Апокриф о Безымянном

«Огонь – хороший слуга, но плохой хозяин.»

Флодренское изречение

— Всё-таки пришли...

Тишину разрезал не мелодичный женский голос, а рокочущий мужской. У Лисандра внутри все похолодело, почти замерзло — точно вода в студеную зимнюю ночь.

«Кто это?.. Где Эирлис? Это что — ловушка?!»

Казалось, юноша оказался в клетке: мысли, как испуганные птицы, теснились в голове, сбивая разум с толку. Любой импульс, даже стук сердца, оказался неповинен воле Лисандра.

Дом был древним и затхлым: пахло сыростью, водой и солью. Хотя в Торнвике пахло почти так же, здешние запахи не были просто неприятными. Они были въедливыми, склизкими, от них хотелось поскорее избавиться — смыть с кожи.

Нечто клубящееся внутри Лисандра волновало душу. Непонятная сила, исходящая от мужчины в тенях, заставила его снова собраться, отогнать панику. Будто между ними была связь. Но лорда не тянуло к незнакомцу — от него веяло отторжением.

— Кто вы, отвечайте?! — шагнув вперед, воскликнула Амелия. Незнакомец все еще скрывался во тьме, заваленной хламом.

— Дивное дело... чужаки ко мне без стука вваливаются, а потом, гляди, вопросы вольные задают. Добро пожаловать, что ли... — проговорил он томно, с хрипотцой. — Но я не серчаю. Пока.

Говор, да и акцент оказались... не флодренскими. Что-то северное, отчужденное, грубое, словно разбивающиеся о скалы волны моря. Холодные, почти что ледяные. Он... нортлендец?

— Сам бы не отказался узнать, кто вы такие, — продолжал незнакомец, шагнув навстречу прибывшим. Лисандр увидел, как Амелия отпрянула, а рука ее сжалась в кулак. — Ведь мне, признаться, толком и не успели разжевать, зачем пожаловали сюда... с ней.

Наконец мужчина показался из-за тени. Лисандр и так различал его высокую массивную фигуру, но теперь тот предстал во всей красе. На широкие плечи была наброшена мешковатая рубаха, сзади ниспадал серый плащ гладкой волной.

В его голосе, казавшемся Лисандру холодным и чужим, проступила горькая нотка. Наполненная болью и чем-то еще, что лорд пока не мог распознать.

«С ней? С Эирлис? Неужто он ее знает?»

— Где Эирлис? — До этого робко прятавшаяся за его спиной, Далия вдруг выступила вперед, выглянув из-за плеча. — И почему вы здесь?

— Она вас сама сюда и притащила. Это все, что мне ведомо. Или все, что сочли нужным мне сказать, — он пожал плечами. — А тут я потому, что это мой дом. И иного, как видишь, у меня не водится. А что до твоего вопроса... она внутри. Сидит себе.

Неожиданно раздались звонкие шаги по деревянным половицам. Вскоре в прихожей стоял не только незнакомец, но и сама Верховная.

Лисандр увидел, как Дарование Амелии утихло, как и ее переживание и напряжение. Сам он тоже выдохнул с облегчением. Но не знал, что и сказать: стоит ли что-либо спрашивать у Верховной в присутствии этого незнакомца?

— В-вы... вы все это время были здесь? — на самом деле он хотел спросить почему та не вышла к ним сразу, но приличия и выученный с малых лет этикет не позволили Лисандру произнести такую вольность.

Эирлис кивнула. Слишком коротко, даже резко, с напряжением. Некогда спокойная Верховная, как тихий снегопад в безмятежную ночь, сейчас казалась Лисандру взвинченной, кое-как совладающей с бурей эмоций внутри.

— Да, я была здесь, — спокойно произнесла она, осмотрев всех присутствующих кроме незнакомца. — Просто... не сочла необходимым выйти раньше.

Амелия, стоящая рядом с Лисандром, вновь напряглась. Настолько, что сжала кулаки до побеления костяшек — из сжатых пальцев начали вылетать маленькие искры. Она бросила яростный взгляд на Верховную, голос сорвался на полукрик:

— Мы вошли в указанный вами дом. Нас встретила не вы, а какой-то незнакомый мужчина, который не знал нас, но почему-то очень хорошо знает вас. Как это понимать?!

Амелия поглядела на незнакомца, после повернулась обратно к Верховной.

— Очень удобно. А мы должны оставаться в неведении, ходить за вами по пятам, беспрекословно слушаться, гадать да лишний раз не рыпаться?!

Лисандр то ли был ошеломлен словами и реакцией Дарованной, то ли восхищен. А может, все и сразу. Но одно он знал точно — она высказалась за него, так еще и добавив пару ласковых от себя.

Мужчина усмехнулся. Ухмылка еще сильнее исказила его шрам на заросшем щетиной лице. Глубокая отметина, будто след от когтя. Когда он слегка покачал головой, темные пряди волос выпали из низкого хвоста, обрамляя острые и грубые черты лица.

— Она, как всегда, все вывернет так, чтобы выйти сухой из воды. Видать, это с годами так и не изменилось в ней. До сих пор любит поступать по такому принципу.

— А ты, Си́верд, как всегда, говоришь вслух то, что мог бы оставить при себе.

Лисандр мысленно запомнил имя незнакомца. Но от этого у него вопросы не убавились, а наоборот — прибавились. И сейчас голова шла ходуном куда сильнее.

Далия, стоящая подле Лисандра, сделала шаг вперед к Верховной. Некогда тихий, дрожащий от волнения голос, стал четким и звонким. Подняв голову, она произнесла, то и дело посматривая на двух взрослых:

— Извините, но... если вы знали, что он будет здесь, то почему не сказали нам?

Глядящий в сторону Сиверд повернулся к Далии, и Лисандр заметил, как глаза мужчины мягко устремились на травницу. Взгляд был нежный, но при этом все еще тревожащий и чуждый. Такой же ледяной, как и голос, вид. Будто в радужках его глаз бушевало Хаутово море, но все еще сдерживающее свои резвые волны.

— Прости, девочка. Не хотел пугать вас. Просто... не знал, зачем вы тут. Как и без понятия, к чему ведет вас Эирлис. А теперь вот гляжу: совсем юные, сбитые с курса, с зоркими глазами, полными вопросов. Словно юнги на борту корабля: море еще не видавшие, но уже штормящие.

Он едва заметно улыбнулся, но как быстро улыбка появилась на его лице, так она и погасла. Сиверд опустил голову, и теперь он казался куда мрачнее.

