Апокриф о Безымянном

«Корабль, забывший свой берег, никогда не найдет гавань.»
Хаутпортская пословица

Утро началось лишь с одной фразы. Хлесткой, застрявшей в голове занозой. Не дающей покоя, бьющей гулким колоколом в виски.

Он должен извиниться. Даже если его не захотят слушать. Даже если не простят.

Он должен. Иного не дано.

«Говорят, осознать свою вину — значит пройти половину пути к искуплению. Но так ли это? — размышлял Лисандр. — Вот и проверим.»

Мама бы одобрила такой поступок... наверное.

Мысли о ней за эти сутки посещали Лисандра чаще, чем за всю сознательную жизнь. Дарованная. Член Ковена. Одна из сильнейших. А он — ее сын.

Теперь он хотел стать, как она: могущественным, честным, справедливым... Чтобы в его крови бушевала смелость, чтобы имя его матери звучало в нем самом.

И первый шаг — примирение с Сивердом. Иначе никак. Он натворил дел, устроил бушующий водоворот между собой и наставником, который следовало утихомирить.

В этот раз Лисандр встал раньше остальных. Выйдя из своей комнаты, надеясь найти Сиверда — тот, по наблюдениям юноши, просыпался спозаранку, — но наставника нигде не было. Рассвет вовсю полыхал на горизонте, освещая снежные сугробы и тусклые городские дома. Зимнее утро просыпалось следом за жителями после морозной ночи, и юноша мог не тревожиться: он успевал.

До восхода из домов боялись выходить. Что уж говорить — никто и не норовил очутиться за пределами очага. Всему виной указ Ведающего Инквизитора, дошедший до северного города: комендантский час по всему Флодрену, от заката до рассвета. Лисандру не помнилось, чтобы когда-либо доходило до таких мер. Впрочем, себе он не доверял — в четырех стенах поместья приказы и законы его не касались, а значит, и вспоминать было нечего.

Даже незримо, тень Ведающего ложилась на каждый дом, угол и закоулок. Никто не мог ускользнуть от его стражи. Но когда яркое светило вставало над морем и городом, указ терял силу.

И когда рассвет вовсю залил небо ослепляющим сиянием лучей, Лисандр двинулся к выходу.

Облачившись в одежду попроще и непригляднее, он накинул мех и прикрыл лицо. В очаге Сиверда не было — значит, он где-то неподалеку.

Если Сиверд и был где-то рядом, то точно там, где слышно море. Где волны бьют о скалы и бушует прилив. Но не в городе, где по ушам бьет нескончаемый людской гул.

Улицы Торнвика еще пытались очнуться от ночных грез, влиться в утреннюю колею. Казалось, густой туман висел не только над ними, но и над разумами жителей: люд постепенно выходил на улицы, двигаясь в неизвестном Лисандру направлении, однако его можно было пересчитать по пальцам одной руки. Одни шли к тавернам, торжественно стоящим посреди улиц, другие — к морю, третьи — к окраинам. Снег скрипел под сапогами, сияя под морозным солнцем. Но даже яркие, ослепляющие лучи не справлялись со своей работой: в городе все еще было морозно и сыро. Лисандр то и дело оглядывался по сторонам, ведь понимал: одно неверное движение, и тени за углом обернутся смертным приговором.

Миновав закрытые лавки и выщербленные каменные стены, он выбрался из лабиринта тесно прижатых друг к другу зданий. Перед ним раскинулась дивная и открытая набережная, не окруженная каменными баррикадами. Море здесь не знало льда даже в лютые морозы: оно бушевало, ревело, рвалось к берегам. Ветер хлестал по лицу, выбивал воздух из легких, и все вокруг напоминало: Лисандр стоял на мысе Ветростой, земле вечной бури, оправдывающей каждым порывом свое имя.

И там, как он и ожидал, стоял Сиверд. Его широкие плечи, закутанные в серый плащ, заслоняли собой часть набережной. Мужчина напоминал неподвижный утес, упрямо стоящий посреди бушующей стихии: лишь край плаща трепал буйный, юркий ветер, словно парус. В его осанке было что-то величественное, суровое — та сила, что рождается не в юности, а в прожитых годах. Казалось, что он смотрел не в даль моря, слушая его грохот, но и дальше, куда юноше пока не дано было заглянуть.

