Апокриф о Безымянном

Часть III «Тот, кто окрылен»

«Птица, что не ведала неволи, и падения не боится. А та, что вырвалась, летит дрожа.»

Народная мудрость

«Соль моря и сладость цветов редко делят один берег.»
Хаутпортская пословица

После заснеженных дорог и белой пелены перед глазами было странно узреть распростертый внизу горизонт. С каждым шагом, тонувшим в глубоких сугробах, приближался и живой, неподдельный шум моря.

Сначала весь мир свелся к одному звуку. Он не гремел и не бушевал: до слуха доносились отзвуки достигающих берега волн, и казалось, стихия отчаянно зазывала к себе. Но вскоре к этой мелодии прибавился звон железа – неужто кузнецы здесь встают так рано?

Светало все ярче. И с каждым шагом город просыпался от морозной дремоты ночи. А вдогонку за рассветом пробуждались и запахи: сперва – отчетливый запах соли, затем – пряный аромат, а следом – запах рыбы. От этой триады неистово кружило голову; мысли неустанно путались, а ноги переставлялись одна за другой, словно налитые свинцом. Едва успев воспрянуть духом, тело ощутило, как усталость снова накатывает волной.

Дома теснились вдоль склона: окраину занимали мрачные, промерзшие деревянные постройки с темными крышами. Но вдалеке, за холмом и мириадами низких крыш, виднелись каменные домишки, на которых благополучно рос мох, а черепицы под дымкой морозного утра казались рыбьей чешуей. Город дышал двумя ароматами: нортлендским северным духом и флодренским цветочным дуновением. Здесь не было шпилей или башен – лишь дальний силуэт маяка, теряющийся в рассветном мареве. И хотя они пришли пешком, именно он стал светочем на пути.

После всего, что случилось этой ночью, было неимоверно странно чувствовать шлейф... свободы – той самой, что верховенствовала над жителями. Здесь царила жизнь: понаслышке шумная, веселая, запоминающаяся. Здесь нет места страху, нет места буйным кострам Инквизиции и теням Ведающего. Запах и шум моря уносили за собой не только следы ночи, но и тревогу, встречая посетителей с распростертыми объятиями.

И этим городом оказался Хаутпорт.

Лисандр наконец ступил на вымощенную камнем извилистую тропу, ведущую прямиком вниз, к узким улицам. Он всякий раз пытался держать курс вперед, но взгляд то цеплялся за красочную вывеску, то блуждал дальше по дороге, то возвращался к игривым волнам Хаутова моря. И чем ближе он был к нему, тем отчетливее ощущал: силы возвращаются, наполняя сердце решимостью и даже облегчением.

Хаутпорт и вправду поражал своим видом. Спускаясь по серпантину к порту, путники шли меж деревянных домов, изредка – каменных. Лисандр подметил: архитектура здесь отличалась от столичной и от тех городов, что они видели прежде. Камень и дерево сплелись воедино, найдя общий язык. Темные балки делили стены на аккуратные квадраты, точно страницы книг, в которых таились будь то история рыбака, сага о купце или сказ про моряка. А местами они сходились накрест, будто чьи-то ладони удерживали дома от юркого ветра. И казалось, Хаутпорт держался именно на этих перекрестных линиях, придавая ему северное, непоколебимое лицо.

– Единая, здесь так и тянет рыбой, – прошептала Далия, прикрыв нос рукой. Она поморщилась, но старалась не подавать виду.

– Да что уж там, смрадит, – процедила Амелия, не стесняясь зажимать ноздри пальцами.

– Зато море слышно, и пахнет им, – подметил Лисандр, вдыхая полной грудью северный воздух.

Рыбой и правда пахло сильно. Причем сырой. Но после зловония оленины, запомнившегося Лисандру еще с детских лет, этот запах казался почти безобидным.

Петляя меж домов и каменных ступеней, они дошли до края пристани, где народ сбился в плотную толпу. Лисандр не смог разобрать и слова, он сразу понял: они сетовали на чужом ему языке. То был не диалект, не искаженная фраза, а нечто сотканное из грубых, резких, цепляющихся друг за друга звуков. Порою речь превращалась в скороговорку, а иногда – в глухую, режущую слух какофонию. Язык отторгал юношу, и от непривычного звучания кружилась голова, не позволяя собраться с мыслями.

Однако догадка пришла сама:

– Нортлендский? – озвучил Лисандр.

– Ага, – кивнул Седрик. – Он самый. Его трудно не отличить. Флодренский мягче, а он – рубленый. Впрочем, среди нортлендцев можно разглядеть и флодренцев: общаются как свои. Может, помогут.

– Может, – вздохнула Далия, переминаясь с ноги на ногу и поправляя платок. – Хоть бы жилье найти. А то уже сил нет. Присесть бы где...

Лисандр заметил, как осунулось ее лицо и как часто она шмыгала носом – лишь бы не простыла. Им действительно следовало найти место, чтобы наконец согреться. В Хаутпорте особенно чувствовались уколы морозных игл.

– Надо бы, – отчеканила Амелия, оглядываясь по сторонам. – Сейчас мы в Старом центре. Здесь одни нортлендцы. Все осталось еще со времен колонизации. Надо возвращаться в Новый; там и общаться сможем, и ночлег найдем. Мы здесь не на один день.

