Глава 38. Снова соперницы
Оля Чехова
3 апреля 2024 года
Я не люблю, да и не особо умею, хранить секреты. Особенно чужие. Особенно те, от которых меня распирает.
Собственно, именно поэтому первое, что от меня услышали подруги, как вошли в квартиру с пакетами, было:
- Блять, девчонки, вы не поверите!
- Умоляю, только не говори, что и ты беременна! - такой была первая реакция Лолы.
Но после долгих и обстоятельных объяснений того, что я делала в квартире Кисловых и как такая «дебильная» идея вообще пришла мне в голову, подруги только покачали головами - Анж и Рита с осуждением, Лола и Аня с одобрением.
- О враге надо знать всю жесть и непотребство, - с усмешкой заявляет Козлова, намешивая себе в стакан виски с колой. - Чтобы в удобный для тебя момент уничтожить его одним взмахом руки. Или, - она громко щëлкает пальцами в воздухе, - щелчком Таноса.
- Может не надо? - с сомнением в голосе произносит Анжела, шире распахивая балконную дверь в комнате и впуская прохладный воздух. Лишь когда он касается моих щёк, я понимаю, что немного завелась - кожа горячая, как поверхность сковородки. - Мне кажется, эта война с Ларисой ни к чему хорошему не приведёт.
- А что, - выгибает дугой бровь Лола, - позволить Артуру ходить рогатым?
- Таблетки и поход к гинекологу - не стопроцентные аргументы в пользу того, что она изменяет отцу Оли, - проявляет неожиданное упорство Анж и, поймав мой недоумённый взгляд, со вздохом поясняет: - Я же не защищаю её, но, если ты с такими плоскими доказательствами придёшь к папе, то ничего не докажешь. Только окажешься проигравшей, а Кислова получит возможность за собой всё подчистить.
- Кстати, - подаёт голос молчавшая до этого Рита, - я тебе слегка напиздела. - Грошева методично раскладывает коробки с роллами по столу, соблюдая какую-то только ей понятную геометрию, а затем достаёт телефон и втирает о белую футболку камеру. - Лариска всё-таки припёрлась на работу - у неё была клиентка на стрижку. Правда, я впервые видела, чтобы она в салон так наряжалась. Чует моя шикарная задница - тут что-то нечисто.
- Девочки, - я аккуратно усаживаюсь на полу возле журнального столика, располагая больную ногу на диванной подушке, принесённой из гостиной, - я уверена на все двести процентов: Лариса обманывает папу. Презервативы, таблетки, поездки непонятно куда при полном параде - всё к одному. Даже если она не изменяет отцу, то в любом случае всё это странно. Я боюсь, что может повториться история, как с моей мамой. Она долго держала его за дурака, второй раз подобное даже врагу не пожелаешь.
- Вот-вот, - качает в воздухе пальцем Лола. Она тянет руку к тёплым роллам с розовой шапкой из соуса, но тут же ойкает, получив шлепок рукой от Риты. - Блин, Грошева, я жрать хочу.
- Сначала фото, - непреклонно заявляет подруга и поднимается на ноги, чтобы сделать фотографию ужина для соцсети, которую мы все обязательно репостнем. - Так, нет, надо, чтобы у всех бокалы были. Девочки, наливайте.
- У меня давно всё готово, - хмыкает Аня и делает большой глоток виски с колой.
- Олькинс, тебе что налить? - спрашивает Гараева, протянув руку к бутылке газировки.
- Только колу, - с сожалением отвечаю я. - Если папа узнает, что я мешаю успокоительные с алкоголем, он мне башку открутит.
Повисает неловкое и тягостное молчание, и я оглядываю вмиг погрустневших подруг.
- Вы чего?
- Да нет, ничего, - тут же качает головой Лола и наливает в стакан мне колу. - Просто странно так: для того, чтобы ты чувствовала себя нормально, теперь нужно пить таблетки. Я думала, что первой из нас в психушку Анжелка отъедет.
- Это ещё почему? - вскидывает брови Бабич. - У меня с головой всё в порядке.
