Апокриф о Безымянном

«Имеющий ухо да услышит, о чем звенят колокольчики.»
Отрывок из речений дисцидеев 

Крупные снежинки медленно падали с неба, покрывая землю тонким слоем белого покрывала, даруя ей очищение. Это зрелище казалось поистине волшебным, миром одновременно недосягаемым и осязаемым. Зима в этом году вновь выдалась морозной, отчего Седрик в который раз сидел в церковном архиве, пытаясь забыться в повседневных делах и согреться. Даже сейчас, когда до́лжно праздновать столь знаменательный день, пришедший вслед за снегом и холодом, он не желал отлынивать от обязанностей помощника архивариуса. Старик куда-то вновь запропастился, отчего все дела свалились на хрупкие плечи девятилетнего мальчика.

Точнее, уже десятилетнего.

Только ночью, после двенадцати ударов курантов центральной башни Солембелл, когда на землю упала первая снежинка, и наступил юбилей мальчика. За свою короткую жизнь он успел пережить столько событий и происшествий, что они, вероятно, и не снились иным флодренцам.

И слава Единой, что они так и остались для тех несбывшимися грезами.

Теперь же Седрику приходилось свыкнуться не с одной цифрой в возрасте, а с двумя. В этом ему, конечно, помогла семья, к которой он отправился с первыми рассветными лучами своего дня рождения. Мальчику пришлось ужиться с тем, теперь его жизнь — здесь, в церковном архиве, а значит, на несколько дней он будет расставаться с родными. Однако ни епископ, поручившийся за его благополучие, ни прочие церковники не запрещали ему видеться с родными.

Сейчас же, воротившись из отчего дома, он сидел в архиве, окруженный всевозможными манускриптами, пергаментами и томами. Пыль, поднятая с их страниц, кружила вокруг, вторила хлопьям снега за окном, придавая пущую атмосферу белоснежной, холодной зимы. Деревья за окном тоже оделись в светлые одежды, погружаясь в долгий сон. Засыпало все вокруг, как и тревога в душе Седрика отступала с каждым часом. Зима приносила ему лишь спокойствие и благодать: он всем сердцем любил зимнюю пору, пусть она иногда и насылала на Флодрен пурги и вьюги... Быть может, именно зимой Единая бушевала и гневалась, не желая мириться с тем, что та губит цветы.

С утра он получил очень ценные подарки. Их было немного, но каждый был согрет материнской рукой. То, что подарено матерью, вмиг становится дороже всякой драгоценности. Подвеска в виде колокольчика была сродни тысячам слов и молитв. Седрик знал, да и каждый флодренец ведал о значении этих цветов — защита от нечисти, символ долгой удачи и спокойствия. Несмотря на морозы, этот колокольчик никогда не увянет, а лепестки его навсегда останутся раскрытыми и по-настоящему дивными. И юный помощник архивиста был уверен: его жизнь теперь не подвергнется опасности. Она будет долголетней, безмятежной и посвященной новообретенному долгу.

Но, кажется, ему предстояло получить еще один дар.

Не успев приняться за следующий том, крохотная деревянная дверь в архив распахнулась и протяжно застонала от несмазанных петель. Седрик обернулся: в помещение прошли несколько церковников, посреди которых, невозмутимо и величественно, шагал епископ. Тот, что уберег юное дарование от натисков отродья Падшей. Тот, что поручился за его благополучие при церкви и обеспечил работой. Тот, что изо дня в день вселял в мальчика надежду на лучшее будущее.

Тот, кто указал верный, праведный путь Седрику.

Юнец тут же подскочил и, поправив только натянутую на мальчишеское тело церковную рясу, сложил в покорном, почтительном жесте ладони и опустил их на пояс. Улыбка сама собой озарила его лик, но в голове лишь бушевали вихри сомнения: отчего они пришли к нему именно сейчас? Обычно поручения отдавал либо старец, которому оказывал подмогу Седрик, либо собственной персоной являлся епископ.

— Ваше Преосвященство Ансберт... — тихо, почти шепотом произнес Олдридж, слегка склонив голову в знак уважения. — У вас ко мне есть задание?

Ансберт встал напротив мальчика и в ответ лишь тихо рассмеялся. Покачав головой, он взглянул на подопечного с непривычной лаской.