И вправду: оглядевшись, Лисандр понял, как деревянные многоэтажные дома незаметно сменились чередой каменных, низких построек с нависающими фонарями и крутыми лестничными подъемами. Здесь все пахло солью, смолой и еще чем-то резким, пока незнакомым. Но даже от этого запаха ему стало не по себе: он впивался в его одежду липким слоем. Амелия оказалась права: это наследие нортлендского прошлого, когда проигравшая войну Инсания уступила прибрежные земли на несколько десятков лет. Нортлендцы благополучно приплыли сюда и воздвигли гавань.

Впрочем, сейчас, помимо новых впечатлений и старых сведений о Хаутпорте, желанным казалось одно – воротиться в Новый центр, где сильнее всего ощущался... дом.

– Тогда пойдемте скорее, – проговорил Лисандр и первым направился к каменным ступеням, откуда они и пришли. – А то еще не хватало, чтобы на нас какая-нибудь балка свалилась. У верфи стоять – не самая лучшая идея.

Остальные двинулись следом, только вот юноша пошел туда, куда глаза глядели. Интерес вспыхнул в нем с новой силой, и те знания о Хаутпорте, что залегли в подсознании утерянной страницей, наконец-то дали о себе знать. Он точно помнил: после войны с Нортлендом при Хауте Первом появился Новый центр – тот самый, о котором напомнила Амелия. Он стал символом равновесия и победы. И где-то там, на Площади Возвращения, должен стоять памятник одному из великих полководцев династии Крофорд.

Казалось, Лисандр раз десять петлял между улицами. То забредет снова к Старому центру, то выйдет к рыбной лавке, то вернется к старой набережной, от которой так и тянуло илом.

– А ты точно знаешь путь? – недоверчиво спросила Амелия, приблизившись к нему.

– Я и не говорил, что знаю! Просто иду как чувствую... – пробормотал лорд, вновь поднимаясь по лестнице.

– Смотрите, тюлень! – воскликнула Далия.

Лорд тут же остановился. Травница стояла неподалеку и указывала пальцем на тюленя возле незнакомого заведения. Он поднял взгляд – яркая вывеска бросилась в глаза.

– Таверна «У Ушастого Тюленя»... ну и название, – он невольно усмехнулся.

Статуя и вправду изображала дивного тюленя, ушастого – как и говорилось в надписи. Таверна была невысокой, но широкой, тянущейся почти до самого берега. Лисандр тяжело вздохнул: они все еще в Старом центре.

– Единая... так мы никогда не доберемся! Так, все, хватит! Я поведу, – решительно заявила Амелия и вышла вперед.

Лисандр невольно перенял боль Далии на себя: у него самого неустанно гудели ноги еще с той минуты, как они выбрались из чащи. Перед глазами всплывал ужас минувшей ночи, но сил отогнать видения не оставалось. Они сменяли друг друга, и последним, что предстало перед глазами Лисандра, была яро пылающая хижина.

Амелия подожгла ее. Сама. Осознанно. Он видел взгляд, слышал в голосе решимость, следил за движением рук. И сейчас понимал: это был рациональный шаг. Не отчаяние, не испуг, не злоба. Она спасала себя и остальных – не так, как Исполняющие обошлись с Ковеном, сжигая дотла его пристанище и... погубив мать Дарованной.

Поэтому огонь Амелии оказался чистым и праведным.

Мираж рассеялся. Лисандр моргнул несколько раз. Подняв голову, увидел на стене одного из домов вывеску. Сначала он было разочаровался: непонятные слова, незнакомый набор букв. Но ниже, мельче, прочел надпись: «Улица Слияния». Какие интересные названия... то «У Ушастого Тюленя» побывали, то теперь ступают по улице Слияния...

– А почему она так называется? – задумчиво протянул он.

– Насколько я знаю, – откликнулся Седрик, – это граница между Старым и Новым центром. Здесь встречаются и флодренская, и нортлендская культура. Сливаются, так сказать.

– Ну... заметно.

На этой улице соседствовали и строгие, сдержанные нортлендские вывески и флодренские – помпезные, украшенные цветочными узорами. Да и деревянные дома стояли подле каменных. Настоящее слияние двух культур – и выглядело это даже... завораживающе. Значит, Новый центр близко, а значит и Площадь Возвращения.

Но сейчас куда ощутимее хотелось просто остановиться и присесть, чем добраться до Площади. Пальцы ног сводило судорогой, и Лисандру уже мерещилось, что каждый следующий шаг может обернуться последним, прежде чем он рухнет на мостовую.

«Как же тут дивно, ах! – где-то над головой послышался взмах крыльев. – Ну же, оглянись вокруг!»

«Ох, Гамлет, успокойся... – Лисандр покачал головой, не переставая идти. – Потише летай, а то как Корбин будешь.»

«Я – как этот ворон?! – возмутился филин. – Да никогда в жизни!»

«Хорошо, что ты только у меня в голове так верещишь, а то на нас бы уже половина Хаутпорта обернулась... ты ведь помнишь, что я попросил тебя полетать над нами, чтобы не привлекать внимания?»