- Ты по своему Сенину слёзы литрами лила, - фыркает Гараева. - От такого у любого крыша поедет.
- Ну, - громко фыркает Анжела и ложится набок на разбросанные по пол подушки, - то было раньше. Больше я из-за этого мудака рыдать не собираюсь.
- Правда? - невесело усмехается Козлова. - Из глаз долой - из сердца вон?
- Типа того, - кивает Анж.
- Боюсь с этим есть проблемки, - кривит губы Лола, протягивая мне до краёв наполненный бокал. - Ты, вроде как, беременна.
- Это пока, - абсолютно невозмутимо отзывается Анжела и смело берёт в руки початую бутылку виски. - Я уже записалась в клинику на аборт и рассчитываю, что вы все поедете со мной. И ты, - она тычет горлышком бутылки в Козлову, - тоже. Только у тебя, кроме меня, есть права. А то я после таблетки боюсь садиться за руль - вдруг скрутит прямо на дороге.
В комнате снова становится тихо, и в этот раз мы все смотрим на Бабич. Она кажется абсолютно спокойной, даже... умиротворённой? Словно с этим принятым решением с её плеч свалился тяжкий груз.
- Так ты всё-таки решила избавиться от ребёнка? - осторожно уточняю я.
- От эмбриона, - поправляет Анжела и наливает себе щедрую порцию виски, которую приправляет колой. - от эмбриона, который так и не станет ребёнком.
Я наблюдаю за её действиями, едва заметно скривившись. Всё же, даже после принятого решения об аборте, ей стоит воздержаться от алкоголя. Что если завтра наступит новый день, и она передумает? Не выкидывай старую зимнюю обувь, пока не купишь новую.
- Что ж, - хмыкает Лола и подтягивает к себе свой стакан, - тогда выпьем за это.
- За аборт? - скривившись, спрашивает Рита. Я вижу, как трудно ей сдержать своё мнение при себе - Грошева любит детей и считает, что ничего не бывает просто так.
- Нет, - невозмутимо качает головой Гараева. - За то, чтобы нам всем было легко принимать трудные решения.
Усмехнувшись, я чокаюсь вместе с подругами и делаю глоток газировки. Газы бьют в нос, и на глазах выступают слёзы. Коснувшись кончиками пальцев ресниц, я бросаю взгляд в сторону балкона и не слишком охотно говорю:
- Есть ещё кое-что...
И рассказываю, как столкнулась с Кисловым, поставила точку в нашей дружбе, а напоследок ещё и плюнула ему в лицо, намекнув на неверность Ларисы.
- Повтори-ка, - просит Лола, вскинув ладонь, - что ты сделала?
- Плюнула Кисе в лицо.
- О боже, - подруга в экстазе закатывает глаза и запрокидывает голову. Кажется, будто она в жизни не слышала ничего прекраснее. - Запишешь мне ещё голосовое с этой фразой. Я буду её слушать перед сном.
- Я вообще-то мнения вашего жду, - усмехнувшись, качаю я головой.
- Давно пора было, - отвечает Аня.
- После того, что он сказал, - наморщив лоб, говорит Рита, - я ему и лицо бы расцарапала. Совсем охамел - думает, что раз вы дружите столько лет, и он вдруг стал невзаимно влюблённым, то это даёт ему право вести себя как конченый мудак.
- Надеюсь, тебе полегчало, - со слабой улыбкой произносит Анж, повернувшись ко мне. - Ты, вроде как, закрыла гештальт.
- Не уверена, - одновременно морщусь и выдавливаю из себя улыбку я. - Не представляю, как нам всем вместе играть в дружную семейку после всего случившегося. Отвечаю, порой мне кажется, что всё происходящее - шоу Трумана.
- Клянусь, - запихнув в рот ролл, Лола прижимает пальцы к виску, - у меня ровно то же самое ощущение.
- А мне кажется, - Рита кладёт телефон на стол и подпирает кулаком щёку, - что мы просто оказались не готовы ко взрослой жизни. Нет, серьёзно, мне двадцать, но я не готова к тому, что нужно самостоятельно разгребать проблемы.
- Кстати, как там брат Святова поживает? - усмехнувшись, поигрывает бровями Лола.