Лисандр покосился на Верховную, смятенно поджимая губы:

— Мне казалось, что если кто-то и заслуживает знать — то мы. Хотя бы потому, что уже не в первый раз чуть ли не погибли. И еще раз подвергаться опасности... признаться, не хотелось бы.

В голове Лисандра пронеслись все те события, что он едва пережил: нападение Исполняющих в столичной заброшенной капелле, землетрясение у Смиренных вершин, так еще и погоня от стаи Инквизиторов этой ночью... Лорд поежился и вздрогнул так, что даже клацнул зубами.

— Не всегда необходимо говорить то, что знаешь, — холодно отчеканила Эирлис. — Даже если это связано с... такими же, как мы.

Сиверд прищурился, даже не глядя на женщину. Он горько усмехнулся, вновь покачав головой:

— Вот так ты нынче кличешь Дарованных, Эирлис? Все вокруг да около. Боишься произнести это слово? Где же вся твоя хваленая смелость, бравады? Даже тогда ты бы не стала так отзываться о наших. Да и перед кем — перед детьми, которых же сюда и притащила?

— «О наших»? Вы... Вы Дарованный?! — Амелия вздрогнула, с новой силой сжав кулаки. — Хватит говорить загадками! Говорите уже прямо, в чем дело!

Сиверд тяжело вздохнул, и в этом вздохе звучала подлинная усталость. Да такая, что самому Лисандру стало непомерно тяжко. Впервые за все время он почувствовал, как за весь путь натер мозоли на ногах, и как ступни тянули его вслед за собой к полу. Если бы сейчас лорд сделал еще пару шагов, то они бы тотчас обмякли, не позволив ему подняться обратно.

— Ага, девица. Дарованный. Как и ты, — судя по всему, и мужчина заметил искрящиеся всполохи, вылетающие из сжатых пальцев Амелии. — Только не с огнем в ладах... с водой. Совсем уж иная стезя. И пламени мне твоего не надо.

После этих слов Лисандр вздрогнул и не мог осознать услышанное. В ушах зазвенело, а сам он невольно вздрогнул всем телом. Неужто он встретил кого-то еще, помимо него, владеющего Дарованием Воды? Но как нортлендец может быть Дарованным? И сразу же вереница вопросов и возгласов подкатили к горлу, а смятение вместе с восторгом донеслись импульсами от макушки до кончиков пят. Но юноша успел их удержать.

— Вы тоже Дарованный Воды? — это единственный вопрос, который он сумел задать Сиверду.

— А вот себя показал и еще один Дарованный. А так и не скажешь, что тоже ковенский, — хозяин дома впервые добро ухмыльнулся. — Тихий, но с запалом в душе. Настоящий владелец магии воды...

Он замолчал на миг. Взгляд чуть померк.

— Видывал я уже такого. Давненько, однако. Очень похож на тебя... был.

И вновь улыбка сошла с его лица, будто ее и не было. Но Сиверд стушевался и, прокашлявшись, продолжил:

— Да. Дарованный Воды. Вот уж не думал, что когда-либо встречу кого-то себе подобного...

Лисандр хотел было возразить, что он не является «ковенским», но...

— А я не думал, что вы вообще хоть кто-то, — хрипло произнес Седрик, до этого молча стоя за спиной Лисандра. — Все это похоже на дурной фарс: незнакомец в доме, которого никто не ожидал увидеть, Верховная всего вашего «альянса» выходит из тени, все эти перепалки... а потом еще узнается, что вы, — он кивнул в сторону Сиверда, — к тому же еще и Иной. Что еще сегодня мы узнаем? Может, у кого-то еще помимо вас вскроется нечто интересное?

Он вышел вперед, и теперь Лисандр прятался за его плечом несмотря на то, что они с Седриком были почти что одного роста. Эирлис повернулась к архивариусу, а глаза ее сузились, но лицо все еще оставалось беспристрастным.

— Ирония — поистине тонкое искусство, Олдридж, — отчеканила она. — Не каждый способен умело им владеть и пользоваться.

— А вы, выходит, умеете пользоваться людьми, не рассказывая им ничего важного из того, что им следовало бы знать. Ладно уж я — ко мне доверия у вас мало: архивариус, в церкви работал, думаете, что нет шанса на искупление, — он показал пальцами кавычки, все еще смотря на Верховную. — Но они? Неужто они не заслужили знать это? Хотя бы то, что в этом доме находитесь не только вы?

Эирлис на этот раз промолчала, хоть и находилась в смятении и немом недовольстве. Держа руки на поясе, она принялась нервно потирать пальцы между собой, словно пытаясь согреться. Лисандр поймал себя на том, что, в свою очередь, выкручивает себе пальцы до хруста суставов.

Молчание повисло тонкой струной. Но Верховная прервала ее, тяжело вздохнув:

— Я понимаю, что вы злы. И вы вправе.

— Мы просто хотели знать это все раньше, до того как все это стало неожиданным, — не сумела удержаться Амелия, покосившись на Сиверда.

— Да, — Эирлис кивнула, поджав губы. — Я должна была предупредить. Но когда-то вы сможете понять, что иногда молчание — не равнодушие и неуважение, а необходимость.

Далия, сжав руки перед собой и все еще подрагивая подобно хрупкому цветочку, произнесла:

— Мы привыкли доверять вам. Не хочется, чтобы было наоборот...

Как бы то ни было, Лисандр разделял слова всех присутствующих здесь. Отчего коротко кивнул, но ничего не сказал более. Доверия к Верховной у него пусть оказалось немного, но все же оно присутствовало. И, как сказала травница, не хотелось его потерять.

— Вы многое пережили за это время, показали свою стойкость и смелость, — произнесла Эирлис, оглядев всех стоящих напротив нее с тенью грусти и гордости, именно так показалось Лисандру. — И я благодарна, что вы остаетесь рядом, помогаете несмотря ни на что добиться нашей цели любой ценой.

— О, только не об этом, — скрестивший руки на широкой груди Сиверд закатил глаза и фыркнул. — Цель, может, и велика. Не спорю. Только вот методы... не будешь ли со временем напоминать тех, кого ты сама клеймишь и желаешь свергнуть?

— Сиверд, — отчеканила она, не смотря на него.

Он чуть кашлянул, будто не желал слушать Эирлис. Повернулся к окну, где уже вовсю разыгралась темная, непроглядная ночь.

— Раз уж все всё тут выяснили... Пора что-нибудь приготовить. Встречать Йоль без подходящих ему яств негоже.