«Помню, помню, гардиар... как же такое забыть. Будто ты у нас диковинный экспонат: мальчик с филином на плече, вот это диво-дивное! Наверняка он умный и смышленый...»

«Все, все, тихо! У меня и так голова ходуном идет, так еще и ты...»

«Молчу, молчу-ху!» – фамильяр довольно заухал и исчез из поля зрения.

Лисандр понял, что задрал голову к небу, только когда споткнулся о камень и встретился ладонями с острыми выступами. Кожу обожгло, но, вопреки боли, он отряхнулся и пошел дальше. Однако это привлекло внимание Далии:

– Сильно упал?

– Да нет... – он поглядел на ободранные ладони. – Не так уж и сильно. Буду впредь аккуратнее...

– Ага, не сильно... – проворчала она. – Вот найдем ночлег, обработаю.

– Спасибо... – выдохнул он, и когда боль запульсировала острее, шикнул. – Да, надо бы... ну кто такие неровные тротуары делает-то, а? Ребенок бы вообще перелетел.

– Иди давай, защитник! – откликнулась Амелия. – О, ну наконец-то!

Ее возглас заставил Лисандра ускориться и идти рядом с Дарованной. И тогда он осознал, отчего она облегченно воскликнула.

Перед ними предстала площадь. Та самая Площадь Возвращения, о которой Лисандр когда-то читал. Она отличалась от той, что была на картинке в книге, но все же сохраняла величие и триумф. Дома, лавки и фонари вокруг подчеркивали ее торжественность. А в центре возвышался памятник Хауту Первому. Бронза блистала на солнечных лучах, ослепляя и без того восхищенного Лисандра. На голове Мореплавателя покоился лавровый венок, а в руках он стискивал свиток: пакт о Норденбьенском перемирии, положивший начало дальнейшей истории гавани.

– Какая красота... – он не удержался и подошел ближе.

Памятник был окольцован небольшой клумбой, где покоились лишь снег и виднеющаяся за его сугробами земля. Зимняя пора лишала юноши возможности вдохнуть аромат цветов и ощутить, что жизнь способна цвести супротив страху.

Лисандр обратился к остальным:

– Любопытно, что за цветы здесь растут?

– Конечно же лютики, – прозвучало сбоку.

Юноша мгновенно обернулся.

Ему ответил не Седрик, не Амелия и не Далия. Кто-то другой; и голос, на удивление, звучал доброжелательно.

Высокий светловолосый юноша был одет не по-городскому. Покрой не напоминал ни нортлендский, ни флодренский. Будто что-то... смежное.

Взгляд Лисандра приковал к себе расшитый морской темно-синий камзол, местами потемневший, будто пережил и ветер, и соль, и медные трубы. Под ним – льняная рубаха с кружевным воротом, чуть небрежно распущенным, но даже так он придавал облику юноши статность. Свет ложился на металлические пуговицы, где угадывались едва различимые морские узоры.

Но больше всего внимание привлекал знак на груди – вышитый золотой лютик. Сверкающие нити на солнце отдавали белесым блеском, создавая пущий эффект ценности.

Его можно было бы счесть за моряка, но одежда была дороже для простого юнги.

– Они цветут только летом, – продолжил незнакомец, глядя на клумбу, но все еще стоя поодаль, словно опасался чего-то. – Когда море спокойно. Сейчас же они спят. Но совсем скоро здесь должен расцвести морозник – более стойкий цветок, не правда ли?

– Д-да... – нерешительно кивнул Лисандр. – Тоже из семейства Лютиковых... Символ стойкости.

– Именно! – юноша широко заулыбался, любопытным взглядом исследуя дворянина. – А я смотрю, вы знаток во флоре нашей державы. Похвально... очень похвально.

Отчего-то Лисандр зардел от слов незнакомца, но попытался взять себя в руки.

– Извините, мы ведь не знакомы, – осторожно произнесла Далия.

– Верно, – незнакомец чуть склонил голову. – Но разве это мешает беседовать о цветах?

Он говорил мягко, спокойно, словно перекатывающиеся волны моря. И создавалось ощущение, что его ничего не волновало на этом свете, что его не касалась смута во Флодрене.

– Меня зовут... Кен, – добавил он после короткой паузы. – Просто Кен.

Он скользнул взглядом по их одежде, усталой осанке и заснеженным сапогам.

– Путешественники, стало быть? Редко кто заходит в город с южных ворот. Там ведь теперь, говорят, неспокойно?

– Мы... из Торнвика, – тихо ответил Седрик, намеренно избегая ответа на вопрос. – Долгая история.

– Все истории долги, если слушать их у костра, – с улыбкой подметил Кен. – А вот под утренним ветром лучше говорить коротко и по делу, не то унесет за собой.

Он оглянулся, будто проверяя, не слушает ли кто.

– Впрочем, полагаю, здесь не самое лучшее место для разговоров. Рядом есть старый рыбацкий дом: он стоит пустым уже какой год. Туда даже дети не заходят, если верить слухам.

– Почему же? – насторожилась Далия.

– Потому что слухи удобнее правды. И верят в них охотнее. Дом-то пустой по той причине, что рыбак просто-напросто уехал. А жители распустили очередную байку, чтобы напугать других, – юноша пожал плечами. – Если хотите, покажу дорогу. Будете в безопасности.