Юноша подошел ближе, шаг за шагом поднимаясь к оконечности. Страх расползался в груди, сердце билось так, будто норовило в любую секунду вырваться наружу, уже стоя в горле. Лисандр редко ошибался — а значит, и извиняться почти не умел. Сейчас же он даже не знал, с чего начать.

— Сиверд, — тихо позвал он. Голос предательски дрогнул. Лисандр больно прикусил губу, чтобы не выдать робость.

Наставник не обернулся.

— Я... хотел извиниться. За вчерашнее. За то, что... подверг себя опасности. И... — слова застряли комом в горле. — И что разочаровал вас.

Долгое молчание. Молчал Сиверд — неподвижный, как утес. Молчал и Лисандр — дрожащий, как осиновый лист. Молчал потому, что больше не находил слов. А если бы и нашел, они бы оказались излишними. Только протяжные крики чаек рвали небо и тонули в гуле Хаутова моря, словно сама стихия пыталась разорвать эту тяжелую тишину между двумя Дарованными Воды. Либо призвать их к разговору.

— Думаешь, что одно твое «извини» все исправит? — наконец ответил Сиверд, и Лисандр вздрогнул от его сурового тона.

«Неужели он так сильно на меня серчает? Неужто правда считает, что я натворил невесть что?» — юноша молчал, спрятав дрожащие руки за спиной и вытянувшись, словно стебелек.

— Ты еще слишком юн, чтобы понимать цену своих ошибок, — Сиверд произнес это резко, но сдержанно. Его слова резали воздух, подобно хлестким ударам ветра.

Лисандр сделал шаг ближе. Он стоял почти вплотную к краю набережной, где море вздымалось внизу, и всё же не отступил. Сиверд же по-прежнему смотрел вдаль.

— Тогда научите меня, — выпалил Лисандр. — Я не хочу быть обузой.

Он взглянул на лицо Сиверда, которое беспристрастно смотрело вдаль. Сердце билось слишком быстро — так, что Лисандр кое-как поспевал за его биением, а за дыханием — и подавно.

И резко Сиверд повернулся: лицо скривилось, на скулах играли желваки. В этом выражении была не только злоба, но еще и усталость. И... боль?

— Учить? Тебя? — он горько усмехнулся, и этот смешок больно кольнул Лисандра в сердце. — Я уже учил однажды. И это обернулось для меня... потерей. Огромной. Думал, что в этот раз будет иначе, но...

И в этот миг в его глазах всплыло нечто больное, точно воспоминание. Нечто большее захлестнуло гнев, погасив его в глади глаз мужчины. Тень памяти. Тень имени. Лорд еле уловил тихий шепот, сорвавшийся с губ Сиверда:

— Ньял... — имя повисло между ними подобно призраку. Призраку прошлого.

Лисандр ощутил: вот он, тот момент, когда можно узнать о Сиверде нечто большее, и тем самым обрести прощение. И если не спросить сейчас, наставник снова закроется. И на этот раз — навсегда.

— Кем он был? — робко проговорил Лисандр, подходя ближе. Теперь он стоял по правую руку от него, придерживая пальцами ровную поверхность ограждения набережной. — Расскажите... пожалуйста.

Сиверд долго молчал. Но потом глубоко вздохнул, и теперь его голос звучал куда тяжелее, чем прежде — будто он ощутил на себе груз бывалых лет.

— Тогда слушай. И запоминай. Потому что такие истории редко рассказывают дважды...

***

Северный ветер доносил до палубы морозный, соленый воздух. Он обволакивал меня с ног до головы, заставлял вдыхать его раз за разом и блаженно выдыхать, чувствуя, как свежесть проникает в каждую частичку тела, очищая ее. Я стоял у штурвала и вглядывался в нескончаемую морскую гладь, что не уставала волноваться и качать наш корабль на своей зыби. Грот-парус ловил еле ощутимый бриз, встречая его с распростертыми объятиями, натягивая шкот.

