Апокриф о Безымянном

«Тот, кто усомнился в Свете, уже возлюбил Тьму.»
Отрывок из Священного Писания

Утро в Хаутпорте началось с тумана. Не легкого, как дыхание моря, а густого, вязкого, словно он пытался скрыть нечто неприемлемое для людского взора. Март в морской гавани выдался таким же морозным, как февраль: если этот факт досаждал другим, то для Седрика напротив, это казалось делом привычным и даже приятным. Даже несмотря на слякоть и лужи посреди дорог, снег и сугробы доставляли ему странное удовольствие. И когда замерзал март, Седрик вопреки всем возмущениям прочего люда наслаждался инеем на стеклах и чудесами мороза. Здесь зима никак не хотела отдавать бразды правления благоухающей весне. На то это и север: он всегда был непреклонен перед нападками и волей тепла.

Но отчего-то вместо привычного шума и гула моряков у верфи, радостного смеха торговцев на Улице Штормовых Лавок, везде царило настороженное безмолвие, нарушаемое лишь скрипом вывесок и шумом прибоя. До этого разговорчивые торговцы, рыбаки обратились молчаливыми статуэтками, что лишний раз и словечка не произнесут. А даже если и молвили, то делали это будто поневоле.

Седрик не мог не ощутить всем нутром это осязаемое чувство — страх. Он пропитывал каждый взгляд, каждое движение, липкой паутиной цепляясь за одежду и проникая в глубины души. В детстве ему казалось, что страх очищает, удерживает от гнева и гордыни; ныне он видел, как он превращает пылкие сердца в холодные камни, лишая их воли и свободы. Впрочем... кто он такой, чтобы судить? Ведь сам он шел по узкой улице Старого центра, приглаживая плащ и пряча седую прядь под сажей, подобно преступнику, которому до́лжно скрывать истинное лицо. Он сам был заложником этого ужасного чувства, страшился попасться под взор любого Исполняющего. Он свято уверил, что его ищут по всему Флодрену, что епископ сделает все, чтобы разыскать своего воспитанника. До этого архивариус думал, что это лишь проявление беспокойства за него. Но с недавних пор мысли переменились, и этот жест обратился смертным приговором. Он попытался отогнать эти размышления подальше, куда-то за пределы Хаутова моря, продолжая ступать по вымощенной камнем улице, думая о поручении.

Он не узнавал Хаутпорт — до этого свободолюбивая гавань превратилась в один из многих городов Флодрена, что поддались натискам Инквизиции. Только город вернулся в строй после ее ослабших нападок, так спустя несколько недель она снова начала наседать на жителей, усилив обходы и патрули. И это досаждало не только уроженцам, но и путникам, которые все никак не могли спокойно выдохнуть и дождаться нужного часа, чтобы отчалить из порта навстречу столице.

Поручение от друзей изначально казалось легким — просто поговорить с жителями о чем-то непринужденном, а потом сменить тему на нечто поважнее. Например, об обстановке в городе, об Инквизиции. В теории это действительно могло бы быть проще простого — хаутпортцы, а уж тем более торгаши и купцы, по его наблюдениям были особенно разговорчивы со всеми. Но не в этот раз. Седрик заходил в различные лавки, таверны, даже к стоящим у пристани морякам, расспрашивал сначала о туманной погоде с утра, о прогнозах, о свежих поставках из Нортленда... И даже на такие простые вопросы люди отвечали односложно, будто рапорт составляли. А когда заходила речь о чем-то связанным со слухами, они тут же отмахивались и уходили восвояси под предлогом важных дел: отгрузить товар, обслужить гостей или протереть полки с сувенирами. Впрочем, вывод был один — в виде одного и того же ответа:

«Мы ничего не знаем, юнец. Здесь все спокойно, как и обычно. Ступай.»

Даже дети не играли на улицах, а «У Ушастого Тюленя» и вовсе не было народу. Никто не вился вокруг деревянной статуэтки, не гладил тюленя по макушке, даже если проходил мимо. Это навевало еще большую тревогу и даже некое разочарование. Исследование настроя и мыслей горожан не принесло никаких цветков. Седрику не свойственно было так легко мириться с провалом, отчего он пошел ближе к пристани, чтобы хоть как-то успокоиться и собраться с мыслями.

