Апокриф о Безымянном

«Все, что скрыто под землей, рано или поздно прорастет.»
Флодренская пословица

Оглушающий плеск хлесткого водяного кнута рассек тишину вокруг Лисандра. Тот вскочил, стоя посреди маленького водоема, и судорожно огляделся.

— Так-так-так... крохотный юнга вновь заснул? Негоже такое впечатление производить на новоиспеченного капитана, так-то, — нарочито звонко, словно щелчок по снастям, цокнул языком Сиверд, покачав головой. — Ах да, каюсь, не капитана — учителя...

Лисандр еще не свыкнулся с мыслью, что этот человек, еще недавно кажущийся чуждым и далеким, теперь стал его наставником. Удивительно было то, что Сиверд согласился даже спустя дюжину отказов и недовольных ворчаний. Но почему — юноша понятия не имел, хоть и жаждал разгадки этого таинства.

— Итак, мой ученик... раз уж ты наконец-таки выплыл на поверхность, — в его усмешке плескались и укоризна, и задор, — пора начинать первый урок. Начнем с основ: что такое Дарование?

И первый же вопрос обрушился на Лисандра ледяным обухом. Он мысленно капитулировал, будучи готовым к самой низкой оценке. Но попытка — не пытка.

— Это... магия?

Сиверд фыркнул, но кивнул.

— Иными словами, да. Но все же не тот ответ, который я хотел услышать. Подумай еще.

— Хм-м... — лоб юноши прорезала морщина, губы плотно сжались. — Насколько я понял, это способность, присущая только Дарованным. И если я правильно понимаю, то одна из четырех стихий подчиняется своему носителю, если тот хорошо обучен.

— Беспросветный ты юнга... — Сиверд снова покачал головой. — Суть-то ухватил, но все равно ошибся: Дарование не подчиняется. Оно не раб и не слуга.

Лисандр втянул голову в плечи, отвел взгляд, пытаясь скрыться за собственным телом. Да, ему уже неоднократно твердили, что Дарование нельзя подчинить, но...

— Но если я могу заставить воду двигаться... разве для этого не нужно подчинение?

— А ты сможешь заставить целое море плясать под дудку твоих рук? — парировал Дарованный, скрещивая руки на груди. — Ответ прост: нет. Оно сметет тебя и даже не заметит. Зато ты почувствуешь сполна его силу. Дарование — это когда ты слышишь его, и оно слышит тебя. Это союз, в котором вы идете в одном направлении.

— Значит... нужно договариваться? — голос Лисандра стал тише волны о берег, когда тот пытался всеми силами понять суть.

— Не договариваться — понимать. А иначе вздумаешь волну оседлать, а она — утянуть тебя на дно. Не от злости, нет... просто ты встал поперек ее пути.

Повисла тишина. Лишь дробный шепот бегущих к краям водоема крохотных, едва волнующихся у ног Лисандра волн, ласкал слух и клонил в дремоту. Вода казалась серой, и всё из-за покрытого тучами неба: погода сегодня отвернулась от солнца, в отличие от прошлых дней. Но для Лисандра в этой серости таился покой.

— Еще раз, — отчеканил Сиверд, и лорд тут же вытянулся подобно стебельку. — Что такое Дарование?

Юноша попытался вдохнуть, вспоминая произнесенные слова Сиверда, и выдохнуть.

— Это... — тихо проговорил он. — Это умение идти вместе со стихией.

Хмурое лицо Сиверда обернулось довольным. Улыбка проступила на лице, как солнце сквозь тучи, исказив шрам на губе.

— Во-о-от, уже лучше. А остальное... вода тебе подскажет сама. Надо учиться слушать ее, а не слышать.

Стоя напротив Лисандра у другого конца водоема, Сиверд небрежным движением ладони поправил свою рубаху. А после молча вытянул руки вперед, слегка напрягши пальцы.

Первые несколько мгновений ничего не происходило. Вода не подрагивала, никак не отвечала на мотивы Сиверда — юноша затаил дыхание, поняв, что учитель показывает ему диалог со стихией. Но стоило немного подождать, как вода тонкой змейкой выскользнула из ровной глади, жгутом вздымаясь перед Дарованным. Лисандр открыл в немом удивлении рот, наблюдая за чудом.