Щёки Грошевой заметно розовеют, и мы хихикаем над тем, как она отводит взгляд.
- Чё вы ржёте, блин, - бурчит она, пряча улыбку за поджатыми губами. - Нормально всё. Он ничего, вроде...
- Да, кроме Кислова и Кудинова, кто угодно будет лучше твоего упоротого алкаша-бывшего, у которого вместо крови бежит джин-тоник, а вместо спинномозговой жидкости в башке плещется сперма, - выразительно изгибает брови Лола.
- Он мне писал сегодня, кстати, - вдруг произносит Рита и тут же отклоняется назад, чтобы увернуться от подзатыльника Гараевой.
- В смысле ты его не заблокировала?! - Голос Лолы повышается на несколько тональностей, и она превращается в разгневанную фурию за долю секунды. - Грошева, блять!
- Я его блокировала! - принимается оправдываться Рита. - Но потом я вспомнила, что мы работаем вместе, а ещё у него в квартире остался мой запасной провод от телефона и...
- Ебанашка, - с досадой выплёвывает Лола, а я, неловко перевалившись с одной подушки на другую, тянусь к комоду и достаю из ящика давно купленный, но так и не распечатанный провод для зарядки.
- Держи, - произношу я и кидаю провод Рите. Она рефлекторно ловит и тут же уводит в сторону взгляд, прикусив губу. - Дело ведь не в зарядке, не так ли?
- Конечно в ней! - Кожа Риты покрывается стыдливыми пятнами - она отчаянно пытается придумать оправдание своему поступку, но теряется. И я её понимаю, на самом деле. - Просто... Я...
- Просто тебе хочется потешить своё эго, - вдруг вклинивается Козлова, взмахнув палочкой для роллов как указкой. - Увидеть, как он пишет тебе, уговаривает и так далее. А ты, вся такая неприступная и недоступная, шлёшь его нахуй. Знаем, плавали. - Уголки её губ поднимаются в едва заметной улыбке, в которой, на самом деле, нет ни капли радости. - В какой-то момент ты забываешь, что первая ушла, и рискуешь вернуться в то же самое говно. Они стелют, будь здоров.
- Тебе это знакомо? - удивлённо спрашивает Анжела.
- А ты думала, я девственница до сих пор, что ли?
- Вообще-то, - хмыкает Лола, - я думала, что ты мужикам откусываешь головы, как самка богомола.
- Вы с Зуевым даже не трахались, но ты уже зарядила ему по роже, - фыркает Аня, и Гараева щурится, стиснув зубы. - Не смотри на меня так. Я готова поставить пятёрик на то, что вы переспите ещё до конца весны.
Лола с шумом вбирает полную грудь воздуха и с вызовом вскидывает голову.
- А спорим.
- Только не это, - стонет Рита, которая прекрасно знает, какой невыносимой бывает Гараева в споре. Козлова ещё не знает, какую ошибку совершает, скрепляя спор с Голой рукопожатием.
- Окей, - деловито произносит Аня, - я ставлю пять тысяч, а ты что?
- Хм, - изгибает губы в хищной ухмылке Лола, - поскольку я знаю, что выиграю, ставлю желание.
- Ох и дорого тебе это обойдётся, - коротко хохочет Аня.
Лола сжимает пальцы, то ли ломая, то ли выкручивая суставы Козловой, но та и бровью не ведёт, только сама сжимает руку до побелевших костяшек. Разбивать приходится мне, так как я сижу между ними.
- А вы время уточнить не хотели? - жуя, интересуется Рита. - А то этот спор может и на пару годиков растянуться. Думаю, ещё пару кризисов, и инфляция убьёт даже пять тысяч.
- О, я уверена, - самодовольно улыбается Козлова, - спор разрешится очень быстро.
- Мечтай, - ухмылкой вторит ей Гараева, и я поражаюсь тому, как они всё-таки не поубивали друг друга.
- Оля, - переключает всеобщее внимание на меня Анжела, в её глазах плещутся смешинки, но возможно это и блеск виски с колой. - Как там Хенкин?