На самом деле архивариуса тревожило не столько отсутствие ответов, сколько отчетливость тишины, обволокшей Хаутпорт от пристани до самой его окраины. Он уже слышал ее прежде, когда ещё был прислужником в архиве и послушником в церкви.

Седрик остановился у перил, взирая на расстеленное море, уходящее до края горизонта. Над гладью лежала дымка, точно пелена перед глазами, рассеивающаяся с каждым новым приключением с новообретенными людьми в жизни.

И с каждым новым днем он прокручивал в голове воспоминания, одно за другим. Благодаря сегодняшней вылазке в город, архивариус вспомнил назидания епископа, что он произнес однажды:

«Страх — лучший язык, на котором Единая говорит с безъединцами.»

Юный послушник тогда кивнул, принимая его учение как беспрекословную истину, как неоспоримую аксиому, как завет. Епископ сам умел порою запугать мальчишку: методично, подбирая правильные слова. Так, что новоиспеченный воспитанник в тот же миг уносил ноги вслед за его молвой. Тогда Седрику казалось, что тем самым он спасает его.

Теперь глядя в свое мутное отражение в морской глади, он отчего-то еле слышно прошептал, нахмурив брови:

— Я столько лет верил, что это правильно... Теперь почему-то не могу даже думать об этом.

От собственных слов ему стало не по себе. Сердце жгло, точно от самого праведного и пылкого костра Пламени Истины. Будто эти слова было непозволительно не то чтобы произносить вслух — даже прокручивать в мыслях. Будто он сказал нечто грешное, свойственное еретикам и безъединцам, отступникам. С каждым вздохом внутри что-то рушилось, лишаясь опоры, на которой держалось столько лет. И рухнуло в одночасье, заставив почувствовать опустошенность и... свободу мысли. Все думы о принципах Церкви, до этого казавшихся совершенно обыденными, сейчас обратились ужасающими. Он не сомневался ни на минуту в них до злосчастного мгновения — когда Лисандр приоткрыл ему завесу тайны: Иные — не отпрыски Падшей, не приспешники Адайн, а такие же ильферы, как и все остальные. Что они верят в Единую, что следуют ее нравоучениям прилежнее всякого церковника.

Он провел ладонью по лицу, желая стереть с себя ту давнюю слепоту, что десятилетиями пряталась за догмами. Сколько раз он слышал наставления, непреложные и нерушимые, столько раз повторял их другим, полагая, что служит правде. А теперь понимал: она никогда не нуждалась в криках, угрозах и пламени. В пламени нуждались лишь те, кто боялся утратить власть.

Седрик медленно поднял взгляд на море. На его поверхности отражались отблески утреннего света — такие же хрупкие и блеклые, как и родившаяся мысль, которая только-только начала формироваться в голове.

Если Иные были не врагами... то что же тогда было врагом? Его детская слепая вера... или руки тех, кто ею управлял?

Ответ тихо, почти буднично возник сам собой, будто всегда был с Седриком, подстерегал за каждым углом, но тот боялся его признать:

— Не они... — дрожащим голосом прошептал он. — Мы. Мы были для них бедой. Не они для нас.

И впервые за эти годы ему стало непомерно стыдно, по-настоящему стыдно. За услышанные наставления, за принятые на веру слова, за то, что он сам некогда верил, что страх — это благо. Но нет, страх был цепью. И он носил ее так долго, что начал считать за дивное украшение, как...

Как его мельхиоровый треликс, спрятанный епископом за личиной серебра.

Теперь же цепь слетела — тяжелая, ржавая — и оставила след на сердце. Не ранящий. Но до боли отчетливый.