Хаутово море всегда было приветливо ко мне. Впрочем, все остальные моря — тоже. Оно и понятно: кораблю капитана Сиверда Ванскальда всё нипочем!

— Капитан! — звонко выкрикнул мальчишка, подбежав к штурвалу.

Я скосил взгляд.

— А-ау, Ньял? — отозвался я, не отпуская спиц штурвала.

— У днища — тень! Прямо под нами! Будто кто-то рядом плывет! И она поплыла вперед, к носу и дальше!

Я покосился на юнгу. Его глаза сияли так же ярко, как и водная гладь на рассвете. Рот приоткрыт то ли от предвкушения, то ли от испуга.

— Ты что, ветру поддался, малёк? — лукаво усмехнулся я, снова уставившись на море.

Краем зрения я видел, как Ньял смутился, потупив взгляд. Еле сдержал смешок. Но уже через миг мальчик задорно упер руки в бока и выпалил:

— Я — ветру? Ха! Это скорее он мне поддался! Да я сам ветру в паруса дую!

Я не выдержал — улыбнулся и покачал головой. В глубине души я наслаждался бравадой этого задорного, но смекалистого мальчишки.

— Смотри-ка, язычок-то у моего юнги острый! — я нарочито ткнул его в плечо. — Но давай-ка меньше им трещи и поглядывай по сторонам. А ну, юнга, помогай своему капитану!

— Е-есть! — его голос дрогнул, и он тут же убежал вглубь палубы.

Я проводил его взглядом и только хотел вернуться к штурвалу, как на горизонте, среди темно-синей зыби, показалось...

— Да ну! Ты погляди-ка, Ньял! Это об этом ты сейчас кричал, а?

— Что?! Что там?! — он бросил только что подобранные швартовы и снова подбежал к носу корабля.

— Стая нарвалов... да нет, — прищурился я, — всего двое. Нам везет, ха-ха! — я отпустил штурвал и задорно хлопнул в ладони.

Множество морских походов мы за то время совершили, и столько же историй в памяти сохранились моей. Но именно этот день врезался в нее особенно. Тогда я впервые поведал ему о нортлендских преданиях — о морских легендах и сущностях, что таились под ровной гладью воды.

— А почему я раньше не знал о таких зверьках красивых? — удивился юнга. — В Хаутпорте я их никогда не видывал, о них не слыхал...

— По поверьям, — принялся объяснять я, — нарвалы сулят только хорошие известья тем, кто встретил их у берегов моря. Испокон веков они считались символом мира, любви и надежды. Встретит их семья — к детям; увидит влюбленных пара — к браку; а коль узреть их в тяжкие времена — к светлым переменам.

— Тогда почему их так мало, почти нет? — недоумевал юноша.

Я понизил голос до шепота — так, чтобы его было слышно вопреки шуму волн.

— Есть одна истина. Простая, но скрываемая всеми силами. Церковь не всегда добрые да светлые деяния совершает. Порой она переходит к таким мерам, что никак не провинившийся люд да прочие существа платят жизнью.

С тех пор мальчишка влюбился в этих дивных зверьков и всеми силами желал узреть их вновь. Он не прекращал сетовать о них: о том, какие они красивые и удивительные. А я все реже стал называть его «Ньялом». И все чаще — «нарвалом». И с того дня наша связь стала крепче, чем когда-либо.

Но море никогда не бывает только светлым. Порою его обволакивает тьма — не только с неба, но и с глубин. Там, где рождается надежда, таится и беда. Нарвалы сулят удачу, да за каждым их появлением идет проверка: достоин ли ты этой надежды?

Тогда я еще не знал, что совсем скоро увижу и другую весть морей — ту, что предвещает не радость, а гибель. Сельгримма. Матерь нарвалов, хранящая глубины. И с ее появлением наш корабль никогда больше не вернется к причалу прежним.

Перед тем рейсом море казалось спокойным, почти безмятежным. Но в каждом вдохе соленого воздуха витала тревога, будто из самых глубин.

Эирлис тогда пришла на пристань. До сих пор помню: она, стиснув в тонких пальцах подол платья, взвинченно оглядывалась по сторонам и смотрела на Хаутово море. И задерживала взгляд на мне и Ньяле.