Точно, Йоль... то, ради чего они отправлялись сюда, на север. В голове Лисандра тут же вспыхнули слова Эирлис о том, что именно на Йоль принято гадать и узнавать свою последующую судьбу и события, что предстоит встретить на перепутьях жизни. Свыкнуться с чуждым говором Сиверда было лорду тяжко, но он всеми силами старался не обращать внимание на грубость тона и другие особенности речи, присущие нортлендцам.

— Ночь длинная, так что успеем подготовить стол и другие важные аспекты для празднования Йоля, — подхватила Эирлис.

— Это значит, что вы нам позволите остаться здесь? — робко уточнил Лисандр, смотря на Сиверда.

Сиверд, не сразу посмотрев на Лисандра, сдержанно кивнул:

— Уж раз буря занесла вас сюда, не бросать же мне вас обратно в шторм. Как говорится: коль на Йоль гость в дом просится — значит, ветер знает, куда гнать лодку.

— Что-то я нигде таких поговорок не слышала, — хмыкнула Амелия, скрестив руки на груди и пройдя вглубь дома.

— Ты не слыхала, а я вот сказал, — он беспристрастно пожал плечами. — Так что теперь говорится. У нас в Хаутпорте и не такое услыхать можно. Особенно, если скажут уверенно.

Лисандр опешил, когда услышал название гавани — Хаутпорт. Теперь многое в Сиверде, совсем неведомое лорду, объяснилось вмиг: глухой, чуть растянутый говор; резкие словечки, чуждые флодренскому слуху, но близкие — нортлендскому... Дворянин знал, что Хаутпорт — особое место во Флодрене. Колония Нортленда в прошлом, она десятилетиями пропитывалась северным укладом. Даже урожденные флодренцы, прожившие там несколько лет, начинали говорить и даже думать, как нортлендцы. И пусть земли были возвращены еще при Хауте Первом — прошло шесть с лишним десятков лет, а север все еще сквозил бурным потоком в лицах, словах и взглядах местных. Хаутпорт являлся не только портом — он был стыком между двумя совершенно разными мирами, так и не слившихся воедино окончательно. Теперь все встало на свои места: Сиверд — флодренец, проживший среди нортлендцев в морской гавани.

— Итак... кто за что берется? — пророкотал Сиверд, сбивая Лисандра из томных размышлений.

Голос его прозвучал громко, с надрывной, явной уверенностью — так, что даже половицы под ногами Лисандра могли задрожать. Дворянин поджал губы и решил промолчать: он не знал, за что принято браться — и уж тем более, что принято готовить на Йоль. Пусть и решительный настрой Сиверда очень вдохновил юношу.

— Я займусь глинтвейном, — откликнулась Амелия, устремляясь в сторону кухни. Метнувшись к столу, она зацепилась о плечо Лисандра. — А ты, тюльпанное благородство, не стой столбом. Помогать будешь.

Дворянин понял: она задела его нарочно. Он вздохнул, смотря на нее. Дарованная же продолжила:

— Ну, хотя бы подашь кружки.

Он неловко улыбнулся и неуверенно произнес:

— Я могу подать кружки... в этом я точно буду полезен. Если не разобью их, конечно.

— На меня даже не смотрите, я к плите не подходил и не подойду, — взметнул ладони Седрик, показательно покачав головой. — Я уж точно спалю что-то, если приближусь к ней. Может, даже этот дом.

Лисандр хмыкнул: теперь есть два претендента на то, чтобы сжечь все и вся.

— Тогда стой у двери и не мешай тем, кто действительно собирается готовить, — произнесла Далия, засучив рукава. — У меня осталось немного душицы, тимьяна и других трав. Могу приготовить рыбный пирог. Думаю, в Торнвике ее не отбавлять. Если вы не против рыбы, конечно... — она покосилась на Сиверда.

Тот улыбнулся, кивнув.

— Я не против — я за. Мука — в мешке у печи. Я тебя проведу.

Амелия огляделась через плечо на стоящего в проходе Лисандра.

— Ты идешь или нет? То, что сейчас зимнее солнцестояние не значит, что можно стоять и прохлаждаться!

— Иду я, иду...

***

Некогда молчаливый, изредка скрипучий дом обратился живым и гулким. Лисандр понял, что одним из исцеляющих отваров для обиталищ Дарованных является именно готовка. Когда Далия была занята тестом для пирога, а Сиверд — разделкой рыбы, лорд и Амелия стояли у плиты. Дарованная пыталась всеми силами ее поджечь, чтобы поставить кастрюлю для приготовления глинтвейна.

— Проклятье... — бранилась она, из раза в раз проваливая попытки чиркнуть спичкой. А если та и зажигалась, то Амелия отскакивала от вспыхнувших огоньков, и спичка за спичкой стремительно гасли.

— Что с тобой такое? — недоуменно спросил Лисандр, между делом отнимая у девушки коробок, в котором резво скрежетали маленькие огнива. — Вроде огнем владеешь, но даже маленькую спичку зажечь не можешь.

Амелия повернула голову в его сторону и посмотрела так укоризненно, что Лисандру стало не по себе. Будто он произнес одно из самых ужасных проклятий на всем цветущем свете. Захотелось провалиться сквозь землю, но сейчас единственным спасением для него могли оказаться щели между половиц — залезть под них, да поскорее. Лорд тут же стушевался и поднял руки в знак капитуляции:

— Точнее... давай помогу, — он достал одну спичку и чиркнул ей о шероховатую поверхность деревянного стола. С первого раза не удалось. Раз за разом искры ослепляли Лисандра, но только с четвертого раза огниво вспыхнуло ярким пламенем, и он смог зажечь плиту. — Вот и все... что там надо для глинтвейна?

До этого молчаливая Амелия, скрестив руки на груди, обернулась к столу. Молча взяла несколько апельсинов и яблок, вручив их Лисандру. Сама же направилась к полке, откуда достала два увесистых кувшина. В одном плескалось нечто темно-рубиновое, отдающее на свету насыщенным алым. В другом переливался прозрачный, янтарный напиток с легкой медовой ноткой.

— Нарезай апельсины и яблоки, — принялась руководить Амелия, между тем заливая в кастрюлю содержимое в емкостях. — Апельсины — кружочками, яблоки — дольками. Попробуй только перепутать.