Он сделал шаг в сторону и кивнул куда-то за плечо, на узкий переулок между домами.

– А с чего бы вам нам помогать? – Амелия скрестила руки на груди, впиваясь взглядом в лицо Кена.

Он обернулся, и на миг в его взгляде промелькнула неведомая Лисандру искра, а после Кен расплылся в мягкой улыбке, понимая настороженность прибывших. Словно ждал этого вопроса.

– Потому что вы прибыли туда, где бушуют волны и цветут лютики. А такие встречи, право, редко бывают случайными.

Лисандр тут же вспомнил расклад Далии – Рыцарь Орхидей. Некий союзник, что повстречается на их пути. Который станет опорой, но при этом проверит путников на стойкость. Вот это ирония... на стойкость – и в клумбе возле памятника Хауту Первому расцветает морозник. Столько совпадений... Мало того, что на придворной карте рыцарь был светловолосым, отважным юношей, так еще и этот Кен очень похож на него. Но озвучивать эти доводы лорд постеснялся.

Четверо обменялись взглядами, не решаясь обсуждать вслух, стоит ли доверять этому юноше. В конце концов Амелия пожала плечами.

Кен двинулся первым. Он маневрировал между домами и ходил по улицам так, будто сам город подчинялся ему. Шагов почти не слышалось, лишь скрип снега под сапогами да тихий перезвон колокольчиков на дверях, что поддавались дуновению ветра.

Улицы постепенно сужались. Хангерфорд понял: они двигались прямиком к Старому центру. Деревянные дома сменялись каменными, а окна – тусклым стеклом, за которым мерцал свет свечей. Запах моря становился все сильнее и отчетливее, к нему примешивалась соль, дым и терпкий дух смолы.

Отчего-то в глубине души у Лисандра заклубилось спокойствие и доверие к этому юноше. Смотря на него, сам лорд наполнялся уверенностью и решимостью, твердой поступью шагая по Хаутпорту. Но от этого вопросов не убавилось.

– Кен, – первым заговорил Лисандр. – И все же, почему вы нам помогаете?

– Потому что вы нуждаетесь в помощи, – просто ответил он, не оборачиваясь. – А я не привык проходить мимо тех, кто сбился с пути.

– Из благотворительности? – прищурилась Далия.

– Скорее из привычки, – усмехнулся Кен. – И, впрочем, из-за воспитания. Меня растили и учили помогать тем, кто попал в беду. Но, кажется, я единственный из своей семьи, кто сейчас жив и придерживается этих принципов.

Они успели пройти мимо пристани, где волны тихо бились о сваи, и поднялись по узкой лестнице, вырубленной на темном камне. Вверху показалась еще дюжина домов, но Кен подошел к одному из тех, кого мох поразил сильнее прочих. На ставнях висели сетки, а на крыше гордо восседала чайка, что сразу по прибытии путников к дому крикнула и улетела восвояси.

– Вот он, – проговорил юноша, останавливаясь у двери. – Старый рыбацкий дом. Удивительно осознавать, что здесь кто-то когда-то жил, заходили в гости... А сейчас сюда только ветер и забредает.

Он оглянулся, встретившись взглядом с Лисандром. Отчего-то лорд, увидев его взор на себе, тут же повернул голову к морю.

– Переночуйте здесь. А вечером... загляните в одно из заведений. У нижней пристани вы могли уже увидеть его. «У Ушастого Тюленя». Там более чем безопасно. Я угощаю.

– Безопасно? – насторожился Седрик.

– Настолько, насколько вообще может быть безопасно в этом городе, – усмехнулся Кен. – До вечера.

Он исчез также быстро, как и появился. Вместо него остался только ветер – промозглый, морской, доносящий до Лисандра не только чувство свободы, но еще и... едва заметной тревоги, что легла тяжестью на сердце. Стоять на морозе – тем более в Хаутпорте – не имело смысла, отчего он потянулся к дверной ручке и зашел внутрь.

Дом и правда оказался старым: стены еще держались, но вот пол... Стоило Лисандру сделать шаг, как половицы под его весом заскрипели так, как неумелый музыкант грубо проводит смычком по струнам. Воздух пал солью и подгнившей древесиной; впрочем, иного и не следовало было ожидать.

Следом вошли остальные. Амелия кое-как завела внутрь Корбина, а вот Гамлет, напротив, беспрекословно исполнил просьбу своего гардиара, устроившись у него на плече.

«Видишь, какой я у тебя послушный? Не то что этот самовлюбленный... индюк надутый!»

«Он же ворон...»

«Ну и какая разница? Будет вороном надутым, делов-то... Все равно – он плохой, а я хороший!»

Лисандр усмехнулся, но если бы поблизости не было ни Амелии, ни ее фамильяра, он бы разразился хохотом.

«Вижу, вижу! Хороший филин, хороший», – нарочито протянул он, давая фамильяру ощутить любовь и похвалу. Лисандр даже успел позабыть обо всех переживаниях, как только прикоснулся подушечками пальцев к перьям Гамлета.

– Прекрасное место, чтобы спрятаться, – буркнул Седрик, проводя пальцем по пыльным поверхностям. – Пыльно, грязно, так еще и дряхло. Еще немного, и обвалится.