«Он с такой легкостью управляет водой... разговаривает с ней. Или договаривается. Нет... слушает. Вот только... смогу ли я также?»

Восхищение накатило волной, и предвкушение от предстоящей практики стало невыносимым. Забыв спросить разрешения, лорд решился повторить его действия.

Вытянув руки перед собой, он прикрыл глаза. Лисандр чувствовал, как подрагивали ладони, даже не видя их перед собой. Воспоминания о прошлых тренировках вспыхнули перед глазами подобно светочу, осветив темноту вокруг. Быть может, это тот самый час, когда все получится без каких-либо происшествий, и Лисандр сумеет спустя столько тщетных попыток услышать воду, а не подчинить ее себе?

Он прислушался. Попытался не слышать плески воды вокруг себя, а слушать их. Понять, о чем шепчет вода, о чем грезит, о чем сказывает из раза в раз, пока волны отчаянно настигают края берегов.

И вот — едва различимый отклик. То, чего он не чувствовал с того мгновения, когда ощутил воду там, на краю леса — озеро, отозвавшееся на его отчаянный призыв. И сейчас вода, тихо плескавшаяся у ног, откликнулась в кончиках пальцев, которые приятно закололо. А после прошла по ладони, предплечью, проникла глубоко под кожу, прямиком к душе. Холодное, глубокое чувство, точно разверзшаяся морская бездна: необъятная, недосягаемая, бесконечная. Нечто зовущее к себе, тянущее, манящее...

Лисандр открыл глаза и, ведомый разыгравшемся вольными плесками азартом, скрутил пальцы и резко потянул воду на себя, всем своим существом желая доказать, что может: ведь смог тогда управлять целым озером! Неужто не справится с маленьким водоемом?

Еще один рывок!

Вода ответила мгновенно. Но не так, как ожидал Лисандр.

Некогда тихая, сонная гладь, вспенилась и взбеленилась так яростно и рьяно, что над юношей навис огромный вал. Это даже не было гигантской волной — перед ним стоял изголодавшийся, ревущий плесками водяной зверь. Он вырос выше головы — Лисандр поклялся бы, что тот был высотой с небосвод, — завалился вперед, намереваясь разрушить все на своем пути.

— Лисандр! — пророкотал знакомый голос, но за водной стеной юноша не увидел, кто именно отчаянно прокричал его имя.

И в следующее мгновение прокричал уже Лисандр.

— А-а-а! — но его вопль заглушил оглушающий плеск воды.

Вал не обрушился на него. Внезапно вода разделилась на два бурных потока, словно пара толстых хлыстов, а после юноша увидел бегущего к нему Сиверда.

Стихия изменила свой бег и путь под пальцами и действиями учителя: два потока обогнули Лисандра по обе стороны, обрушились на берег, и капли взлетели над ним, впиваясь в кожу ледяными иглами.

Сиверд мертвой хваткой вцепился пальцами в хрупкие плечи юноши. Тот взвизгнул от сильного натиска наставника и распахнул глаза, когда понял, что опасность миновала. Но, судя по всему, появилась новая опасность — в лице Сиверда. Его мечущийся взгляд, сбившееся дыхание... в его глазах плескался такой испуг, что самому Лисандру стало страшно. Мужчина с новой силой сжал плечи юноши и затряс его.

— Ты что творишь?! — голос Сиверда сорвался, неистово дрожа — то ли от нахлынувшей паники, то ли от холода декабрьского ветра. — Утопиться решил?! Или что похлеще придумал?!

— Но... но ведь ничего этого не случилось!.. — выдавил Лисандр, робко бормоча слова. Он дернул плечом: — Отпустите меня! Вы же успели!..

— А если бы нет?! — учитель все же отпустил его, но в его взгляде, сквозь ярость, проступало нечто иное. — Ты что, не понимаешь, что так нельзя с водой? В таких руках, как в твоих, вода — пороховая бочка! Да что уж тут — мир крен даст! Ты даже не представляешь, чего мне стоила одна-единственная оплошность и потерянный штурвал!

Он замолк на выдохе, будто сказал что-то лишнее, но слова уже сорвались с уст:

— Ты даже не понимаешь, что чувствует человек, когда не смог спасти кого-то, будучи уверенным — уверенным, сельгримма тебе в трюм! — что сумеет. Когда у тебя есть силы... и ты все равно смотришь, как он уходит под воду.