— Отнюдь нет, мальчик мой, не с поручением мы к тебе пришли, — он положил ладонь на хрупкое плечо мальчика, все еще стоя на расстоянии вытянутой руки. — Тебе же ведомо, какой день ныне, ведь так?

— Верно, Ваше Преосвященство... — улыбка Седрика расползлась до ушей. — Мой день рождения...

— Именно так, — кивнул епископ и прокашлялся. — В сей день, ниспосланный Единой нам с Флодема, как знамение свыше, ты празднуешь свое рождение. И мы не останемся в стороне: мы, верные служители Линнеи, вспоминаем день, когда ты стал одним из нас. Частью... нашей семьи.

Седрик, пораженный, оглядел лица церковников, озаренные благоговейными и добрыми улыбки. Затем с неподдельным удивлением вцепился взглядом в глаза Ансберта. Его глаза тоже улыбались. И не лгали.

— Ты не просто послушник, не просто помощник в архивах. Ты сын Церкви. Дитя Единой. И посему...

Лишь теперь мальчик заметил, что руки епископа были спрятаны за спину. Любопытство, подобно зажженной свече, вспыхнуло внутри юнца, и затаил дыхание в ожидании дара.

— Мы сочли благим и праведным в сей день преподнести тебе дар. Дар, благословением Единой тебе уготовленный.

Наконец, подарок показался из-за спины Ансберта. Скромная, но изящная деревянная шкатулка с замочной скважиной в виде треликса, обрамленная серебром, покоилась в его руках. Седрик еле сдерживал порыв вскочить и раскрыть ее самому, узреть, что находится внутри. Это был первый подарок, полученные так неожиданно.

— Седрик Олдридж, сын и дитя Единой, некогда спасенный от рук ереси, да прими же дар ты наш священный, — в своей возвышенной и благородной манере произнес епископ: каждый раз, когда он так разговаривал с Седриком, тот думал, как бы не заснуть от такой колыбели. Держа одной рукой дно шкатулки, Ансберт приоткрыл крышку, слегка наклонив ларец вперед.

Юнец встал на носочки, вытянув шею. Ему ужасно хотелось узреть, что таилось внутри. И он тут же ахнул, а глаза его, казалось, засияли пуще самого звездного небосвода. В шкатулочке лежала маленькая икона.

Ранее Седрик видел такие иконы дома, но те были куда больше и расписнее... А после начала службы в церковном архиве он стал посещать церковь и капеллы куда чаще и встречался с такими, что превосходили масштабом и громадностью над прошлыми. Иногда ему казалось, что дисцидеи и сама Единая смотрят на него даже сквозь пелену на глазах. Да так пристально, что он чувствовал себя маленьким росточком, пробившимся из земли и тянущимся к солнечным лучам. Он замирал перед этим божественным величием, словно стоял под летним дождем, охваченный не то радостью, не то страхом.

Он робко взглянул на епископа, и тот кивком дал добро подойти поближе и взять в руки подарок. Седрик мелкими шажками подступил к Ансберту и осторожно достал из ларца икону двумя пальчиками, чтобы невольно не испортить и не осквернить небрежным касанием и без того скрытый лик Единой. Сколько он себя помнил, ее лицо всегда было спрятано от зорких глаз, лишь очертания оставались видны. Силуэт — хрупкий, возвышенный, словно воздушный — рисовали с необычайной изящностью. А на каждой иконке изображался уникальный венок из различных цветов, но два всегда присутствовали в этой композиции — ирисы и фиалки.

Прежние иконы и фрески вдруг растворились в памяти: теперь Седрик видел только эту. В ней было нечто сокровенное, то, чего не было в других. Она была будто для него, только для него. Небольшая, с детскую ладошку, она покоилась у него в руке. И венок... венок был особенный: да, там все еще пребывали дуэтом ирисы и фиалки, но также в цветочной композиции участвовали колокольчики. Они, переплетаясь между собой, создавали благоухающую триаду — живое отражение трилистника на треликсе. Мальчику даже на миг почудился их аромат. Он тут же вспомнил подарок матери. Теперь он точно был уверен — эта иконка для него. И она уж точно защитит в следующий раз от ереси.