- Пока в палате интенсивной терапии, - вздыхаю я и бросаю взгляд на смартфон, лежащий на тумбочке. - Ему даже телефон запретили - полный покой.
- Я бы сдохла от скуки, - фыркает Аня, засовывая в рот овощной ролл, накрытый тонкий слайсом нежно розового имбиря.
- Хенкин уже чуть не сдох от безудержного веселья в университете, - морщится Лола и бросает на меня короткий взгляд. - Всё норм?
- Да, - киваю я, не понимая, о чём именно она спрашивает - о своей остроумной шутке или о Хэнке. - К нему после того раза больше не пускают, даже родителей.
- Хирургия на первом этаже, - многозначительно произносит Лола и касается палочки кончиком языка. - Можем протолкнуть твою задницу в окно.
- Тогда Чехову и в обычный стационар больше не пустят, - фыркает Аня. - Там же повсюду камеры.
- Зато как романтично, - хихикает Рита. - Хенкина явно покорит этот поступок.
- А фотка торчащей в окне задницы Оли вмиг разлетится по Вяту, - прыскает со смеху Анж, и я кидаю в неё смятую салфетку.
- Эй, я поправилась немного, но не настолько, чтобы моя задница застряла в окне и стала достоянием города!
- Не переживай, - с неискренним сочувствием отвечает Лола и треплет меня по плечу. - Хенкин точно будет в восторге от твоей задницы.
- Кстати, о фотках и интернетах, - вдруг становится серьёзной Козлова. - Мы как-то будем комментировать то, что после стрельбы Будни до сих пор молчат?
- Мы же вроде обсуждали это, - пожимает плечами Рита. - Пришли к выводу, что Аноним мог почувствовать свою вину и причастность к произошедшему.
- Или сдохнуть, - дополняет Лола. - Хотя... Не знаю, это было бы как-то слишком просто, окажись им, например, Смирнова.
- Она была в библиотеке, - напоминает Анжела, кончиком большого пальца стерев капли алкогольного напитка с губ. - И это она сфотографировала Олю с Хенкиным. Я бы сделала ставки на неё.
- Да ну, - отмахивается Козлова. - Это слишком тупо - так палиться. Одно дело подставиться так, чтобы сделать фото для Будней, и совсем другое спалить свою личность. Аноним пусть и мразь, но не тупица. Всё же, если Аноним и мёртв, то это был кто-то другой. Но я теперь больше склоняюсь к варианту, что он живее всех живых и просто пережидает волну.
- До сих пор не могу поверить в то, что произошло, - вдруг совсем тихим голосом произносит Анжела, уставившись невидящим взглядом перед собой. Её свободная ладонь невольно ложится на живот. - Когда я слышала про все эти стрельбы или теракты, мне казалось, что это что-то из нереальных новостей или кино. В жизни такое не происходит и точно не там, где живу я. Мне казалось, что рядом со мной не может случиться ничего плохого. Ничего трагичного.
Я с трудом сглатываю тугой комок из вязкой слюны и чувства вины, которые мгновенно поднимается по пищеводу ко рту, едва Анжела говорит о трагедии. Труп Сенина всё ещё болтается на дне Рыбачьей бухты. А возможно, его оторвало от импровизированных «якорей» и вынесло в открытое море, где его сожрали акулы и рыбы поменьше. И ни его дети, ни жена, ни Анжела никогда не узнают, что случилось с Романом Арнольдовичем.. Через полгода его объявят без вести пропавшим или погибшим, и только пять человек на этом свете будут знать, что случилось одним холодным мартовским утром в дикой песчаной бухте.
- В этом и весь отстой этой жизни, - медленно качает головой Лола. - Нам всем хочется верить, что с нами ничего плохого не случится. Или с теми, кого мы любим. Именно поэтому мы оказываемся неготовыми, когда это «что-то» всё же случается.
Тихо вздохнув, я признаюсь:
- Я никогда не думала, что смогу нажать на курок. Представляете? Точнее, я понимала, что моя специальность может в итоге завести меня в полицейский отдел, где рано или поздно придётся выстрелить. Но к такому я оказалась не готова.