— Не плывите, — сказала она. — Ньял, прошу, останься на берегу. Я чувствую, что что-то не так. Сегодня море не даст вам пощады.

Из губ сама собой вырвалась усмешка. Сколько раз она нам это говорила — столько раз мы возвращались целыми и невредимыми. Тогда я думал, что это ее мнительность и, возможно, почти материнская любовь и привязанность к мальчишке. Будучи сиротой и беспризорником, он обзавелся наставником и той, кто заменила ему мать. Более того — как я мог показаться неуверенным перед своим подопечным? Уверенность всегда была моей броней, а для Ньяла — примером.

— Море всегда преподносит путникам испытания, — ответил я. — Но оно любит тех, кто не боится преодолевать их.

Ньял тогда кивнул, пусть руки и дрогнули. В тот миг, ничего не сказав более, Эирлис ушла.

Когда мы взобрались на корабль и уже отчалили, Эирлис вновь показалась из толпы и бросилась следом по пирсу, держа в руках маленький амулет. Она мне много раз говорила о нем, что готовит его специально для юнги. Украшение должно было сулить удачу и благополучие своему владельцу. Но тогда она не успела его вручить Ньялу. Оказалось слишком поздно: нас уже забрал первый утренний бриз, затянув в морское путешествие.

И только спустя годы я понял, что не стоило смеяться над ее словами. Иногда предчувствие бывает куда сильнее всех карт и румбов.

Сначала ничто не предвещало беды. Волны ложились мягко, и парус мягко подталкивал штиль. Создавалось ощущение, что море покрыли шерстяным одеялом. Но спустя время парус стал вялым, волны совсем утихли, и корабль остановился посреди моря. Я еще тогда подумал: слишком тихо. Слишком гладко.

— Капитан, — позвал Ньял, держа в руках моток каната. — А если ветер не вернется? Это что, мы будем так болтаться?

— Вернется, — отозвался я, махнув рукой. — Море любит испытывать терпение.

Он нахмурился, точно недовольный кот: видимо, посчитал мои слова недостаточно убедительными и серьезными.

— А если нет? — упрямо повторил он.

— Тогда будем грести веслами, — я оторвал взгляд от моря, уперев руки в бока. — А ты возглавишь расчет. Справишься?

Мальчишка приосанился и, гордо задрав подбородок, воскликнул:

— Есть, капитан! Можете на меня положиться! Я всем покажу, как надо!

Я покачал головой, но не остановил его. В этом мальчишке было так много огня и запала, что нельзя было его тушить назиданиями.

Но вскоре на палубу поднялся старший рулевой, седой моряк, и негромко сказал:

— Слишком тихо, капитан. Такое море мне не по нутру.

Я хотел отмахнуться, но после заметил, как и остальные матросы переглядываются между собой. Но молчали, будто море унесло вслед за собой их слова.

— Что с ними? — робко и негромко спросил Ньял, крепко вцепившись в мой рукав.

— Слышал когда-нибудь о сельгримме? — спросил я в ответ.

Юнга покачал головой, сильнее стиснув пальцами ткань. Его глаза широко распахнулись, а дыхание сбилось.

— Это мать всех нарвалов. Издревле нортлендцы говорили: коль она покажется из водной глади — жди беды. Море начнет забирать свое.

— Неужто... сельгримма нас сегодня настигнет? Но... мы же ей ничего не сделали, — дрожащим голосом проговорил юнец. — Я... я люблю море, капитан. Оно же это знает...

Я положил руку ему на плечо, постаравшись улыбнуться. В глубине души я хотел успокоить его, ведь страх на корабле — верный путь к гибели.

— Знает. Поэтому ты и юнга, нарвал. Не бойся, я рядом.

И как только я это сказал, в глубине под килем прошла тень. Громадная. Холод пробежал по спинам всех, кто находился на палубе и уставился на море. Кто-то сложил руки в мольбе, кто-то прижался руками к груди. А я — только крепче вцепился в штурвал.

Ньял еще не понимал, но я-то знал: когда море спокойно, это не всегда оказывается доброй вестью.