Поднеся ближе к лицу икону, архивариус принялся разглядывать ее с благоговением ювелира, рассматривающего драгоценный камень, которому предстояло придать огранку. Но такому священному и сакральному дару, думалось Седрику, она не нуждалась — рукописное изображение Единой было совершенным. И мальчик боялся больше всего на свете как-то испортить его. Он не знал, почему эта иконка пробудила в нем столь волнительные чувства, словно волны его души дрожали на ветру.

Но он точно знал одно: это то, что он хранил бы пуще всяких сокровищ. С тех пор это и стало его драгоценностью.

***

Зима пришла так же, как и три года назад — резко, неожиданно, ворвавшись в распахнутые врата Флодрена резвым вихрем. Но сейчас в ней не было того волшебства, что видел Седрик в свой десятый день рождения. И все же, едва она укрыла землю белой пеленой, наступила тихая пора. Все вокруг смолкло, словно в страхе проронить лишнее слово.

Новоиспеченный архивариус по-прежнему любил зиму. Но в этом году он встречал ее в одиночестве — без старца, который все эти годы добродушно знакомил его с миром фолиантов и свитков. Прямо перед первым снегом старец почил, бросив юнца совсем одного среди массивных стеллажей, вздымавшихся к потолку подобно неприступным стенам. Невольно в голове всплыло воспоминание, как он дивился на падающие с неба снежинки и считал их недостижимыми, отчего на лице возникла улыбка. Сейчас же ему казались такими стеллажи.

Спустя годы зима оставалась для него неотъемлемой частью жизни, чем-то поистине родным, своим. Как и ту икону, которую он всегда держал при себе.

Однако зимняя пора больше не обнимала Седрика, охладев к нему. Она просто была рядом — не обжигая и не целуя, не кусая и не лаская. Немая, но ощутимая. Подобно молчаливому духу, сопровождающему его повсюду, где ни ступала его нога. И в архиве, и в отчем доме, и на заснеженных улицах — везде. Будто для зимы юноша перестал быть мальчиком, которого нужно радовать чудесами, а коллегой. Слишком взрослым, чтобы принимать ее утешения.

Он по-прежнему приходил в архив раньше положенного, по-прежнему устраивался за столом в окружении пыльных фолиантов. Только вот пыль, витающая в воздухе, ныне досаждала, и он отмахивался от этого назойливого снегопада и продолжал работать. И все же он продолжал любоваться тем, как иней искусно выписывал на замерзших стеклах причудливые узоры, как его кристаллы захватывали все пространство.

Но сейчас он больше не искал в них ответы, не выискивал в ледяных чертогах неведомого, сокрытого лика Единой или следы волшебства. Он лишь смотрел, разглядывая, и все чаще — в тишине. Ибо умолк задорный голос старца, его вечное бормотание, то раззадоривающее, то раздражающее юнца. Казалось, в этом году снег заполонил пространство не только снаружи, но и внутри церкви и архива, захватив все в безмятежную тишь.

Однако было нечто, леденящее сердце архивариуса пуще нещадной стужи. Епископ. Тот, что одарил десятилетие назад Седрика прекрасным и ценным подарком, теперь хранил молчание. Как и сам юнец. Он не ожидал в этот день ни словечка, ни благословения, ни дара. Так было уже который год. Молчание сделалось неотъемлемой частью зимы. Заключенный в пыльные объятия архива и ледяные — зимы, он лишился последней толики надежды на внимание со стороны наставника.

Ему часто приходилось отвлекаться, перемещаясь из комнаты в комнату. Порой за день Седрик обхаживал все церковные коридоры, разнося фолианты, перебираясь с одного стеллажа к другому, все еще озабоченный роем мыслей. И под вечер, когда обязанности были исполнены, а надежда окончательно угасла в глубине души, он увидел на рабочем столе...

Маленькую коробку. Обычную, скромную, перевязанную потускневшей золотой лентой. И тогда только-только угасшая надежда вспыхнула ярким, ослепительным пламенем. А вслед за ней — восторг и любопытство. Теперь они растапливали холодное, студеное сердце внутри. Пальцы дрожали, с трудом распутывая узел. Избавившись от ленты, он мысленно отсчитал: «раз, два, три...» — и открыл коробочку.