В воздухе закружились вперемешку ароматы винограда и яблока — Лисандр понял, что в кувшинах были соки — один, должно быть, виноградный, другой яблочный. Он послушно занялся порученным — нарезал фрукты, как велела Амелия, стараясь не подвести. С ножом он, впрочем, до сих пор не сдружился: тот все норовил выскользнуть из пальцев, словно высказывал немой протест. Благо, что пальцы остались целы... пока что.

Разум лорда не покидала молчаливая, но довольно очевидная и пугающая реакция Дарованной на его слова об огне. Будто он действительно задел в ней нечто более ценное, больное, сокровенное.

— Ты... — начал он, пока Амелия стояла у кастрюли и нагревала содержимое. — Извини меня за эти слова. Я не думал, что тебя это так заденет. Ляпнул, не подумав, а ты...

— Хватит, — отрезала она, не смотря на Лисандра. — Не в тебе проблема, а во мне...

Амелия, по мнению Лисандра, должна была продолжить разговор, но вместо этого затихла, словно заставила саму себя замолчать. Вместо этого она снова склонилась над кастрюлей и принялась ворошиться в ней деревянной ложкой. Соки начали постепенно нагреваться, а небольшие и полупрозрачные клубы пара поднимались вверх.

— Когда начнет кипеть — убавь. Глинтвейн не должен закипать, только греться, понял?

— Понял, — кивнул Лисандр и встал на место Амелии, пристально следя за напитком, словно играя с ним в гляделки.

Пока Дарованная находилась у стола позади Лисандра, она вздохнула и пробормотала невнятно, слегка уловимо:

— Горячее не всегда значит... живое.

Юноша нахмурился, но продолжил посматривать за глинтвейном. Вскоре, Амелия вновь подошла к нему, держа в обеих руках различные травы и приправы.

— Добавь немного корицы, — приказала она Лисандру, наблюдая за его руками. Тот послушно закинул в кастрюлю пряность. — И немного гвоздики. Бадьян я сама добавлю, а то еще переборщишь...

Она говорила четко, грубо, отчеканивая каждое слово. Будто пыталась отвлечься от того, что Лисандр, вероятно, задел внутри нее; от того, что она сама не захотела упоминать и рассказывать. Юноша добавил палочку корицы, две гвоздики. Отойдя от плиты, Дарованная закинула еще немного гвоздики и одну звездочку бадьяна. Не успели пряности достичь соков, так воздух наполнился душистым, довольно специфичным, но очень приятным ароматом.

Вернувшись обратно к нарезке фруктов, Лисандр как можно крепче схватил нож и продолжил нарезать яблоки дольками.

— А почему именно глинтвейн? — повернулся он к ней, все еще нарезая фрукты.

— Самый хороший и надежный напиток в такую ночь: создает уют, успокаивает и... согревает изнутри, — последнее качество она произнесла с сомнением и запинкой.

«Что-то опять не так», — думалось Лисандру.

— Да и он мне самой нравится, — продолжала Амелия. — Каждый Йоль у нас в Ковене начинается одинаково — с приготовления глинтвейна. Это уже дело привычки, на самом деле. Для меня — некий ритуал. К тому же, делается легко. А когда я увлечена готовкой, лишние мысли не лезут в голову.

Она, уперев руку в бок, другой помешала напиток в кастрюле, глубоко вдыхая аромат.

— Кардамона и муската, совсем немного, — когда Лисандр отложил нож в сторону, чтобы засыпать пряности в глинтвейн, Амелия уточнила: — Я сама.

Юноша молча вернулся к фруктам, но теперь резал их куда медленнее и осторожнее, чем минуту назад. Острым, как лезвие ножа, взглядом он следил за Амелией и ее действиями, ибо мысли в голове о Дарованной жужжали пуще пчелиного роя.

«Почему-то к Амелии эти лишние мысли не лезут в голову, чем я-то отличился?» — думал он, невольно насупившись и сильнее надавив на апельсин: он тут же брызнул сладким соком на лезвие ножа и дощечку.

Несмотря на задание, Лисандр старался уловить какие-то признаки нервозности в действиях девушки. Но та оставалась беспристрастной, до боли спокойной. Однако боковым зрением он увидел ее подавленный взгляд, очень мутный и усталый. Немудрено — за весь путь все вымотались, вот только... Будто не та усталость плескалась у нее в глазах.

— Ты там долго? Давно уже надо было бросить в кастрюлю фрукты, а ты все мешкаешься, — она рывком подошла к Лисандру и погрузила в бордовую, ароматную смесь фрукты. Юноша почувствовал осязаемый укол вины, но продолжил молча стоять, не найдя, что ответить бунтарке.

Наклонившись над кастрюлей, Амелия снова повела ложкой, будто закручивала внутри воронку. И теперь в кастрюле закрутился настоящий водоворот: апельсины, яблоки, множество пряностей крутились в багровом вареве, впитывая душистый аромат специй и фруктов. Глинтвейн постепенно начал темнеть, насыщаться, а воздух возле плиты и двух Дарованных — тяжелеть.

— Смотри, не кипяти, — пробормотала она.

— Он почти готов, верно?

— Ему еще нужно будет настояться.

Лисандр вернулся к ножу: на разделочной доске остались дольки яблока и апельсина. К своему собственному удивлению, он ловким движением руки одну — самую сочную — закинул себе в рот и с блаженством прожевал ее. Остальные юноша решил оставить про запас: вдруг еще понадобится для глинтвейна. Хотя, если бы он оказался честным с собой до конца, съел бы все без укора совести. Особенно с таким урчащим животом.

Кухня наполнилась мягким светом, приглушенным паром и ароматом пряностей. Было тепло — от зажженных к тому времени Эирлис свечами и горячим напитком, но по спине Лисандра все равно пробежал холодок. Оглянувшись, он не увидел ни одного приоткрытого оконца, ни двери. Будто он испытал его от очередной пробежавшей мысли в голове. И она оказалась действительно леденящей разум.

Он обернулся:

— Так что... что ты хотела сказать? — рискнул он. Интерес заглушил все рамки приличия и выученных параграфов из энциклопедий.

Амелия ответила не сразу. В этот раз она и рукой не дрогнула, не замерла, как в прошлые разы. Лишь повела ложкой по поверхности напитка, и тот закружился, легко повинуясь ее движениям, словно она управляла Дарованием.

— Когда они... — начала она, и ее голос тут же охрип. Попытавшись задержать дыхание и вздохнуть полной грудью, Амелия продолжила: — Исполняющие... нашли Ковен, нас и... и Турмалин, — она стиснула пальцами рукоять ложки, снова запнувшись. — Моя мама не умела сдаваться. Никогда. Даже если приходилось смотреть в глаза смерти. Ради Ковена, ради... меня.