***

Седрик вернулся ближе к полудню, насытившись не только морским воздухом, но и своими новорожденными мыслями, которые с каждым шагом отбивались в голове все громче и громче, норовя заложиться на подкорке. Старый рыбацкий дом, до этого считавшийся для него дряхлой и ветхой постройкой, за эти пару месяцев стал единственным спокойным обиталищем, которое он мог себе сейчас представить. Когда он находился в архиве, то считал, что только это место может для него стать уединением с шепотом зимы и размышлений. Однако насмотренность и путешествие заставили усомниться в данном суждении. Впрочем, даже остальная тройка путников не были ныне для него тревогой или лишними посетителями — они стали добрыми соседями и... единомышленниками.

Усталый, с чуть взъерошенными ветром волосами и сажей на лбу, которую он так и не удосужился стереть, Седрик тихо вошел в дом и прошел к своей кровати, робко присаживаясь на перину. Но даже так не смог не потревожить ту зыбкую тишину, которая царила в их укрытии.

Лисандр поднял глаза первым. Он сидел у окна, перебирая последний моток веревки для багажа: время шло, а следом за ней приближался час отбытия из морского порта.

— Ты... — робко произнес юноша. — Ты сам не свой, или мне кажется? Тебя будто подменили.

Седрик хмыкнул: Лисандр заметил то, чего зачастую не замечали остальные. Не походку, не выражение лица, а то, что было подвластно узреть только самым внимательным — и, возможно, близким. Манеру дышать. И в самом деле: архивариус дышал так, будто грудь была налита свинцом, а каждый вдох отдавался острой резью. Он вцепился пальцами в матрас, отводя взгляд. С минуту молчал, перебирая в голове нужные слова подобно тем самым дюжинам листов с рапортами и отчетов, что приходилось перебирать день за днем в пыльном архиве.

— В городе тихо, — наконец произнес Седрик. — Даже слишком. Никто не осмеливается даже на самые простые, обыденные вопросы отвечать. Вот уж парадокс, да? Люди боятся говорить. Даже дети куда-то запропастились.

Лисандр кивнул, ожидая продолжения своеобразного отчета. Но вместо этого Седрик лишь поерзал на кровати, проводя рукой по лицу, проверяя, сон это или явь. Ему бы неимоверно хотелось поверить в то, что это все лишь грезы.

— Я думал, это... лишь дурные слухи, — пробормотал он. — Что страх влечет за собой беду. Но, кажется... он — это и есть беда.

Лисандр медленно отложил веревку в сторону, окончательно повернувшись к другу и внимательно на него посмотрев.

— Что случилось?

Седрик наконец поднял голову и встретился со взглядом Лисандра. В зрачках дворянина отразился лик архивариуса, и он сам ужаснулся своему выражению лица. На нем сквозил страх — тот самый, что и тогда, когда Лисандр приоткрыл ему завесу тайны об Иных. В Самвилд-Хейвене.

— Знаешь... — начал Седрик, сглотнув ком в горле. — Все, что нам твердили в храме... об Иных, точнее, о Дарованных... о Единой, о долге... Я ведь никогда не сомневался. Ни разу. Принимал за чистую ромашку. Думал, это истина, слова Единой и шепот ирисов. Даже когда... — он запнулся. — Даже когда не понимал.

Лисандр молчал, но его выражение лица было красноречивее всяких слов.

— А сейчас... я увидел ту же тишину, что была там, у нас. Перед молитвами, которые больше походили на приговоры. Перед проповедями, что для меня казались пустословием. И... почему-то только сейчас осознал: это не тишина истины. Это... тишина страха?

Даже сейчас он сомневался в своих словах. Мысли текли ручьем, вырываясь наружу нескончаемым потоком. Ему становилось тяжело дышать, одно наблюдение сплеталось с другим, путаница в голове образовывала клубок сомнений и неуверенности, но он продолжал говорить.

— Ты тогда сказал, что мы с вами ничем не отличаемся. Что я просто смотрю не туда.

— Я помню, — Лисандр кивнул и даже слегка улыбнулся.

— И... я наконец сделал выводы. Понял, куда надо было смотреть, — Седрик слабо улыбнулся в ответ, осознавая те ошибки, которые он допускал всю свою жизнь. — Не на небо, не на алтари, не на скрытый лик Единой... А на людей. На вас.