Внутри лежал треликс. Искрящийся, тонкий, отполированный до зеркального блеска... точно выточенный из чистого серебра! Свет лампы играл на его гранях, зажигая на нем танцующие блики. Трилистник, заключенный в серебряный круг, манил к себе, цепляя взгляд и пленяя Седрика. У него перехватило дыхание, и последние осколки льда в душе растаяли. Он никак не ожидал такого дара от епископа, пусть и такого безмолвного, тихого.

Осторожно схватившись двумя пальцами за цепочку, он извлек из коробочки и бережно надел треликс на шею. В памяти ненароком всплыло, как он также, двумя детскими пальчиками, брал икону, с будоражащим трепетом всматриваясь в каждую деталь на изображении. Лишь теперь взгляд уловил в коробке записку.

«Надеюсь, этот серебряный треликс принесет тебе благодать и спасение. Да пребудет с тобой Единая.»

Он точно знал, от кого это. Перечитав строчки несколько раз, Седрик улыбнулся.

Тогда улыбка еще озаряла его лица. Он подумал, что епископ все же не забыл. Подумал — значит, все не напрасно. Подумал...

...Неделю он носил треликс на своей шее, порою забывая его спрятать под рясой.

Неделю, глядя на дар, он улыбался, ощущая тепло серебра о кожу. Казалось, что треликс согревал его, словно в нем было нечто помимо металла — благословение, тепло, любовь.

Неделю он свято верил, что епископ действительно не забыл о нем и не поскупился на столь дорогой и ценный подарок. Ведь такие нательные символы — удел высокопочтенных церковников, один из главных знаков верности Единой и ильфа.

Но потом... что-то в его вере подкосилось.

После долгой службы Седрик без задней мысли снял треликс: уж больно сильно натирал шею. Оставив его на столе, он уловил на пальцах странный запах — немного кислый, чуждый аромату настоящего серебра. Он вспомнил, как пахли серебряные лампады в часовнях — совсем иначе. Как пахла окладка «Легеркратов», кубки...

Приблизив украшение к глазам, Седрик принялся изучать его. Треликс, как оказалось, ко всему прочему еще и потемнел. Но не так, как темнеет серебро — благородно, ровной серой патиной, нет; пятна были с желтизной, с медным оттенком. Будто это была подделка.

В голове возникла лента воспоминаний. И она отразила старый, даже забытый отрывок памяти. Перед глазами предстала мать, показывающая маленькому мальчику, еще без седой пряди, старинное украшение. То самое, что передавалось из поколения в поколение. Тогда мама шептала своему дитя: «Смотри — настоящее серебро не притворно; оно даже стареет красиво...»

Он аккуратно положил треликс на стол рядом с раскрытым реестром, который еще не закончил проверять. Теперь проверка рутинных записей казалась не скучной обязанностью, а поиском ключа к важной тайне. Седрик даже не заметил, как рыщет глазами между строк, выискивая хоть намек на истину, ответ на его подозрения и сомнения.

Где-то в глубине души он надеялся, что это всего-лишь предрассудки, и треликс на самом деле сделан из серебра искусной рукой ювелира, специально для него.

Миг — и руки схватили папку с учетными записями церковной утвари.

И там — строчка. Без церемоний, по существу, овеянная зимней стужей:

«Треликсы, мельхиор. Партия для младших послушников. Отгрузка: 50 шт.»

Как пощёчина. Хлесткая. Обездвиживающая.

Сначала ему не верилось. Сначала он молчал. Обдумывал. Медленно, неотвратимо сознавал. Отчаянно не желал мириться.

Но после в груди разразился дикий жар. Будто кто-то внутри него начал возмущаться. Некто в душе протестовал, отказывался верить. Даже пришлось встать, пройтись мелкими шагами по комнате.

— Мельхиор, — шептал он. — Для младших послушников...

Он понимал, что это не беда. Понимал, что это просто экономия. Знал, что изделие из серебра — роскошь, которую изготавливают лишь по особым случаям. Знал, что послушников много.

Но почему ему не сказали, что треликс не из серебра? Почему позволили наивно верить в правду ложных слов? Почему он из всех получил подделку?