Молчание повисло над берегом водоема тяжелой плахой. Казалось, даже вода затихла под гнетом слов Сиверда. Лисандр оцепенел, перекатывая их смысл в голове. Сердце стало тяжелеть, но он все еще оставался в сознании. Юноша сжал кулаки, не находя должного и достойного ответа. Ветер трепал мокрые пряди волос, которые сейчас скорее смрадили морским бризом, нежели приятно пахли. Плечи Лисандра непроизвольно дрогнули, а он всем телом затрясся, в полной мере ощутив декабрьский холод. Весь промокший, промозглый, замерзший, он стоял напротив Сиверда, чье лицо было мрачнее октябрьского шторма. Горький привкус во рту разлился по всему телу, заливая свинцом каждую жилу.

Только он хотел произнести хоть что-то, чтобы успокоить наставника и хотя бы извиниться перед ним, как тот резко обернулся и двинулся в сторону хижины, проносясь мимо тесно стоящих домов. Лисандр остался в полном одиночестве. Вернее сказать, наедине с водой — та до сих пор что-то шептала, но Лисандру ее тихие слова оказались чуждыми: их в его голове сейчас глушил шепот совести и внутренний голос, что не унимался и всеми силами пытался донести до юноши то, что он пока не мог осознать.

Однако одна мысль крутилась в голове отчетливо, рьяно — то, что лорд сам о себе думал и что подтверждал внутренний голос:

«Опять провал... все же получалось раньше, почему опять провал? Я недостаточно силен. Я жалок. Слаб.»

Один шаг — один повтор мысли. И с каждым шелестом травы и хрустом снега эти слова проносились в голове — так сильно, так буйно, как звон медного колокола.

Недостаточно силен. Жалок. Слаб.

***

Лисандр старательно пытался высушить одежду, сидя вплотную к растопленному камину. Он вернулся в домишко почти следом за Сивердом, но наставника нигде не нашел. Впрочем, юноша и не собирался его отыскивать.

«Он зол на меня. Но... я же ничего такого не сделал! Он кричал на меня, как на мальчишку, разбившего фамильный сервиз. Разве я виноват, что попытался сам?»

Он тяжело вздохнул. Нещадящие мысли лезли в голову назойливым роем пчёл, пожирали нутро, тянулись к сердцу — извести, обглодать заживо... Ему хотелось плакать — но слезы не текли по щекам. Лисандр удивился: в детстве он плакал часто, даже слишком; слезы лились водопадами, топили в море печали... Что же случилось теперь? Неужто Дарование тогда проявлялось так, а сейчас — иначе?

Лисандр взглянул на пламя: яростное, резкое, почти безумное. Не ведающее границ, способное сломить все на пути, сжечь дотла. И, похоже, сегодня сам юнец повел себя как огонь: безрассудно, поддавшись своим эмоциям. Но разве этого он хотел?

«Я хотел показать, что могу. Что способен на то же что и Сиверд. Я почти справился, еще бы чуть-чуть — и вышло бы! Ничего бы плохого не случилось...»

Но в голове всплыли слова Сиверда: «А если бы нет?» Стыд и страх настигли его ледяной волной, и юноша вздрогнул всем телом наперекор горячему, обжигающему на столь близком расстоянии, пламени.

Казалось, такой же огонь полыхал в глазах Сиверда, когда тот стискивал его плечи. Только тот огонь был иным: не пламя очага — штормовое, с раскатами грома и ударами молний. Ярость, гнев и... страх? Он был настолько осязаем, что Лисандр запаниковал, пытаясь вырваться из хватки. Его действие так повлияло на Сиверда, что столь контрастная реакция не давала покоя. С ним ведь ничего не случилось тогда, у водоема. Но страх Сиверда был настоящим.

«Он сильный, взрослый... Чего ему бояться? — хмурился Лисандр, глядя на всполохи пламенных искр. — Или за этим кроется нечто потайное, то, что он скрыл? И смогу ли я узнать, что это?»

В голове мелькнули обрывки воспоминаний: как стремительно и почти мгновенно Сиверд разъединил ревущий поток надвое и раздвинул его перед собой, защитив Лисандра от участи. Как он сумел так быстро завладеть водой? Как Лисандру стать таким же сильным?