– Зато сухо. И не так холодно, как снаружи, – парировала Амелия, отряхивая прилипший снег с сапог.

Присев на одну из кроватей, Лисандр тяжело вздохнул, но его выдох заглушил протяжный скрип старых досок. Хотел было юноша растереть ладони, чтобы согреться, так сразу же шикнул от боли: кожа на них была содрана, царапины уже покрылись коркой. Он совсем и позабыл, что упал.

– Покажи, – тихо сказала Далия, присаживаясь рядом. – Я же обещала.

Она вынула из дорожной сумки маленький флакон: сквозь мутное стекло проглядывалась жидкость – вероятно, один из её настоев. Только она открыла его, в воздухе завитал терпкий, травяной запах.

– Потерпи, ладно? Может быть немного больно, – предупредила она, начав обрабатывать раны.

Лисандр все же пытался убедить себя в том, что это всего лишь неглубокие царапины: он всего-то споткнулся и содрал кожу. Но когда травяной настой коснулся ладоней, юноша зашипел от жжения, едва удержавшись, чтобы не пискнуть.

– Этот Кен... – нарушила тишину Амелия, и Лисандр прислушался, лишь бы отвлечься от боли. – Как думаете, кто он?

– Не рыбак, – отчеканил Седрик. – Слишком четкая речь.

– И не простой житель. Чересчур наблюдательный, – добавила Далия. – Он нас изучал. Причем не как случайных путников... а как тех, кого он ждал. Не могу это объяснить: интуиция...

Лисандр помолчал, вспоминая силуэт светловолосого юноши. Тем временем настой начал впитываться в кожу.

– Может, он просто хороший человек? Невзирая ни на что, они же все равно остались в мире? – предположил лорд.

– В Хаутпорте? Сомневаюсь, – хмыкнул Седрик. – Недаром говорят: здесь доброта продается мерой соли*.

Далия подняла взгляд, нанося настойку на вторую ладонь Лисандра.

– Не знаю, кто он, но не думаю, что он желает нам зла. В его голосе не было угрозы.

– В голосе – нет, – сказала Амелия, раскладывая вещи. – Но вот в глазах... будто он знает о нас что-то, чего мы сами не знаем.

– Ладно. Поживем – увидим, – выдохнул Лисандр, ощупывая руки. – Сейчас лучше отдохнуть, а вечером двинуться в таверну.

Дом погрузился в тишину. Но где-то в глубине, за шумом волн, все еще слышался голос Кена: спокойный, рассудительный, ровный, как морская гладь... перед бурей.

***

Ветер с новой силой раскачивал и без того скрипучие флюгеры, заставляя их кричать громче. Он гнал по улицам снег, пыль и морской бриз, вынуждая путников плотнее кутаться в плащи. Но сквозь морозные порывы пробивался приятный, манящий запах: смесь жареного теста, рыбы и чего-то... отчетливо напоминающего дом.

Впрочем, Лисандр уже знал, откуда доносился этот аромат.

Спустившись по каменным лестницам и миновав несколько холмов, они добрались до того места, куда их пригласил Кен. Лисандр снова пробежался взглядом по названию.

– «У Ушастого Тюленя»... и кто же всё-таки придумал такое название? Никогда не видел таких тюленей, разве что...

Юноша подошел к массивным деревянным дверям и пригляделся к деревянной статуэтке. Высокая, но не достигающая и половины дверного полотна, она оказалась точным олицетворением названия: ушастый тюлень стоял прямо, приветствуя гостей. Мимо пробежали дети, не поленившись подбежать к фигурке, чтобы нежно погладить. Лисандр, сам не зная почему, повторил их жест и провел ладонью по гладкой макушке тюленя.

– Славно, – признала Амелия с едва заметной ухмылкой.

– А еще славно будет зайти внутрь, пока я в ледышку не превратился... – пробурчал Седрик, громко стуча зубами.

Лисандр подошел к двери и машинально постучал, а затем коснулся ручки. Не успел он потянуть ее вниз, так навстречу хлынули клубы теплого пара и плотный букет запахов. И вместе с ними – громкий, звонкий голос:

– Да чтоб вас волна не смыла! Чего встали на морозе, мои хорошие? Проходим-проходим, не стесняемся!

Все до единого, стоящие на пороге, остолбенели.

– Давайте-давайте, заходите, пока ветер не стянул с вас сапоги!

Смутившись от обращенных к ним взглядов, Лисандр поспешил внутрь, стряхивая снег. Лишь тогда он оглянулся на владелицу звонкого голоса, из-за которого почти оглох: невысокая женщина, с пышными формами и руками, которыми, казалось, можно было бы в одиночку ставить паруса. Щеки румяные, несмотря на бледность кожи, улыбка широкая, а глаза столь светлые, сколь и лед под рассветным солнцем. Лорд тут же понял: нортлендка. Волосы собраны в небрежный пучок, а на шее красовался кулон с морской раковиной.

– Усталые, небось? – она поспешно вытерла руки о и без того испачканный в муке передник. – Плащи сюда, обувь к очагу. Садитесь во-он туда, – она указала на дальний столик, почти у печи, – там куда теплее. Сейчас «Ветер с Шхуны» налью – душа тут же согреется!

Далия растерянно улыбнулась:

– Мы... не уверены, что можем...