Глинтвейн начал булькать, яро кипеть, словно кричал о помощи, но Амелия не обращала на это внимание. Лисандр же не мог пошевелиться: боялся спугнуть девушку.

— Она знала, что у меня — как и у нее — появится Дарование. Что оно у меня в крови — это было доподлинно известно. Но... — она сглотнула ком в горле. — Оно проявилось поздно. Слишком поздно.

Ее глаза стали стеклышками: тусклыми, бледными, не отражающими яркие блики. Сердце Лисандра защемило.

— Тогда я увидела огонь. Ярый, беспощадный, несущий смерть, а не спасение. Я до сих пор помню тот запах. Волос, кожи, гари... Тогда не только из-за Исполняющих и их зарева лес загорелся. Но и из-за меня.

Она закашлялась, схватившись сначала за горло, после — за грудь.

— Дарование вспыхнуло во мне резко, будто подожгли спирт. Они сожгли маму на глазах ее дочери. Но они сожгли не только ее, но и меня. Огонь разодрал меня изнутри, словно желал сжечь все дотла. Как если бы все, что во мне было — сожгли одним махом. Жить с этим не сложно: привыкаешь, — она обернулась к кухонному столу, на котором мирно лежал коробок спичек. — А вот глядеть в пламя... все еще как в глаза Исполняющим.

Теперь Лисандр осознал, почему при нападении Исполняющих тогда, в лесу, она так испугалась факелов. И сейчас он чувствовал непомерную горечь утраты и боли, но отчего-то был уверен в том, что это меньшая часть из того, что испытывала Амелия изо дня в день, из года в год.

— И пусть Арнита́с благословил меня Дарованием Огня, но... бог огня все равно ранил меня. Но оттого и приспособил к суровой жизни. За это я ему благодарна и поэтому верю в него также, как в Единую.

Он не сразу понял, как дышать, как вообще думать после такого откровения Амелии. В груди противно и режуще заболело, отчего Лисандр оперся о столешницу. Невысказанные слова застряли где-то в горле, которые он не мог ни высказать, ни подавить. Он хотел сказать, что сожалеет. Хотел извиниться от всего сердца. Что это ужасно. Что она невероятно сильная. Но все это казалось сейчас таким притворным, пустым, ненастоящим по сравнению с тем, что она ему открыла. Открыла самое сокровенное, искреннее, сокрытое под тысячами замков и печатей.

Юноша просто подошел к ней ближе. Убавил огонь, отчего глинтвейн перестал кипеть и успокоился. Чуть подумав, взял ее руку своей и накрыл второй. И сейчас это оказалось куда искреннее, чем какие-либо слова.

— Я... — он запнулся. А после на выдохе решился договорить: — Спасибо, что рассказала.

Он тоже оглянулся на коробок спичек — прямо как Амелия, — и на полыхающий под кастрюлей огонь.

— И... если огонь вновь станет невыносимым, приносящим боль — я помогу. Не чтобы зажечь его или потушить. Просто... быть рядом.

Он все еще держал ее руку. И все еще стоял рядом, смотря на ее погасшее, усталое лицо. Но впервые он почувствовал в ней не полыхающее яростное пламя, готовое сжечь все вокруг. А тепло. Согревающее, дарящее уют и... жизнь.

Спустя мгновение, Амелия откашлялась и поправила передние пряди волос, убрав их за уши. Оглянулась в сторону глинтвейна — тот не кипел, лишь согревался под пламенем плиты. Она довольно кивнула и улыбнулась.

— Молодец, следил.

Дарованная похлопала по плечу юноши. Вновь поглядела на напиток.

— Готов.

Потушив пламя над плитой, сняла кастрюлю, поставив ту на деревянную подставку. Все двигалось размеренно, спокойно, словно с каждой минутой приближаясь к чему-то церемониальному, торжественному. Амелия поднесла ложку, наполненную глинтвейном, к губам; попробовала. Задумалась.

— Немного крепче, чем в прошлом году, — пробормотала она. — Либо это я расчувствовалась.

Она наконец-то позволила себе слабую улыбку. Лисандр усмехнулся вслед за ней:

— Либо же в этом году апельсины горчат.

— Принеси-ка кружки: ты обещал, что донесешь их в целости и сохранности.

Пока дворянин отправился за ними, Амелия продолжала говорить наставления и обучать Лисандра, будто отныне его главная и основная цель в жизни — готовить глинтвейн:

— Наливать надо осторожно, через сито.

Лисандр кое-как нашел хорошие глубокие кружки — он удивился, что в доме Сиверда было вообще хоть что-то приемлемое для готовки — и двинулся к Амелии. К тому времени она уже была готова разливать напиток по стаканам. Когда Дарованная начала наливать глинтвейн, то в воздухе с новой силой вспыхнул пряный, душистый аромат.

— М-м-м... пахнет действительно как праздник... — блаженно произнес на выдохе Лисандр. — Очень вкусно...

— Именно, — кивнула Амелия, не поднимая глаз на юношу. — Как говорится: Йоль без глинтвейна — как ночь без света.

— Это существующая поговорка у вас? Интересная...

— Конечно, самая что ни на есть настоящая. Я тебе что, этот... Сиверд? На ходу выдумывать.

— Тише ты!.. — он нарочито обернулся, надеясь, что хозяин дома не услышал слова Амелии. — Лучше пошли отнесем глинтвейн.

К тому времени девушка наполнила напитком последнюю кружку.

— Не «отнесем», а «отнесешь». Теперь ты ответственный за глинтвейн.

— Пирог готов! — Лисандр аж подпрыгнул, когда услышал голос Далии. Он вновь обернулся: травница стояла в проходе, вытирая руки о фартук: тот к тому времени стал немного запачканным. — Осталось только рыбу вытащить.

— Уже идем, — отозвалась Амелия, поставив все наполненные глинтвейном кружки напротив Лисандра. — Давай, неси.

Когда юноша вышел из кухни, в коридоре и гостиной аппетитно пахло — настолько, что живот у Лисандра заурчал с удвоенной силой. Тот невольно облизнул губы, крепко стиснув в руках кружки с налитым в них глинтвейном. Когда он зашел внутрь просторной комнаты, большой обеденный стол оказался накрыт слегка выцветшей белой скатертью с характерными, причудливыми красными узорами и вышитыми цветами по краям. Атмосфера царила торжественная, такая, которую Лисандр чувствовал очень давно, но никак не мог вспомнить, когда именно.