— Но... он сам говорил: Дарованием невозможно завладеть. Его нужно понимать. Как тогда он так быстро спас меня? Быть может, он прав... — Лисандр снова вздохнул. — Сила не в том, чтобы заставить, а в том, чтобы понять и слышать.

— Удивительно, — раздалось из полутьмы. — Ты хоть раз сказал что-то дельное.

Лисандр вздрогнул, но не из-за промозглого ветра или дурных мыслей, а от испуга. Он обернулся: в дверях гостиной стоял Седрик, скрестив руки на груди. Юноша подумал, что он мог стоять здесь все время, молча наблюдая. Глаза церковника, отражающие яркие всполохи огня, смотрели прямо на Лисандра, внимательным и холодным взглядом.

— Как долго ты тут стоишь? — пробормотал Лисандр, тут же выпрямив спину.

— Достаточно, — пожал плечами Седрик, проходя в гостиную и присаживаясь рядом.

— Неужели я сказал это вслух?.. И многое я произнес вот так? — встревоженно посмотрел он на архивариуса.

— Нет. Я слышал, видимо, только последнее. Последнюю твою умную мысль, — хмыкнул он.

Лисандр вгляделся в лицо юнца: оно оставалось холодным и отстраненным. Словно даже пламя не могло растопить эту стужу.

— Ты думаешь, он кричал на тебя, потому что злился? — Седрик прищурился.

— Что?.. Ты видел, как мы...

— Да. Я наблюдал, — признался Седрик.

Лисандр тут же зардел.

— Но зачем?

— Потому что я не доверяю этому месту. И его обитателям, — сухо произнес архивариус, не глядя на Лисандра. — И потому что хотел знать, что ты делаешь. И что на самом деле представляет этот человек.

Лорд вернулся к словам Седрика, сказанным мгновение назад:

— Он правда на меня злился, — Лисандр почувствовал, как сердце пропустило удар: перед глазами снова предстал образ разъяренного Сиверда.

— Он не злился. Ни на тебя, ни на себя... он боялся.

— Боялся? Но он же сильный, опытный, в конце концов...

— Именно. Потому и знает цену ошибке, — тихо сказал Седрик. — Вот таких людей стоит опасаться сильнее всего. Но, возможно... их и стоит слушать.

— Он просто строгий. Но Сиверд меня спас... — прошептал лорд.

— А если бы не успел? Ты бы лежал лицом вниз, — Седрик нахмурился и опустил голову. — Или что похуже.

— Но он же успел!

Лисандр понял, что в который раз произносит одни и те же слова, и думает об одном и том же. Ему даже показалось, что он попал в водоворот одного и того же дня, только в разных декорациях.

Архивариус вздохнул, а после посмотрел на Лисандра строгим, но при этом очень мягким взглядом, в котором проглядывалась грусть и... сожаление?

— Ты говоришь так же, как я — когда-то. И знаешь, чем это кончилось? Я перестал доверять всем, порою — даже себе.

Между ними был лишь камин и пламя внутри. Бревна потрескивали, тщетно обороняясь от нападок беспощадной стихии, и Лисандру почудилось: они отчаянно кричат о помощи. Он хмыкнул, осознавая, что и ему не помешала бы помощь. Разобраться не только в себе, но и во всем этом происшествии.

— И... с этим ничего не поделаешь. Вспоминая все те моменты, что привели к такому исходу, из раза в раз становится больно и горестно. Но порою думаю: если бы их не стряслось со мной, я бы не стал собой. Таким, кто я сейчас.

— Но... я не ты, — робко возразил Лисандр. — Я справлюсь. У меня все получится...

Седрик едва слышно усмехнулся, но в его усмешке не было злобы, скорее усталость.

— Вот именно так я и говорил. Те же слова, Та же уверенность, — он помолчал. — Но порою ожидания не совпадают с реальностью. И с теми, кто должен был эти ожидания оправдать, — он вновь усмехнулся, но сейчас — горько.

Седрик долго молчал. Юноша смотрел на архивариуса: в его глазах мелькали искры от пламени. Губы плотно сомкнуты, словно он обдумывал, стоит ли что-то еще сказать. Лисандр тоже молчал, стиснув кулаки так, что ногти больно впились в кожу.