– Можете все, пока на ногах стоите! – перебила ее женщина, расплывшись в улыбке невзирая на строгий тон. – У меня правило простое: коль голоден – садись, коль замерз – грейся. А все остальное потом.

«Ну, это фактически два правила...» – подумал Лисандр, но спорить не стал.

Похоже, именно она владеет таверной. Такая энергичная, заводная женщина... Лисандру стало то ли не по себе, то ли весело от ее слов и запала.

– Все, давайте, садитесь уже! Вижу же, что голодные... ох, росточки вы мои!

Юноша сразу понял, что с ней не соглашаться – себе дороже, поэтому кивнул остальным. Маневрируя меж деревянных столов, он между делом оглядывал заведение. Низкие потолки, балки, потемневшие от дыма; сети на стенах, старые морские карты, выцветшие фотокарточки... Похоже, здесь бывали не только моряки да рыбаки, но и знатные особы, что могли себе позволить нынче дорогое удовольствие, как фотографии. В углу галдели мужчины в камзолах, а у очага мальчишка чистил рыбу, насвистывая причудливую мелодию.

Взгляд цеплялся за столы: на них дымились похлебки и пироги, в воздухе пахло розмарином и шалфеем, а откуда-то доходил и сладкий аромат меда.

– Не ожидал такого в порту узреть, – признался Седрик, пробираясь между столов с остальными, почти добравшись до указанного женщиной столиком.

– А зря, – раздался до боли знакомый голос, из-за которого сердце Лисандра екнуло.

Шагая впереди, он и не заметил, что их уже ждали. И не кто-то, а сам Кен, который и пригласил их в это дивное место. Лисандр замер прямо у столешницы, а юноша во главе стола так и глядел на него, но после сразу оглянулся на остальных.

– Садитесь-садитесь, милости прошу. Все же, сам пригласил. Уж простите, я хотел прийти к вам и провести прямо к таверне, но Мать Тюлень коварна – не позволила мне уйти из-за стола, пока яства не будут готовы.

– «Мать Тюлень»? – Лисандр дважды поморгал, удивленно смотря на Кена.

Тем временем путники уселись за крупный деревянный стол. Здесь и вправду было тепло: жар от очага ласково обнимал, обволакивая с ног до головы.

– Так зовут владелицу – ту, которая вас прямо с порога обхаживала. А так ее зовут Эйдис, но местные привыкли звать ее так.

– Занятно, – кивнула Далия, осматривая таверну. – Неужто здесь и вправду вкусно готовят?

– А вот сейчас и узнаете.

И в самом деле, Мать Тюлень не заставила долго ждать.

Она, покачивая бедрами, двинулась в сторону их стола, держа в руках крупный поднос с четырьмя глубокими мисками. От них валил такой густой пар, что Лисандр невольно загляделся на вздымающиеся кверху клубы.

– Похлебка «Ветер с Шхуны», – гордо объявила она. – С пылу с жару! Треска – только-только поймали! – перловка, цветки тысячелистника и, конечно же, много тепла.

Она подмигнула Лисандру.

– Тепло внутри – половина здоровья крепнет, Совёнок!

– С-Совёнок? – переспросил он, но Эйдис продолжила расставлять миски перед остальными.

– А вам, Огонек, – сказала она, протягивая чашку Амелии, – цветочный чай с медом. Дивная смесь шалфея, клевера и лаванды! Сразу видно, у вас огонь внутри, так не дайте ему угаснуть.

– Спасибо, – тихо ответила та с мягкой улыбкой на лице. Но отчего-то именно Лисандра слегка задели слова трактирщицы.

– Святенькому, – продолжила она, протягивая Седрику янтарную жидкость, – грог «Тюлений поцелуй». Румянца прибавит, да и уверенности вселит!

– С-святенькому?.. – не удержался Седрик, уже начиная рдеть, однако Мать Тюлень хохотнула:

– Так, чтоб не смущался! У нас здесь, знаешь ли, и капитана «котенком» звать могут, коль с волной затеет спор.

Кен наблюдал за всей сценой с довольной ухмылкой, скрестив руки на груди. Лисандр заметил: сейчас он был без своего расшитого морского камзола: лишь белая рубаха и слегка закатанные рукава. И даже сейчас, в простой одежде, от него исходил шлейф собранности, уверенности и некой статности, происхождение которой лорд никак не мог понять.

– Вот видите, – лукаво протянул он, махнув рукой в сторону трактирщицы, – я ведь предупреждал: она не отпустит, пока не накормит.

– Пожалуй, спорить с такими угощениями сродни греху, – заметила Далия, попробовав похлебку. Вмиг ее глаза расширились, и она восхищенно пролепетала: – Никогда бы не подумала, чтобы рыба и тысячелистник так... дружили. Необычный вкус...

– Да что вы, Цветочек, – с удовольствием ответила Эйдис, расплывшись в улыбке. – Если так поглядеть, то в жизни все может дружить, если вовремя добавить не только цветок да веры, но и понимания. Сама не сразу узнала о таком сочетании. Это все опыт и наблюдательность!

– Точно, – щелкнул пальцами Кен. – Вы, Мать Тюлень, не перестаете меня удивлять. Ваши блюда – произведение искусства. Так сочетать нортлендские и флодренские черты в одной похлебке – это еще постараться надо...