Лисандр подошел ближе и сел рядом с архивариусом. Кровать заскрипела под ним, но никто из них не обратил на это внимания.

— И что думаешь теперь? — спросил лорд.

Седрик выдохнул, впервые за весь день спокойно:

— Думаю, что истина не может строиться на том, что заставляет людей молчать. И... — его голос стал едва слышен. — Что я много лет боялся не того, кого должен был.

Он вспомнил о седой пряди, измазанной в саже, и стал стирать ее с локонов. И тут же перед глазами пролетели те воспоминания из детства, повисшие густой дымкой, такие недосягаемые, но осязаемые. Точно падающие с неба снежинки, до которых стоило только дотронуться, и они сразу растают, исчезнут на глазах. Но колючий осадок все еще остался на пальцах и на сердце.

Седрик провел пальцами по пряди, стирая остатки сажи. На миг серебряный локон вновь блеснул — как напоминание о том дне, когда ведьма прокляла его, а церковники — спасли.

— Знаешь... — тихо произнес он. — Я всегда считал, что эта прядь — знак. Что Единая оставила его, чтобы я помнил, кому обязан жизнью. И верил без оглядки.

Он вздохнул, прикрыв глаза, как если бы слепая вера снова попыталась вернуть его к себе.

— Но сейчас... чем больше вспоминаю, тем яснее понимаю: все было не так прямолинейно, как мне казалось. Та Иная меня чуть не убила — это правда. Церковь спасла — тоже правда. Только вот... между этими двумя истинами столько тени, что я уже не понимаю, где Свет, а где — Тьма.

Седрик посмотрел на Лисандра впервые прямо, без уклонов и волнения.

— Перед ирисом до́лжно склоняться — нас всегда так учили. И я склонялся всю жизнь, даже когда не понимал зачем, — архивариус снова коснулся седого локона, проверяя, на месте ли он. — Но, быть может... иногда нужно стоять, как георгин? Пусть и под ветром, под бурей... Быть свободным, даже когда тебя считают... предателем?

Он выдохнул и слегка улыбнулся, вытащив из-под рубашки треликс и поглаживая грани лепестков.

— Вот, чего я боялся все время. Не Дарованных, не Инквизиции. А того, что георгин в конце концов окажется во мне сильнее ириса. И, знаешь, Лисандр... я могу сказать все это только тебе.

Лисандр на миг обомлел, но затем расплылся в легкой, но искренней улыбке.

— Седрик... я так рад, что ты это понял. Потому что это твой выбор, никем не навязанный. И да, я рядом. Пока что, во всяком случае. И ты всегда можешь поговорить со мной.

— Верно... — в груди вместо режущих клинков расплылось тепло. — В любом случае, цветы растут даже сквозь камень, ведь так?

— Да. А теперь... — он поднялся с кровати и вновь ухватился за веревку. — Давай продолжим готовиться?

***

Вечером атмосфера в рыбацком доме стала тяжелой, но уже не такой смутной, как утром: каждый уже понял, что день принес больше, чем просто сбор сведений. Седрик говорил мало, но в этом молчании было нечто новое, почти осязаемая определенность. И это грело душу Лисандра.

Когда Амелия развернула письмо, принесенное городским мальчишкой, в доме на минуту стало так тихо, что слышалось только потрескивание очага. Почерк был узнаваем — ровный, каллиграфический, без единой помарки. Впрочем, как и всегда.

«Берег более не безопасен. В городе стало слишком много лишних ушей и глаз. Окраины пока чисты — двигайтесь к ним. Отбывайте немедленно, держитесь прежнего курса. Да хранит вас Единая.»

И прежняя подпись, просто буква «К.»

Кентегрин попрощался кратко, почти по-военному, но из этих нескольких строк сквозила тревога — та, которую он обычно пытался скрывать. Так было лишь единожды. И повторилось во второй раз. Значит, ситуация действительно требует внимания и вмешательства. Впрочем, вмешательство могло быть только одно — поскорее уйти из Хаутпорта.