Церковник прокашлялся и резко встал, отряхнувшись. Он посмотрел на Лисандра почти по-доброму, за тонкой вуалью строгости таилась нежность, и в его голосе прозвучало нечто новое — не холод, не угроза, а забота:

— Спи, пока можешь. Кажется, утро не принесет тебе облегчения. Так что отдохни... пожалуйста.

И ушел. Лисандр опешил, но все же еле слышно проговорил:

— Доброй... ночи...

В ту же секунду ему вспомнилось: как много лет назад он также сидел возле камина в родном поместье. С отцом. Тогда он тоже ждал слов поддержки. Ждал, чтобы понять: он важен и нужен. Но отец сказал только: «Ты должен быть достойным наследником нашего Дома Тюльпана». И тогда Лисандр плакал так долго, что смог уснуть лишь в обнимку с фолиантом, пытаясь спрятать лицо в твердой, тисненой обложке. Но на самом деле хотелось почувствовать отцовские объятия. Или... материнские, о которых Лисандр мог лишь грезить.

Теперь слез не было. Только пустота и странная, надоевшая тишина.

В эту ночь Лисандру совсем не спалось. И лишь под утро, когда самые первые лучи рассвета поднялись за горизонтом, он сумел сомкнуть глаза.

Утренний туман стелился ровной гладью, покрывая блеклой пеленой северный город. И без того бесцветный, тусклый Торнвик казался серым пятном на чистом полотне — пейзажист растерял все яркие краски. Как и Лисандр утерял свой запал и хоть какую-то радость нового дня.

Туманности настигали его из раза в раз, и это уже чудилось какой-то злой шуткой природы, насмешкой самой Единой. Будто Она сама нарочно вгоняла в смятение, подстраивая погоду под его разочарование.

Вчерашний стыд накатил новой волной. Вереница мыслей, холодной капелью терзающая душу, снова заставила зажмуриться и отвернуться от блеклого пейзажа. В мимолетном отражении стекла Лисандру показалось: его лицо такое же — бледное, бесцветное, лишенное всего живого. Всего настоящего.

Что, если все проделанное до и создающееся Лисандром сейчас — просто бессмысленно? Что, если все его старания напрасны? Какую пользу он может принести, если с самим собой и своими чувствами справиться не может?

Сколько он уже времени провел с этими людьми — пару месяцев? И что в итоге? Никакого результата. Все те же провалы, все те же срывы, все та же...

Бессмыслица.

— Для чего я здесь?.. Почему все в меня верят, в мои силы... но никак не я? — вопрос сорвался с губ отчаянным шепотом, словно Лисандр надеялся, что Единая его услышит и даст ответ.

— Не каждый видит свой свет, пока он не отражен в чужих глазах, — мудрый женский голос ответил на вопрос Лисандра. Он вздрогнул. — И сейчас он и вовсе скрыт за пеленой страха и стыда.

На его вопрос ответила, конечно, не Единая. Эирлис стояла на пороге его комнаты, и даже с такого расстояния юноша видел, как она пристально наблюдает за его сгорбленной фигурой у окна. Он тут же вытянулся — как подобает дворянину.

«Кажется, за последнее время я слишком много лишнего говорю вслух», — подумал Лисандр и тяжело вздохнул.

Верховная подошла ближе и встала рядом, легким касанием притронувшись к его плечу.

— Я понимаю твой страх, Лисандр, — тихо произнесла она. — И он своевременен. Все волнения и предрассудки порой улетучиваются вслед за новыми открытиями и знаниями.

— Но когда же эти знания наконец откроются мне? И какие они? — нетерпение скребло горло, и голос становился глухим, сбивчивым.

Лисандр не смотрел на женщину. Ему было стыдно открываться, показывать свою неуверенность; он скрестил руки на груди и отвернулся.

Боковым зрением он увидел, как Эирлис слегка поджала плечи, а после присела подле Лисандра, вместо того, чтобы стоять и нависать над ним. Он невольно напрягся, но она продолжила говорить — нежным голосом, что был подобен легкому дуновению ветра.

— Одни знания приходят из книг. Другие — из уст в уста. А третьи... передаются по крови. И они — самые ценные из всех трех. Они открываются лишь тогда, когда просящего зовет прошлое, — ее тон стал вкрадчивее, будто она читала древнее предание.

— По крови?.. — озадаченно переспросил Лисандр, повернувшись к Эирлис. — А если мне о моей крови никто ничего не говорил? Только то, что я — последователь тюльпанного благородства?