Ему исполнилось всего тринадцать, но в нем уже жила несгибаемая, упрямая истина: если дарят — значит, от чистого сердца; если говорят — значит, правду; если спасли — значит, не предадут.

Он хотел отвергнуть подарок, бросить в дальний угол, чтобы он покрылся слоем пыли и забыть о нем навсегда. Хотел ворваться к Ансберту и крикнуть прямо в лицо: «Зачем вы так со мной?!»

Но он не сделал ничего.

Просто сел за стол, уставившись на свои руки, на пальцы, все еще хранившие смрад окислившегося мельхиора. Запах лжи. Обмана.

И горького, леденящего разочарования.

Он просто сидел с дрожащими пальцами, пока в голове осталась лишь одна мысль: значит, правда младший. Просто один из пятидесяти таких же.

За окном все еще шел снег.

И он все еще любил зиму.

Просто... не сегодня.

***

Зима в очередной раз захватила Флодрен. Без опозданий. За первой половиной декабря отзвучал Йоль — доселе неведомый Седрику ведьминский праздник. А следом наступил и его праздник. Его день рождения.

Но теперь в зиме он не видел ни чудес, ни благодати, ни покоя. Даже смотреть на снег стало тягостно. Он казался не невесомым пухом, а тяжелым, унылым бременем, словно с неба падала пепельная зола. Снежинки утратили сходство с ангельскими перьями. Волшебство растаяла без следа.

В Торнвике зима была совершенно иной. Не белоснежной и чистой, как в дни детства, — а серой, сырой, глухой, словно сама земля отвергала ее дары природы. Сугробы громоздились у обочин, скомканные, испачканные грязью, будто наступала пора оттепели. Но оттепели не предвиделось — холод только набирал силу, и его пора уже обернулась тусклой и совсем безрадостной.

Седрик сидел у заиндевевшего окна, наблюдая, порывы ветра гонят по обледеневшим переулкам мокрый, липкий снег. Здесь, на севере, не было ни знакомого архива, ни размеренной жизни Сент-Эйлитса, ни епископа поблизости. Исчезли и древние свитки, и родные стены, и вечная в воздухе пыль. Стерлось даже четкое понимание, кем он является. Остались только имя... и память.

Ныне ему приходилось жить под одной крышей с теми, кого раньше бы назвал отступниками. Приспешниками Падшей. Церковники не поскупились бы и осквернили их похуже — «отродьями». С Иными. Они же себя кличили «Дарованными». И весь их уклад противоречил тому образу, что вкладывал ему епископ в голову с самого детства. Они не укладывались и в его собственные воспоминания, когда его прокляла Иная. Они слишком громко смеялись. Слишком открыто злились. Жили слишком свободно, но... все равно были вынуждены скрываться от подобных Седрику — от церковников. Они не прятались за личиной возвышенности, не рядились в тоги святости, не играли в благодетелей.

И в этой хаотичной, поистине неправильной и непонятной для Седрика жизни находилось что-то... пугающе подлинное.

Он чувствовал, как внутри колыхалось пламя сомнений и старых убеждений. Как прежнее железное «не должно быть так» борется с новым, возникшим совсем недавно фарфоровым «а вдруг именно так и должно быть?»

За окном кружил снег. День был тот самый. День, позволивший Седрику стать на год старше. Семнадцать лет.

День рождения, который уже никто не праздновал.

И все же оставался один человек, способный понять и принять Седрика. Лисандр. Тот самый дворянин, также нечаянно втянутый в эту историю, пустившийся в бега вместе с Иными и... сам являвшийся одним из них. Но он не походил на приспешников Падшей. Был... другим?

— Все сидишь здесь? — знакомый голос оборвал вереницу размышлений.

Седрик вздрогнул и выпрямился, до этого он сутулился, опершись подбородком о подоконник. Оглянулся: рядом стоял тот, о котором он только что думал. Лисандр. Во всей его внешности читалась аристократическая выправка. Подобно благородному тюльпану, он стоял напротив увядающего колокольчика, тщетно борющимся с унынием.

— Сижу, — буркнул Седрик. — Что мне еще остается? Не слишком-то мне они рады, да и понятно отчего. Да и... не хочется портить себе настроение в такой день.

— Такой день? — Лисандр присел на край кровати позади юноши.