Сборы прошли без суеты. Далия медленно перебирала травы, бережно укутывая в полотняные узелки. Седрик помогал Лисандру закреплять сумки на упряжке, а Амелия тушила тлеющие догорающие угли в камине.

Когда они вышли из дома, Хаутпорт уже утонул в непроглядном, густом туманном мареве. И это могло сыграть им на руку.

И в самом деле: туман сгущался, скрывая окраины города от лишних глаз. Лисандр шагал впереди остальных, то и дело оглядываясь по сторонам, чтобы ненароком не попасться на глаза ненужных свидетелей. Когда они свернули на тропу, ведущую прямиком к холмам, кто-то негромко щелкнул пальцами — звук раздался тихим, почти мелодичным звоном.

— Именитый странник-полуночник, — протянул знакомый голос. — Идешь так быстро, будто сам туман хочешь обогнать.

Лисандр вздрогнул всем телом, но не побоялся обернуться.

Из серой дымки вышел Уэнделл. Да, тот самый бард, повстречавшийся им некогда в таверне. За спиной висела привычная лютня, которая, казалось, даже по повелению ветра играла задумчивую мелодию. Он выглядел как обычно, но вот улыбка... скользкая, полу-насмешливая, словно он держал в себе такую шутку, которая другим была невдомек.

— Я думал, что у вас сейчас выступление, — сказал Лисандр, всем телом напрягшись, но не подавая виду.

Уэнделл хмыкнул, демонстративно оглядывая юношу с ног до головы.

— Песни редко кончаются вовремя. Особенно те, которые играют на струнах ваших душ, — он прищурился. — Ты ведь чувствуешь? Слишком много тишины вокруг. Тишина всегда предвещает неблагополучное.

— Вы о чем? — нахмурился лорд.

Барду, по ощущениям Лисандра, доставляло удовольствие говорить намеками. Он наклонил голову вбок, прислушиваясь к чему-то: вою ветра, стуку сердца, ходу судьбы...

— Всегда береги тех, кто идет рядом. Не все песни успевают дойти до последнего куплета.

Он улыбнулся шире, но глаза при этом оставались серьезными — до боли серьезными.

— Иногда певцов к финалу становится... меньше.

Лисандр ощутил, как внутри что-то неприятно кольнуло. Словно средь бела дня надломить едва созревший росток цветка, и оставить его изнывающим и страдающим.

— Вы говорите загадками.

— А как иначе? — лукаво протянул Уэнделл. — Мне запрещено иначе.

Он встрепенулся, точно вспомнив еще одну деталь, и тихонько постучал пальцем по своей щеке.

— Путь ваш сложный, странник-полуночник. Но тревожно не тогда, когда вокруг все объято тьмой. Тревожно, когда эта тьма уже внутри.

Бард совершил два шага назад — легких, почти танцевальных, и туман сам отступал под его движениями.

— Ступайте, время не ждет. А я... — он театрально поклонился. — Я еще буду рядом. Когда понадобится.

И прежде чем Лисандр успел задать хоть один вопрос, Уэнделл уже растворился в блеклом мареве — на этот раз окончательно.

Юноша долго смотрел в ту сторону, где исчез музыкант. В груди осталась странная тяжесть — чувство, что кто-то незримый приподнял угол занавеса, позволяя увидеть тень будущего. Он выдохнул, сжал ремень сумки и обернулся к своим спутникам.

Далия, сгорбившись, поправляла сумку на плече, в этот раз прихрамывая куда сильнее; Амелия куталась в плащ, а Седрик стоял чуть поодаль: такой же спокойный, но обновленный, с новым взглядом. И Лисандр понял: что бы ни имел в виду бард, как бы ни складывались грядущие дни — отступать никак нельзя.

Не сейчас.

Не с ними.

Не в то время, когда каждый миг может обернуться последним.

— Пойдемте. Надо поскорее уйти, пока за нами не хватились.

И они двинулись в путь, оставляя Хаутпорт позади, а вслед за ним — и запах моря, ненавистный смрад тины и ила, и аромат последнего лютика, которого не поразил его собственный яд.