Комната уже была украшена, пусть и не скромно: еловые ветки, гирлянды из хвои, множество к тому времени зажженных свечей различных цветов уже стояли по всей гостиной, но Лисандру больше всего приглянулись красные и золотистые. В воздухе витал приятный аромат можжевельника, что смешивался с запахом приготовленных блюд.

Поставив на накрытый стол пару кружек с глинтвейном, взгляд юноши зацепился за несколько свечей. Четыре стояли, вырисовывая ромб, а пятая — чуть выше, чем все остальные, — по центру стола и внутри фигуры являлась главной в этой композиции. Лисандр пока не стал высказывать свое любопытство вслух — продолжил расставлять стаканы с пряным напитком по столу.

Оглядывая дом, взгляд также зацепился за еловый венок на входной двери: тот был украшен красными лентами, двумя колокольчиками и листьями омелы. А возле окна, среди грандиозной благодати сидел Седрик — тихо, мирно, просто смотря на падающий снег за окном. Будто он гипнотизировал архивариуса, желал позвать его вслед за собой в танец зимы, но тот все равно прильнул к подоконнику и молча разглядывал ни узорчатую скатерть, ни яства, приготовленные другими участниками торжества, ни украшения, расставленные по обители. Лисандру захотелось подойти к нему, узнать, в чем дело, однако он не успел. Из кухни донесся знакомый голос:

— Лисандр! Давай быстрее неси оставшиеся, только не разлей — и сам с ног не свались!

Юноша чуть улыбнулся: он к тому времени уже отнес львиную долю кружек, оставалось лишь несколько. Вслед за ним, когда он относил последние две, из кухни выходила Далия с прикрытым тканью пирогом. Но даже из-под нее доносился душистый, ароматный запах рыбы. Она бережно, почти ласково поставила его на середину стола. Лисандр заметил еще одну деталь: по углам столешницы стояли еще четыре свечи. В итоге юноша насчитал девять. Но пока не понимал, что они символизировали.

К тому времени подготовка к торжественному ужину подошла к концу. Глаза юноши разбегались по всем яствам, но особенно он сверлил взглядом рыбный пирог и запеченную красную рыбу. Ну, и глинтвейн, который он старательно готовил вместе с Амелией.

Когда каждый занял свое место, воцарилась тишина. Но ее из раза в раз нарушал треск фитиля, которого так яростно пожирал огонь. Лисандр, находясь возле Амелии, наблюдал за всеми, кто сидел за столом. Где-то в глубине души начало теплиться предвкушение вместе с нарастающей тревогой, отчего юноша никак не мог найти себе места. Он не знал, когда Эирлис — что была во главе стола — встанет и начнет свою речь, как было на Самайн; когда начнется долгожданная трапеза, что так сильно жаждал урчащий живот; когда хоть кто-то наконец нарушит тишину помимо кричащего о помощи фитиля свечей.

Главная свеча — белоснежная, высокая, самая большая по сравнению с остальными, — в один момент издала громкий треск. Искры от пламени, танцующего вокруг нити, взметнулись ввысь, исчезнув вмиг. Тогда Эирлис наконец-то встала, а вслед за ней — все остальные.

— Сейчас мы празднуем тот праздник, без которого бы не существовало Арнитаса, бога огня. Тогда его воссоздала Матерь всего цветущего в этом мире — Линнея. Мы празднуем Йоль, что дарит свет, тепло и все живое. И я благодарна всем присутствующим здесь, что вы разделяете данное празднество.

От ее слов, как тогда, во время речи на Самайн, у Лисандра побежала россыпь мурашек. Он поежился, будто от холода, но все равно продолжил слушать. Верховная стояла, оглядывая всех сидящих, а после взглянула на пять свечей в центре стола. Их пламя отразилось яркими, оранжевыми бликами в ее светлых глазах.

— Четыре свечи — не просто украшение йольского праздничного стола. Это дань уважения не только нашим предкам, но и о тем божествам, в которых они свято верили. И которые, по их преданиям, благословили Дарованных своими стихиями, — она повела рукой круг, указывая на светочи. — Четыре свечи — четыре стихии: огонь, вода, воздух и земля. Мы чтим Арнитаса, что даровал тепло. Мы помним Брига́нтию, что хранит воду. Мы благодарим Эйло́са, что уносит с ветром все беды и невзгоды. Мы почитаем Тале́вис, что дает земле силы воссоздать новое.

Лисандр сумел перевести взгляд с Эирлис на свечи. Те будто стали гореть ярче, сильнее, яростнее — либо ему просто показалось.

— А пятая, центральная свеча — это Линнея. Матерь всех богов и нас, Дарованных. Та, что указала нашим предкам истинный путь, помогла понять предназначение и истинную цель. Та, что благословляет на каждое свершение, на каждый поступок и подвиг. Та, что дарует жизнь, а не господство. Мы зажигаем их не ради света. Ради памяти о том, кем мы являемся. Ради памяти о тех, кого потеряли. И ради того, чтобы — вопреки всему — встретить новый виток жизни.

Она вновь обвела взглядом всех, но задержала его на Лисандре. Ее взор оказался сродни свежему воздуху, морозному и освежающему. Ему на мгновение показалось, что повеяло зимним дуновением ветра, будто с улицы. Покосившись на входную дверь, лорд увидел, что та закрыта.

— Желательно живыми, — завершила Верховная, склонив голову в благодарность тем, кто слушал ее. — Да будет так.

И на мгновение в гостиной не было ни единого звука. Лишь тихое потрескивание фитилей, как и было в начале. Но после молчание оборвалось — резко, с первым стуком приборов об посуду.

Трапеза наконец-то началась, и Лисандр сразу же принялся ужинать вслед за остальными. Овощной суп, приготовленный умелой рукой Далии, пришелся по душе: густой, пряный, в котором не было ни сельдерея, ни разваренного лука, пусть и с небольшой горчинкой добавленной календулы. Он ел молча, стараясь не показывать, насколько нуждался в полноценном приеме пищи. Внутри все, казалось, начинало оттаивать от длительного мороза. В голове вспыхнули воспоминания, как ему после прогулки по саду в морозный, промозглый день, приносили горячее. И, как думалось сейчас Лисандру, эти отрывки из его памяти сейчас были самыми уютными и близкими. Отчего суп стал еще слаще — несмотря на сладость моркови и репы — и теплее.