Конечно, он не знал. Никто в этом «альянсе» не ведал, что значит для архивариуса эта дата. Седрику казалось, что все, кто когда-то помнил о торжественности этого зимнего дня, давно позабыли. Отчего становилось еще горестнее.

И только сейчас юнец поймал себя на том, что промолчал в ответ.

— Такой день, — его же словами промолвил он. — Он есть у каждого, просто мой... с каждым годом становится все безрадостнее и... чуже. В этот день я родился. И с каждым разом зима становится все уродливее.

Лисандр молчал. Даже когда Седрик повернулся к нему туловищем и пронзительно глядел в опешившее выражение лица юноши, ища в нем ответ. Тот сидел, и архивариус подумал, что сейчас, наверняка, обдумывает, что сказать. Так и случилось: спустя несколько мгновений Лисандр отвел взгляд и заговорил:

— Я не мастер поздравлять с днем рождения. Да и... негоже как-то — без подарка... — он поправил непослушную прядь каштановых волос. — Но, может, если ты поделишься, что этот день для тебя значит... станет легче? Мне тоже тяжко и одиноко вдали от дома. И пусть всегда я получал подарки, главным всегда было присутствие тех людей, которые понимают меня. Чего мне часто не хватало.

Седрик почувствовал, как брови сами собой сложились домиком, а в носу защипало. Лисандр и так был к нему приветлив, так еще и открылся?.. Он точно не такой, как остальные Иные. Другой, более... чуткий? Не испытывающий к нему ни пренебрежения, ни ненависти. И архивариус хотел ответить тем же.

— А знаешь... — тут Лисандр принялся расстегивать свой бордовый жилет. Архивариус остолбенел, ощутил, как глаза его округлились, а рот приоткрылся. Сняв жилет, дворянин сложил его и бережно уложил к себе на колени. — Его сшил мой отец, специально для меня. Это — все, что у меня осталось от дома. Он не всегда мог высказывать свои чувства словами — и лишь сейчас я это осознаю. Зато он говорил со мной подарками. Вся его любовь, доверие — в каждом стежке.

Он нежно провел пальцами по сшитому золотыми нитями узору, и на его лице засияли умиротворение и тоска.

— Я носил его долго. Он, пожалуй, самый скромный, пусть и с вышитым тюльпаном на кармане. Но он помогал мне... не терять себя. Помнить, ради чего я живу и... делаю теперь, — юноша повернулся к Седрику и, слегка смущаясь, с неуверенной улыбкой протянул ему сложенный жилет. — Думаю, теперь он нужнее тебе. И раз уж праздновать — так с обновкой.

Седрик не знал, что сказать. Словно ветром сдуло все слова. Вместо них он лишь кивнул и принял жилет: бережно, почти благоговейно, боясь невольно испортить или помять ткань. Стараясь скрыть неловкость, он принялся разглядывать каждый шов, каждый завиток золотой нити. Лисандр слукавил, пусть и ненамеренно — его жилет был отнюдь не простым и далеко не скромным. Он был прекрасен, создан специально для него... и теперь подарен Седрику.

— Спасибо... — выдохнул он, не отрывая взгляда от подарка.

В этот миг он чувствовал себя тем самым десятилетним мальчиком, не ждавшим дара от епископа — самого близкого тогда человека, не поскупившегося на драгоценную икону. Она, до сих пор хранящаяся не только среди вещей, но и в самом сердце. А сейчас... он сидел рядом с Лисандром, бережно держа в руках сложенный жилет, всматриваясь в причудливые узоры ручного шва.

Икона, мельхиоровый треликс, тягостное молчание архива — все это было. И миновало.

Но спустя столько лет он вспомнил, каков на вкус настоящий дар. Искренний, идущий от чистого сердца, а не из необходимости. Простой, но оттого и бесценный.

За окном все еще падал снег, но теперь в нем было нечто большее, чем промозглый мороз. Нечто, напоминающее о детстве. Ему даже показалось, что снегопад стал неуклюже осыпать землю, словно детским почерком.

Он всегда любил зиму, но впервые за долгое время ощутил, что за ней кроется не только холод и иней.

Возможно, что-то оживляющее.

Возможно... новое начало?