Но тогда я сам не думал, что оставалось лишь одно мгновение до...

Тишина разорвалась.

Море вздрогнуло, будто его встряхнула чья-то исполинская рука. Сначала — легкая зыбь, маленькая дрожь. Но после накатилась волна, из-за которой все на борту принялись метаться. Зазвучали криком команды, но все заглушил гул, идущий снизу.

Из самых глубин.

— Капитан! — Ньял еще сильнее вцепился в мой кафтан, прижавшись в этот раз всем телом. — Э-это она?

Я не ответил. В горле застрял ком. Ни одно слово не могло вырваться наружу, как и страх: я не мог позволить ему показаться.

На поверхности показались серые спины, блеснули громадные плавники, и вдруг из воды вынырнуло нечто. Нечто сродни кошмару наяву. Огромная туша, сотканная будто из плоти и тумана. Глаза — два огромных светоча, мертвенно-зеленые. Из пасти — крик, похожий одновременно на рев и плач. Корабль затрясло.

— За весла! — протяжно крикнул я. — Держать нос против волны!

Экипаж метался по палубе, хватая все и сразу. Но зверь нанес удар. Он пришелся под килем, и палуба задрожала так, что я едва удержался на ногах, вцепившись руками за штурвал. Ньял испуганно взвизгнул, его и без того ломающийся голос надорвался. Доски ходили ходуном, люди попа́дали. Несколько — прямо за борт. Их крики тонули в нескончаемой морской глубине.

— Капитан! — взревел Ньял. — М-мы погибнем?!

Я взглянул на него. Такой юный, с запалом в душе, с большими глазами... И в то же время уже ставший мне названным сыном. Сердце рвалось из груди.

— Пока я жив, ты не погибнешь, слышишь?! — рявкнул я, и впервые за долгое время позволил Дарованию внутри меня вырваться наружу. На виду у всех.

Я воздел руки к небу, почувствовав воду вокруг себя. Вода, что рвалась нас утопить, поднялась еще выше, и я сжал ее в кулак, заставив волну разломиться над кораблем. Потоки обтекли нас, не поглотив в пучину — но чудище ударило вновь. На этот раз в корму. Судно жалобно скрипнуло, как жалобный зверь.

И в тот миг я понял — спасти всех невозможно. Придется выбирать.

Я выбрал тех, кого успел. И до сих пор вижу во снах тех, кого — нет.

Мы держались до последнего. Я кричал команде, молил море о пощаде, но сельгримма не знала милости. Она кружила нас, как котенка вокруг своей пасти, снова и снова нанося удары.

— Капитан! — голос Ньяла прорезал нескончаемый гул. Он стоял у мачты, зацепившись за трос, и отчаянно пытался помочь матросам. В его глазах кипел не страх, а необузданная ярость. — Я не дам ей нас взять!

— Уйди оттуда, живо! — заорал я. — К рулю — это приказ!

Но мачта задрожала и в тот же час хрустнула. Тросы, словно змеи, сорвались, оплетая палубу.

Ньяла ударило о доски.

Я рванулся к нему несмотря на рой бегущих матросов, сквозь падающие балки и доски, сквозь путающиеся под ногами швартов и веревок. Все вокруг кричало, ударяя по ушам: люди, море, даже сам воздух. И внутренний голос.

Я видел, как Ньял поднял голову. Улыбнулся — как всегда глупо, словно пытался этим сказать, что все обойдется. Что он сейчас вскочит и продолжит борьбу.

Что он покажет всем, как надо.

А потом тварь ударила еще раз. Палубу раскололо, и Ньяла унесло в пучину.

Я прыгнул за ним. Вопреки всем своим принципам и уставам. Вода сцепила меня ледяными кандалами, пыталась задержать, остановить, заморозить. Но я метался, пытался найти его, схватить за руку. Звал, искал, молил. Силы покидали меня мгновение за мгновением, несмотря на то, что стихия окружала меня повсюду. Чувствовал, как сердце рвется на части. Но там, внизу, была только глубокая бездна и ее холодный свет.

Я поднял на поверхность тех, кого сумел. Четверых из десяти. Остальных унесло море. А вслед за ними и моего мальчишку. Оно потушило его необузданный запал в юношеской, не познавшей взрослых тягот душе.