Впервые за долгое время, несмотря на все приключения и ужасающие события, он почувствовал себя будто дома. И от этого чувства сердце окончательно растаяло, а на лице возникла улыбка.

Наслаждение заполонило нутро и душу Лисандра тогда, когда он сделал первый глоток приготовленного им с Амелией глинтвейна. Пряный, слегка обжигающий горло вкус напитка оказался приятным, с необычным послевкусием, которое оставалось во рту продолжительное время. Отчего-то он был настолько аппетитным, что юноша почти сразу выпил его до дна. Быть может, когда готовишь что-то сам, оно мгновенно обращается самым вкусным яством или питьем? Судя по всему, именно так. На секунду он задумался, что давно не чувствовал себя настолько живым.

Живым...

Одно-единственное слово заставило его вспомнить все те моменты, когда он находился между жизнью и смертью. И тогда в памяти всплыло — точно капля, упавшая на гладь воды — мгновение, когда Лисандр оказался на смертном одре. Точно цепная реакция: Смиренные вершины, сначала один упавший с их склонов камешек, потом второй, после — третий... Перед глазами предстал обвал. Могущественный, разрушающий, уничтожающий все на своем пути. И когда с гладких склонов прямо на Лисандра устремлялся огромный валун...

Сознание замутило, как и воспоминания. Все, что сейчас мог вспомнить лорд, так это то, как он сотворил ледяную глыбу, а после погрузился во мрак.

Тогда он мог погибнуть. Мог распрощаться с жизнью в свои пятнадцать лет. Мог не узреть воочию то, как его имя узнает сначала один флодренец, после — второй, а потом — весь Флодрен. Он все еще желал стать тем, кого знают, кто вписан в летописные хроники королевства; не являться безымянным, но при этом сохранить безопасность для отца. Ведь если Церковь узнала бы, кем на самом деле является сын почитаемого во Флодрене герцога Хангерфорда — не сносить тогда б тому головы. Отчего приходилось молчать, никому не говорить о себе. Лишь имя.

Но сейчас его волновало одно: как он смог выжить? Если бы не Амелия, не Далия... то что бы случилось? Как умирают Дарованные?

— Верховная... — робко произнес он. — Прошу прощения за вопрос, но... если Дарованный умирает... Дарование остается с ним или угасает? Как происходит смерть?

Никто не ожидал такого вопроса от Лисандра. Амелия подавилась, увлеченно поедая кусок рыбного пирога; Далия выронила из руки вилку, а вот Эирлис... Она отреагировала спокойно, но в ее глазах бушевало нечто... чуждое, будто понимала, о чем пойдет последующий разговор с дворянином. Он же не мог уловить, что именно хранилось в ее взгляде, ибо был направлен не на Лисандра, а на свечи, стоящие посредине стола. Лишь спустя полминуты она, с тяжелым вздохом, произнесла:

— Дарование... не живет само по себе. Оно — не предмет, который можно заполучить и отобрать, передать или вернуть. Не огонь, чтобы зажечь вновь, когда тот угас. Оно — то, что живет параллельно с человеком, Дарованным. В крови. В душе. В его памяти, желаниях, боли, любви. Оно растет вместе с ним... и с ним же умирает. У него нет шанса остаться после смерти Дарованного. Оно угасает вместе с ним.

Голос Верховной был тихим, нежным, но при этом дрожащим. Словно она пока говорила, видела перед собой нечто, что заставляло ее нутро дрожать, волноваться. Не могла найти себе место. Спокойствие в ее случае сейчас не было равнодушием — чем-то более осмысленным, вынужденным самообладанием. Отчего Лисандр заволновался, между тем стараясь понять и осмыслить слова Эирлис.

— Но... бывают исключения, — и на этих словах Лисандр вздрогнул, стиснув пальцами ложку. — Когда душа не уходит полностью. Когда тело вновь оживает. Когда нечто удерживает уже почившего на нашем свете, не дает уйти во Флодем или... в другое место. Тогда тело... может встать. Открыть глаза. Даже заговорить.

Эирлис наконец-то взглянула на Лисандра: тот уловил в отражении ее глаз горящие свечи. Особенно ту, центральную. Белую. Воплощение Единой.

— Таких называют лиме́нумами. Они, несмотря на свое изначальное происхождение, не могут владеть магией, ибо она угасла вместе с душой. Но они могут чувствовать ее. Неосознанно, как некий импульс где-то внутри. Как хищники могут учуять запах крови. Лименумы живут, но... не как все остальные. Они не молодеют, не взрослеют. Остаются в том возрасте, в котором умерли. И чем дольше они остаются на нашем свете, тем меньше остается в них человеческого — того, что было у них при жизни.

Наступила тишина. Поистине гробовая. Никто не смел произнести и слова — даже сам Лисандр, задавший вопрос, который озадачил всех. Невольно оглядев сидящих за столом, взгляд зацепился за Седрика: тот погрузился в размышления, глубоко насупившись и нахмурив брови. Эирлис слегка прищурилась.

— Это настоящая редкость, Лисандр. Таких свет видывал единицы. Но для каждого из них — это боль. И для тех, кто встречался с ними вживую... — на этом моменте ее голос дрогнул. Она запнулась, а после, прокашлявшись, продолжила. — И для тех, кто помнит об этом.

Эирлис замолчала. Слова не могли усвоиться в голове, а еда теперь стала совсем не аппетитной. Несмотря на отчаянные попытки проглотить хотя бы один кусок рыбного пирога или ложку супа, Лисандр не мог больше есть. Впрочем, как и думать. Лишь свечи, точно осознавая происходящее и смысл слов Верховной, стали мерцать тусклее, медленнее, норовя потухнуть. Дворянин не отводил взгляда от тарелки с оставшимся куском пирога, когда как Амелия стискивала в руке ложку, а Седрик бросил взгляд на Верховную, но промолчал.

И только Далия, собравшись с духом, тихо произнесла:

— Нам стоит... вспомнить, ради чего мы собрались.

Голос ее был мягким, словно извиняющимся, но в нем сквозила осязаемая решительность и упорство.

— Сегодня Йоль. И, думаю, если мы уже зажгли свечи, то нельзя отрекаться от самого важного.

— Ты права, — кивнула Эирлис. — В Йоль мы не только вспоминаем прошлое, но и смотрим за завесу будущего. Чаша с водой уже подготовлена. Свечи — для каждого имеются. Все, что остается — смотреть. И, несмотря на любой исход, не бояться...