– О, ну что вы, Ваше... – она запнулась, оглядев присутствующих за столом. – Ваша похвала для меня – лучшая награда! Ну, кушайте на здоровье, грейтесь!

Она рассмеялась и поспешила к стойке, оставив за собой аромат шалфея и теплого хлеба.

Лисандр наконец-то позволил себе успокоиться и приняться за еду. Если бы он был перед собой честен полностью, то признал бы урчащий живот и неистовый голод. Глаза разбегались по мискам остальных, из-за чего он припал руками к своей и принялся с большим аппетитом уплетать похлебку.

– Спасибо вам, Кен, за помощь, – произнес он, проглотив очередную ложку.

– Ох, ну что вы, обращайтесь, – отмахнулся он, не притронувшись к своей еде.

Седрик отчего-то тоже не касался стакана с янтарным напитком, лишь принюхиваясь к нему.

– Это грог, – поморщился он, отодвинув его в сторону. – Если кто-то будет, возьмите. А то будет как-то неприлично расстраивать Эйдис...

– О, «Тюлений поцелуй»? Пожалуй, я его хочу отведать. Ох, как здесь его распивают моряки... – Кен потянулся к стакану и сделал несколько крохотных глотков. – Ах да, не переживайте по поводу оплаты – все за мой счет. Мне в радость угостить гостей этого города.

– Вы настолько любите Хаутпорт?

– Больше, чем следовало бы, – усмехнулся он. – Он честный как никто другой. Честнее Хаутпорта не сыскать не то что по всему Флодрену, но и в других державах. Здесь ничто не притворяется тем, чем не является.

Он отчего-то отпрянул от спинки дивана и поставил локти на стол, заговорщически осмотрев сидящих.

– Разве что я.

Лисандру отчего-то стало не по себе, будто он что-то скрывал от них. Нет, он действительно что-то скрывает! Сомнение заклубилось в животе, и лорд прищурился, пристально взирая на Кена. Ну, или в животе заклубился с новой силой аппетит из-за горячей похлебки.

– Что вы имеете ввиду?

Юноша снова оглядел Лисандра, потом всех остальных. Он молчал продолжительное время, будто собирался с духом или подбирал нужные слова. Хангерфорда посетила навязчивая мысль, что Кен действительно таил в себе одну из главных тайн мироздания.

– Похоже, пришло время быть честным.

Он выпрямился, убрал руку от бокала. Вся легкость и игривость испарились вместе с клубами пара от яств. Осталась лишь уверенность и статность, которую Лисандр, впрочем, до этого уже подмечал в нем.

– Возможно, вы слышали о молвах здесь и за пределами Хаутпорта. Что именно тут, среди морозного моря, цветет один лютик.

Лисандр вздрогнул: о таком говорил Сиверд! Но к чему ведет Кен?

– Что ж... я тот самый лютик. Кентегрин Крофордский, к вашим услугам.

Седрик чуть не подавился, Амелия резко подняла голову. Далия лишь сжала ложку – костяшки ее хрупких пальцев побелели.

– Принц?.. – выдохнул Лисандр.

Кентегрин кивнул, не отводя от него взгляда. И снова на его бледном лице заиграла лукавая улыбка:

– Иногда проще и лучше быть просто Кеном, не находите? – тихо сказал он. – Как правило, титулы на корабле тонут первыми.

Снаружи ветер взвыл громче, словно подтверждая его слова.

Лисандр сидел возле Кентегрина и не мог поверить: неужели он сейчас по правую руку от наследного принца? Да он вообще не мог вообразить такое в своей жизни! И теперь многое начало проясняться... но вопросы лишь прибавлялись.

– Правильно ли я полагаю, – деликатно начал он, – что вы, Ваше Высочество...

– О, прошу, – принц взмыл рукой, – без формальностей. Они мне не по душе. Просто Кентегрин.

– А может сразу просто Кен? – усмехнулся Хангерфорд, но тут же стушевался. Однако Кентегрин рассмеялся:

– Как вашей душе угодно...

– И все же, – Лисандр вернулся к своему вопросу. – Правильно ли я полагаю, что вы знали о нашем прибытии?

– Можно сказать, что да. Поверьте, у такого человека, как я, много своих сторонников. И это не только море или ветер... впрочем, и они могут донести до меня важную весть. Но, признаться честно, я не знаю ваших имен.

Каждый представился наследному принцу, и его лицо обрело спокойное выражение лица.

– Лисандр... – повторил он имя, задумчиво оглядывая юношу. – Вы сродни тюльпану в зимнюю стужу. Статный, с ровной осанкой и выдержкой. Неужто и вы тоже умеете скрывать что-то от людского взора? Но от меня мало что может укрыться – сами понимаете, воспитание...

И тогда лорд вздрогнул. Кентегрин стал одним из немногих – да что уж говорить, единственным, – кто тут же догадался о его истинном происхождении. И не по одежке, как догадался на своем веку Седрик – отнюдь; он уловил тюльпанное благородство в повадках юноши. Лисандр отвел взгляд, но все же кивнул.

– Вот и еще одна тюльпанная черта: честность. Похвально, Лисандр, похвально...

