась лбом к руке Далии, словно пыталась вернуть туда тепло, впитать его обратно, удержать, не отпустить. Чтобы девочка снова задышала, чтобы ей вернулась привычная нежность и пылкость. Но все это уходило... и Амелия перестала бороться. Вместо этого просто гладила ее тонкие пальцы — так, как проводят по хрупким лепесткам увядающего цветка, пытаясь сохранить в касаниях его силуэт.

Седрик стоял немного в стороне. Лисандр и не заметил, как тот успел зайти в комнату. Он не плакал, не двигался, лишь смотрел на Далию так, будто пытался запомнить каждую ее черту — каждую родинку, курносый нос, и уже закрытые изумрудные глаза, — чтобы никогда больше их не забывать.

А Гамлет... Гамлет не сказал ни слова. Он сидел у изголовья кровати, нахохлившись, непривычно маленький. Огромные янтарные глаза смотрели ровно перед собой, в одну точку. И этот филин — обычно язвительный, громкий, порою раздражающий — выглядел так, будто внутри него тоже что-то оборвалось.

Лисандр приоткрыл рот, но в итоге ничего не произнес. Словно слова испарились, а звуков и вовсе не существовало. Он мог только протянуть руку и медленно, с необычайной нежностью провести по рыжим волосам Далии, что разлились по кровати языками пламени. Но они больше не рассыпались кудрявыми волнами, а лежали неподвижно, ужасающе ровно. Локоны словно угасли, стали блеклее и темнее. И от этого стало еще больнее: внутреннее пламя Далии погасло. Насовсем.

— Мы... — Лисандр попытался, но голос предательски надорвался. Пришлось сглотнуть и вдохнуть. — Мы должны сделать все, как она попросила.

Амелия подняла на него глаза, красные от слез, и кивнула.

— Нужно... — она не сумела закончить. Вдохнула. Попыталась снова. — Нужно подготовить...

Лисандр кое-как поднялся. Ноги неистово дрожали, как если бы он прошел половину их предстоящего пути.

Они втроем вышли из комнаты медленно, будто боясь оставить травницу там одну. Но понимали: Далия уже не здесь. И когда дверь за ними закрылась, Лисандр согнулся пополам, чувствуя себя надломленным цветком, которого резали и кромсали, совсем не задумываясь о его чувствах. Ощущал всем нутром, как его лепестки рвут, как ломают бутон, а стебель и вовсе гнут, завязывают в узел. Он сжал зубы, чтобы не застонать от боли вслух. Гамлет сел ему на плечо, неожиданно мягко и осторожно. Но никак не мешал, ведь понимал: любое движение может ранить еще сильнее.

Но Амелия произнесла:

— Пойдем, — она нежно провела рукой по его плечу. — Нужно ее проводить...

И несмотря на всю боль, Лисандр кивнул. В этот момент он понял, что... стал другим. Словно вместе с Далией умер тот мальчишка, который еще не смыслил о смерти, не умел думать о ней. А теперь... теперь ему предстояло донести ее последнюю волю.

Каждый ее цветок.

Каждый ее лепесток.

И он это сделает.

Он обязан.

Для нее.

***

Вскоре костер был сложен. Каждая ветка, взятая Лисандром в руки, отдавалась больными иглами прямо в сердце. Но он понимал, что должен довести дело до конца.

Амелия наклонилась и аккуратно, почти благоговейно, убрала ткань с лица Далии. Юноша разглядывал ее бледное лицо, с которого навсегда ушла румяная нежность. Курносый нос так и оставался неподвижен, а большие зеленые глаза были прикрыты веками. Лисандр больше не мог глядеть на нее: это было словно клеймо. Клеймо для девочки, которой пришлось нести бремя болеющей Обычной, несмотря на ведьминскую внешность. И все равно ее сожгли как Иную. Быть может, огонь сотрет с нее окончательно это клеймо?

Они переложили тело на костер. Амелия провела пальцами по ее волосам, в последний раз поправляя их, беззвучно спрашивая разрешения. Затем выпрямилась и отошла назад, чтобы зажечь костер.

Огонь загорался медленно. Сначала лучинки и балки тлели, не желая впускать в себя жар. Но потом пламя поднялось выше, выше и выше... Пока не начало обнимать Далию.

Пламя росло. Лизнуло край ее платка. Коснулось огненных волос. И после она сама стала воплощением его пылких лент: волосы засверкали короткими вспышками, как разгорающееся в последний раз солнце.

Сквозь треск веток пробился чужой, но столь знакомый звук. Резонанс струны, разнёсшийся меж нескончаемых мириад деревьев и листвы. Лисандр знал, кто это.

Уэнделл вышел из-за деревьев, медленно ступая к ним.

С его плеч свисала привычная сумка, а на груди лежала поющая лютня. Он смотрел на костер не так, как смотрят на смерть. Так глядят на долгий путь, закончившийся там, где надо. Он словно все знал. Знал с самого начала, но как истинный сказитель, не мог открыть главные повороты судьбы раньше времени.

Он ничего не сказал. Лишь кивнул каждому — в знак уважения и скорби — и снова тронул струны. Звук разлился так мягко, что душа Лисандра отозвалась где-то внутри.

Вслед за музыкой полилась и песня. Но в память Лисандра врезалось лишь одно четверостишие:

«Захворает бедняжка, устанет идтиИ на то поле ей придется уйти...Её огонь проводит туда,Где всех почивших встречает мгла...»

Никто никак не реагировал на его балладу. И никто не пытался остановить барда, выхватить из рук лютню и разломать ее. Все слушали, внимали пению, гармонии струн и голоса. Баллада удивительно сплеталась с треском бревен. И казалось, что огонь соглашался с ним: под отзвуки нот он горел еще ярче, делая то, ради чего его воздвигли.

Далия уходила. Уходила в сиянии священного костра, в льющейся песне, в чистом апрельском ветре, который поднимал ее все выше, и выше...

К небу, где она наконец могла ходить без боли.