Когда мы вернулись в Хаутпорт, нас встретил не радостный гул — как раньше, — а холодные взгляды. Люди шептали: «он принес юнгу в жертву», «он — Иной!». Экипаж первым же это и сказал. Я был для них виновным, потому что вернулся из плавания живым.

Вслед за ним эту байку подхватил и прочий люд. Я не оправдывался, не кричал, не боролся. Ибо понимал — Ньяла это не вернет.

Эирлис тоже отвернулась от меня. Не желала больше ничего иметь со мной общего. Ни слова в защиту. Ни одного шага навстречу.

С тех пор я больше не поднимался на борт. Не стоял у берегов моря. Сбежал из Хаутпорта. Теперь я — изгнанник, глядящий на свой второй дом отсюда, издалека, с мыса Ветростоя. Дел Ковена более не касался. Я отрекся от мира, но не от своей вины.

***

Слова Сиверда оборвались и повисли в тишине, оглушаемой свистом ветра. Словно его голос утонул в той же пучине, что и Ньял. Лисандр молчал. История наставника тяжелела на сердце, тянула к земле, заставляла ощутить горечь и боль на себе.

Сиверд закрыл глаза и провел пальцами по шраму.

— Теперь понимаешь, Лисандр? Когда ты бросился в тот водоворот, я увидел не тебя, а его. Того Ньяла, что подверг себя опасности. И которого я так и не смог вернуть. И злился я не на тебя, а на себя. На то, что позволил себе допустить такое вновь, — он сжал кулаки. — На то, что оказался в таком же кошмаре, что и тогда.

Юноша опустил взгляд. Внутри бушевало море эмоций: горе, стыд, сочувствие. Но среди этого водоворота возникло нечто еще — понимание.

— Вы... вы видите во мне Ньяла?

Сиверд посмотрел на него с горечью, но после улыбнулся.

— Я хотел видеть в тебе его. Потому что он был лучшей частью меня. Но это неправильно, — он покачал головой. — Ты — не он. Ты другой. И если я хочу быть твоим наставником, то должен отпустить этот призрак прошлого.

— Поэтому вы так рьяно отказывались становиться им для меня?

— Да. Потому что страшился встретиться со своим миражом и страхом глаза в глаза. Но сейчас... — он повернулся к Лисандру, оторвав взгляд от моря. — Я понимаю, что сделал правильный выбор.

Лисандр вдохнул глубже, будто пытался выбраться из невидимой удавки.

— А я хотел перед вами извиниться. Тоже подумал, что это будет правильно. Так бы...

Он хотел сказать «так бы хотела моя мама», но слова застряли в горле.

— Так бы хотелось взрослому мне, если бы он вспомнил об этом случае. Я понимал, что подвел вас. Но теперь... осознаю, что дело было не только во мне. Вы больше боитесь не за меня, а за то, что потеряете кого-то еще.

Сиверд криво усмехнулся, но Лисандр увидел еще что-то: наставник расслабил плечи, а в его глазах проблеснуло нечто, похожее на облегчение.

— Может и так. Может, старый морской волк нашел ученика, которому не страшно сказать правду.

Они оба замолчали. Но впервые за долгое время Лисандру тишина не показалась отяжеленной — тихой, примиряющей и спокойной.

Вскоре Сиверд отпрянул от перил ограждения и отряхнул свой плащ.

— Возвращайся-ка в дом. Остынь, поразмышляй.

Но идти обратно Лисандр не собирался. Будто ему нужно было остаться наедине с собой и мыслями, а в Йольстид-Хейвене ему уж точно не дадут покоя, будь то Амелия, Седрик или еще кто-то. Однако он кивнул Сиверду и молча пошел по спуску мыса.

Двинувшись по окраине города — там, где проходила невидимая граница между тесными зданиями и свободной природой, — Лисандр принялся обдумывать рассказ Сиверда. В голове гудели его правдивые, наполненные горечью и искренностью слова.