– Прошу, пусть это останется в секрете. Не хочу проблем себе и... – он поджал губы, вспомнив того, кто до сих пор ждет его дома. – И отцу.

– Не волнуйтесь, я привык хранить не только свои, но и чужие секреты. Впрочем, думаю, мы еще успеем поближе познакомиться. Ибо...

Не успел он договорить, как в таверне стало тихо. Даже посуда перестала греметь, и затейливая песенка мальчишки у очага прекратила свой напев.

В этой тишине раздалось первое касание струн – непринужденное, будто кто-то неуверенно проверял звук. Потом второе – более звонкое. Умелый музыкант, вышедший к стойке, перебирал пальцами струны лютни, оглядывая каждого сидящего в таверне. Дрожащие аккорды разливались по залу, словно морские волны по песку.

– А вот и наш Уэнделл, – вполголоса сказал Кентегрин, оборачиваясь. – Странник и бедствие в одном обличии.

– Бард? – уточнил Седрик.

– И бард, и шулер, и прорицатель. Поначалу его баллады сложно понять, но со временем жизнь сама заставляет прочувствовать каждую строку. Они иногда чересчур проницательны.

Уэнделл уверенно играл на лютне, пока длинные светлые волосы спадали на лицо, а взгляд был устремлен не на слушателей, а куда-то в пустоту – быть может, на воющий ветер за окном.

И, наконец, зазвучала песня.

Я растила цветы там, где снег не лежит,Где трава по колено, а воздух дрожит.Мне шептали корни: «Не уходи одна,Ты для нас — как рассвет, ты для нас — как весна».Но однажды в ладонь мне упал мотылёк,Золотистую пыльцу на пальцы прожёг.Он сказал: «Твоё сердце устанет в пути,Но ты всё же иди, ты всё же иди».Я уйду за холмы, где вечерний покой,Где последний цветок расцветает под рукой.Не ищите меня — я теперь среди трав,Что хранят мою жизнь, мою смерть, мой устав.

В ней слышался зов чего-то утраченного, того, чему Лисандр не мог дать названия. Сердце беспокойно забилось в груди, внутри возникло ощущение, будто он знает, про кого эта баллада, от чьего лица поет Уэнделл. Но разум никак не мог ухватить это. И вместо восхищенных всплесков руками и свистов в адрес музыканта, он озадаченно смотрел на стол и напряженную Амелию, что и вовсе отвернулась от барда.

Он ушел также, как и появился: тихим ростком, прорвавшимся из земли. На мгновение никто не мог нарушить тишину, но спустя несколько секунд таверна залилась привычным гулом. Моряки вновь загомонили, тосты зазвучали в воздухе, а вслед за ними – удары кружек друг о друга.

Тогда и Кентегрин повернулся к новым знакомым с улыбкой.

– Я более чем уверен, что у вас осталось предостаточно вопросов ко мне.

– Несомненно, – буркнула Амелия.

– И хотелось бы узнать на них ответы, – добавил Седрик.

– Разумеется, – кивнул принц, и на его лице снова заиграла ухмылка. – Но в Хаутпорте не принято сразу раскрывать все козыри. А так как я не только житель дивной гавани, но и Лютиковый наследник... я особенно не люблю давать ответы просто так.

– И что вы предлагаете? – нахмурился Лисандр, скрестив руки на груди.

– А вот что, – Кентегрин взмахнул рукой, и тут же к ним подошел мужчина с деревянной коробкой. Принц кивнул ему, и тот, слегка поклонившись, удалился.

Лорд озадаченно смотрел на коробку, пока Кентегрин медленно открывал ее. Внутри оказалась... игральная колода. Такая же, как у Далии, но изысканнее и светлее.

– Предлагаю сыграть в «Клятву и Тайну». В наших кругах она до боли известна.

– Что-то слышала... – пробормотала Далия, попивая цветочный чай. – Но, увы, играть не умею.

– О, поверьте, правила очень просты, – принц принялся легко тасовать колоду. – Побеждает тот, кто первым избавится от всех карт. Проигравший же становится Хранителем Тайны. Остальное узнаете по ходу игры.

– Хранителем Тайны? – переспросил Лисандр.

– Тем, кто расскажет свою тайну выигравшему. Я смотрю, ты больше всех заинтересован в игре? – наследник неожиданно перешел на «ты», пристально наблюдая за Хангерфордом. – В таком случае... Рискнешь испытать судьбу один на один со мной, Лисандр?

Лисандр медленно выдохнул. Он ранее никогда не играл в карты. Исход был заведомо понятен – он проиграет. Но...

– Раз уж судьба так благоволит мне, – усмехнулся лорд, – то пусть так. Попытка не пытка. Быть может, воля Единой окажется на моей стороне.

– Вот и славно, – улыбнулся Кентегрин, закончив тасовать колоду. – Значит, игра началась.

Примечания:
Недаром говорят: здесь доброта продается мерой соли* - хаутпортская поговорка, означающая, что даже добро в Хаутпорте имеет цену. В Хаутпорте соль служит мерой ценности и выживания. Так сложилось, что любую услугу, даже доброе слово, здесь соизмеряют с пригоршней соли. Данная пословица употребляется, когда речь идет о помощи не бескорыстной.