— Вы о чем? — робко уточнил Лисандр, слегка подавшись вперед и вытянув шею, чтобы посмотреть на Верховную.

— О том самом гадании, о котором я тебе говорила тогда, — юноша сразу вспомнил, о каком моменте шла речь; он кивнул. — Объясним сразу по ходу дела.

Амелия, немного отпрянув от стола, положила на тарелку приборы и на выдохе произнесла:

— Да начнется час гадания, — но тон ее был скорее нейтральным, нежели испуганным или предвкушающим.

***

Как сказала Амелия, начался час гадания. Эирлис отошла в другой край комнаты, откуда достала большую керамическую чашу. Лисандр вытянул шею и увидел, что та уже наполнена водой. Кристально-чистой, прозрачной, отражающей задорно скачущие блики. Помимо прочего света, в ней отразился огонь свечей. Развернувшись, Верховная сказала:

— Сколько себя помню, это гадание было с нами с давних времен. Шло бок-о-бок, как и все праздники. Смысл в нем прост: вода — память, огонь — воля. Смотрите, как отражается свеча в воде. Ровно и ясно — такой же будет ваша дорога в будущем. Дрожит — значит, дорога будет извилистой, с трудностями, множество перемен придется встретить на ней. А вот если отражение вовсе гаснет...

Эирлис на секунду замолчала, но тут же продолжила:

— Тогда это знак. Не всегда однозначный, не всегда сулящий ужасные события. Но всегда — предупреждение, что надо быть начеку.

Все снова замолчали. Лисандр невольно подумал, что молчание в этот день куда мучительнее и звонче, чем в остальные. Будто во время тишины в его голове свистел зимний, студеный ветер, пытаясь прогнать возможные мысли.

— Что ж, начнем, — Эирлис взяла одну из свечей и протянула ее Амелии. — Ты первая.

Выйдя вперед, Дарованная держала свечу в ладонях. Та уже была зажженной, отчего задействовать Дарование было не нужно. Медленно опустившись к чаше, Амелия опустила свечу в воду дрожащими руками. Поставила свечу на край, дала ей отплыть в центр чаши. Лисандр слегка отошел вбок, чтобы разглядеть отражение в водной глади. Огонек отразился — ярко, почти ослепляюще, словно светоч в непроглядной тьме. Подобно свету маяка среди темного, распростертого океана.

— Дрожит, — дополнила Амелия. — Впрочем, как и всегда. Неудивительно.

Вытащив свечу из воды, она поставила ее на стол и быстро отошла в сторону. Сев на ближайший стул, Амелия скрестила руки на груди, гордо задрав подбородок. Лисандр видел, что она как можно сильнее старалась держать лицо, не хмуриться и не поджимать губы, но получалось у нее не совсем хорошо. Сделать вид, что ее это совсем не волнует, также не удалось.

Следующей подошла Далия. Мягко, словно нежный, только-только раскрывшийся бутон цветка, она подхватила горящую свечку и также бережно дала ей отплыть. Вгляделась в огонек, а Лисандр вытянул шею куда сильнее, чем в прошлый раз. Ему показалось, что еще немного — и он себе ее либо сломает, либо свернет. Отражение пламени в воде было ровным, но слегка помутневшим, неясным.

— Не дрожит, остается... — прошептала травница. — Даже... странно.

Она улыбнулась, но как-то застенчиво, озадаченно. То ли она не заметила мутное отражение, то ли не придала ему значения. Либо же увидела и поэтому смутилась — Лисандр так и не сумел понять. Вернулась на свое место она также молчаливо и сдержанно, обняв себя за плечи.

Когда настала очередь Седрика, он решительно помотал головой, скрестив руки на груди.

— Все это глупости. Отражение — это просто вода, это просто огонь.

Но никто ничего не сказал. Даже Лисандр оставался молчаливым, будто язык проглотил. Амелия же, все-таки, кивнула в сторону чаши:

— Что, венценосец* струсил?

— Я не... — он осекся. Тяжело вздохнул. Посмотрел на Лисандра.

Тот просто глядел на него, никак не давил. Тихо, спокойно. Не хотел заставлять Седрика что-либо делать против его воли. Но интерес внутри подогревался, поджигал огонь любопытства. И все же Лисандр старался оставаться спокойным. Быть для Седрика другом, а не врагом.

И все же архивариус подошел к столу, аккуратно взял в руки свечу. Подходя к чаше, он слегка приподнял голову и прикрыл глаза, будто мысленно молился или что-то просил. Позволил свече прикоснуться к водной глади. Лисандр встал возле него, в этот раз не вытягивая шею, чтобы посмотреть на мерцающее пламя в воде. Пламя сначала задрожало — встревоженно, взвинченно: Седрик успел вздрогнуть, но после... оно стало спокойным. Лишь слегка фитиль потрескивал от нападок огня, но отражение оставалось статичным. Юнец выдохнул.

Однако ничего не сказал. Просто отошел в сторону. И теперь настала очередь Лисандра.

Внутри него, казалось, бушевал ураган. Судорожно плескалась вода, затрагивало его самые сокровенные и нежные струны души. Пламя души разгоралось яростно, встревоженно. А ноги не могли подойти к столу и тем более — к чаше, будто приросли к земле. Но он все же решился: взял волю в кулак и схватил свечу.

Все взгляды были обращены только на него. Он невольно почувствовал, как глинтвейн внутри него, некогда обжигающий и согревающий, стал холодным. Как мгновение назад сухие пальцы стали влажными и скользкими. Юноша больше всего на свете боялся уронить свечу. Показалось, что она стала тяжелее всякого груза: неподъемная, непосильная, точно свинцом налитая.

Когда наконец подошел к чаше, он сначала посмотрел на свое отражение. Ровное, гладкое, повторяющее все его движения... и дрожь. Как его зеленые глаза часто моргали, как куцая челка каштановых волос падала на лицо, как сильно дрожали его руки и губы. Но он все-таки положил свечу на воду. Наклонился. Всмотрелся...

И увидел, как на мгновение вспыхнувший в зеркальной воде огонек исчез. Пламя осталось бушевать вокруг фитиля. Но в воде — пусто.

«Что?.. Но почему? Почему у всех все нормально, а у меня... пропало?» — сердце Лисандра заколотилось еще сильнее.

Это знак? Но какой? Что будет с ним... дальше?

Примечания:
*Венценосец — в рамках вселенной «Апокрифа о Безымянном» термин, обозначающий кроткого, покорного учению ильфа человека, всецело преданного Церкви.