Но вдруг он уловил звук, чуждый городской суетной колее — глухое, но протяжное уханье. Лисандр обернулся: оно доносилось с опушки леса, что тянулась вдоль северного Торнвика и доходила до той самой чащобы, из которой они вышли после побега от Исполняющих.

Лисандр остановился, прищурившись, пытаясь расслышать доносящееся уханье еще раз. Отошел к окраине, прямо в сторону леса. Прислушался.

Звук повторился — слабее, тише, и будто звал юношу.

«Сова?» — подумал он. Но отчего-то в криках птицы было нечто странное — почти осязаемая боль.

Не раздумывая, Лисандр бросился в сторону леса, пытаясь уловить зов птицы еще раз. Он оборачивался по сторонам, прищуривался — то ли пытался развидеть следи крон деревьев сову, то ли расслышать уханье в третий раз. Он свернул в сторону, покидая опушку и входя в чащу, а следом — в глубокие сугробы. Снег хрустел под ногами резкими скрипами, мороз щипал лицо, а Лисандр отчаянно пытался прислушаться к лесной живности, разузнать среди нее не хруст веток и шаги белок, а уханье птицы.

И вот — оно прозвучало вновь, и совсем близко.

Побежав в сторону звука, он вышел на просторную елань, окруженную высокими деревьями. Она была усыпана снегом и походила на большую постель, покрытую белоснежным одеялом. Посреди нее лежала... птица. Крупная, с золотыми глазами, вмявшаяся к снежному сугробу. Лисандр подошел ближе.

— О Единая... — левое крыло птицы висело безжизненно, перья сбились, на снегу темнели капли крови. У самого плеча зияла кровоточащая рана.

Филин слабо махнул крылом, словно пытаясь отпугнуть незнакомца, но сил почти не осталось. Он еще раз томно ухнул, а в груди Лисандра кольнуло от боли, будто он на себе ощущал то, что чувствовал филин.

«Ох... а я думал, это сова...»

— Тише... — прошептал он, присев на корточки рядом с птицей. — Я тебя не обижу.

В голове возникла мысль: что, если его Дарование сможет хоть как-то, но облегчить эту боль? За это мгновение сугроб под крылом еще сильнее заалел, а филин вновь ухнул, слабо и жалобно — рана приносила ему сильную боль.

И впервые Лисандр не колебался. Морозный воздух щипал лицо, обжигал пальцы, дыхание вырывалось облачками пара. Но за этим он уловил другое — жизнь, движение в каждой снежинке, что осела за землю, покрыв слоем морозного одеяла.

Он поднял руки над сугробом и филином, и попытался прислушаться. Снег — та же вода, но замерзшая. Быть может, даже в таком виде стихия откликнется и поможет Лисандру? Влага спала где-то в глубине сугробов, и это четко ощутил Лисандр.

— Прошу... — дрожащим голосом произнес он. Всем телом он отчего-то боялся за жизнь филина. Но еще боялся за то, получится ли управлять снегом. — Дай мне силы помочь...

И снег дрогнул под ладонями. Белая крошка засияла под солнечным светом, растаяла и поднялась каплей над землей. Вслед за ней — мириады таких же капель, взметнувшихся под пальцами Лисандра. Он тут же оживился и, улыбнувшись своим же действиям, медленно толкнул руки вперед, и капли повиновались — они направились прямо на рану филина, обволакивая ее и облегчая морозным касанием боль и жар.

Крыло дрогнуло. Птица расправила когти и перестала сжиматься от страха. Она посмотрела на Лисандра и ухнула — радостно, с благодарностью. Если бы можно было увидеть людским взглядом, что филин улыбается — Лисандр бы точно не отказался от этой возможности. Но почему-то ему казалось, что он вправду улыбается ему. И юноша улыбнулся в ответ.

В груди разлилось приятное тепло. Что-то родное, узнаваемое. Подобно близкому очагу, отчему дому — тому, что действительно казалось неотъемлемой частью его самого. И от этого чувства стало неимоверно приятно.

— Так, аккуратно... — он взял на руки филина. — Видишь? Я тебя не обижу... пойдем, я тебя вылечу.

Филин ответил все еще слабым, но ясным уханьем. Словно этим пытался сказать:

«Я тебе верю».