Верховная взглянула на него, но теперь в ее взоре не было холода, равнодушия или спокойствия. В нем оказалась глубокая печаль и... тоска.

Лисандр не унимался:

— Я не знаю ничего о своем прошлом! Я прожил все свои пятнадцать лет в четырех стенах, окружив себя фолиантами и свитками! Даже родной отец ничего мне говорил — я даже не знаю ничего о своей матери!

Эирлис вздрогнула, и лорд уловил эту дрожь. Она отвела взгляд; Лисандр заметил, как в ее лице что-то дрогнуло — будто неуловимая тень пробежала по ее лицу.

Сердце предательски кольнуло.

— Вы... вы знали мою маму?

Молчание. Мучительное, разрывающее изнутри. Такое, что теперь душу терзали волнение и страх.

Верховная опустила ресницы, и ее голос дрогнул — нежный, почти материнский:

— Да. Я знала твою маму. И не спешила говорить, потому что верила: время подобно воде — чем сильнее ты стремишься ухватиться за него руками, тем быстрее оно ускользнет. Я ждала, пока ты сам придешь к этому вопросу.

Она говорила тихо, будто боялась, что ее слова разобьют нечто хрупкое — то ли внутри нее, то ли внутри Лисандра. Лорд сидел замерев — казалось, что даже сердце прекратило биться, выжидая слова Верховной. Ее голос задрожал еще сильнее.

— Иногда прошлое не дает силы, а только ранит. Но ты имеешь право знать, — в ее голосе проступила нерешительность. — И, быть может, в твоем случае оно даст тебе силы. Силы бороться дальше. Силы идти напролом к цели. Твоя мама... — она замолчала на миг. — Твоя мама бы этого хотела.

Она медленно подняла руку и взяла в обе ладони пальцы Лисандра. Ее руки были холодными, и юноша поежился: и от волнения, и от мороза.

— Твоя мать была Дарованной. Такой же, как и ты. И куда сильнее, чем ты можешь себе представить.

— Что?.. — неверие сжало горло.

Внутри него вдруг возник маленький, совсем крохотный огонек. И с каждой секундой он разгорался где-то глубоко, но ощутимо. Стоило словам Верховной вырваться из ее уст — и он вспыхнул. Тепло разлилось по всему телу и осталось где-то в сердце.

— В тебе ее кровь, Лисандр. И силы.

— Она... тоже была Дарованной Воды?

— Да, — Эирлис едва улыбнулась. — Ее всегда тянуло к воде. Вспомнить только, как она грезила о том, чтобы хотя бы единожды побывать у прибрежья Хаутова моря...

И теперь все встало на свои места. Любовь Лисандра к воде была не просто детской прихотью, не любопытством — это оказалось нечто глубоким, первородным чувством. Зовом крови.

— Но... почему я о ней не знал? И... где она сейчас?

Лицо Верховной вновь исказила тоска. Она невольно сжала пальцы Лисандра, прищурившись.

— Я... — ее голос надломился, и в нем зазвучала растерянность. — Я не знаю, Лисандр. Когда ты был еще крохой... она захотела быть с твоим отцом. Более не скрываться в Хейвенах, а жить спокойной жизнью в вашем поместье. И когда она решилась... в тот же день она пропала.

Сердце замерло.

— Я до сих пор не ведаю, где она может находиться. И... жива ли вообще.

Лисандр долго молчал. Боялся: стоит обронить слово — и новое знание обратится пеплом. Именно это знание стало ценнее всех прочитанных за пятнадцать лет книг и свитков. То, что он искал всю свою жизнь, жило внутри. Теперь он знал, кем была его мать. И теперь он знает, за что бороться.

В груди стало теплее. Разум будто освободился из оков тумана, позволяя ясности проникнуть в свои чертоги и осветить дорогу. Лисандр понял: он не один. Теперь внутри него колыхался огонь — память о своей матери. О Дарованной — той, кто передал ему эти силы. Он — наследник не только Дома Тюльпана, но и силы, которая не принадлежит никому, кроме него. Он — тот, кто продолжит и закончит долг, передавшийся по крови.

«Моя мама бы этого хотела...»

И впервые за долгое время он почувствовал: ему не лгали. Ни Далия, ни Эирлис, ни кто-либо еще.

Он нужен.