- Может ты к этому и не была готова, но вот твоё желание выжить - да. - Лола непривычно мягко гладит меня по спине. - В чрезвычайных и опасных ситуациях и становится понятно, кто есть кто. И кто на что способен.
- Получается, - невесело усмехаюсь я, опустив взгляд на эластичную повязку на ноге, - я способна на убийство.
- Нет, - твёрдо заявляет Рита. - Ты способна быстро принимать решения - защищаться и защищать. Сама знаешь, если бы не ты, то Хенкин умер бы. Ты буквально спасла ему жизнь.
Конечно, девочки правы. Да я и сама всё прекрасно знаю и осознаю. Но это мерзкое чувство - оно непохоже ни на что. Словно внутри что-то медленно пожирается невидимым червем. Он состоит из голосов всех тех людей, что считают меня преступницей, потому что я выстрелила и едва не убила Гаврилова. Словно то, что я невольно отправила его в кому и сделала инвалидом, по ужасности перекрывает всё, что сотворил он с его дружками. Человек удивительное существо, которому дано пользоваться логикой, но он её игнорирует.
Если тебе всё время талдычат, что белое - это чёрное, то рано или поздно ты начинаешь видеть серый. Не тут и не там, где-то посередине.
Телефон, лежащий на тумбочке, внезапно приходит в движение, вибрируя. Я беру его в руку и вижу на экране контакт Хенкина-старшего. О нет, неужели что-то случилось?
Руки резко начинают дрожать, и я чудом попадаю пальцем по сенсорному экрану и свайпаю вправо.
- Алло?
- Привет, Оля, - вполне обычным - не заикающимся, не плачущим, не отчаянным - голосом произносит отец Хэнка. - У меня хорошая новость: Борю завтра утром переводят в обычную палату и с трёх до шести его можно будет навестить.
Замершее в ожидании сердце с облегчением принимается стучать о рёбра, как хвост радостной собаки. Как мало надо для счастья м всего лишь отсутствии плохих новостей.
- Очень хорошая новость, - с улыбкой отвечаю я, и девочки, выпучив глаза, вопросительно качают головами. - Я приду к нему завтра.
- Да, но перед этим, - мужчина кашляет, прочищая горло, - не могла бы ты зайти ко мне в отделение? Есть разговор.
Такая просьба вынуждает насторожиться.
- С чем это связано?
- Не телефонный разговор, - чуть понизив голос, отвечает Константин Анатольевич. - Приходи лучше с утра, разговор касается Гаврилова и того, что произошло на крыше.
Несколько секунд паузы, и я осипшим голосом произношу:
- Хорошо, я буду.
***
Остаток вечера с девочками проходит не так хорошо, как мне хотелось бы. Всё потому, что разговор с майором Хенкиным не выходит у меня из головы. Гаврилов и то, что случилось на крыше. Мы все знаем, что там случилось. А ещё знаем, что Константин Анатольевич не может вести дело с университетской стрельбой, так как из-за сына он - заинтересованное лицо.
Однако, это должно быть нечто важное, раз Хенкин хочет лично поговорить об этом, да ещё и с утра. В любой другой ситуации он мог бы приехать к нам домой. Возможно не хочет, чтобы мой папа присутствовал.
Мозг стремительно, кирпичик за кирпичиком, выстраивает шаткую тревожную башню, которая грозит рассыпаться и треснуть меня по башке. Но я пытаюсь догадаться, додуматься, о чём будет завтрашняя беседа - просчитать, подготовиться, просто чувствовать себя уверенной, потому что знаю, чего ждать.
Девчонки пытаются меня отвлечь, но видно, что и каждая из них сама погружена в собственные проблемы. Они собрались в моей квартире, в этой комнате, чтобы сконцентрироваться на мне, на моих бедах, чтобы не разбираться со своими. Ведь на словах «жертва стрельбы» звучит гораздо страшнее, чем любая их катастрофа. И мне не хочется, чтобы они молчали об этом, потому что замалчивание ведёт к хроническому стрессу, а он, в свою очередь, устилает красную дорожку прямиком к дверям психушки.
Настроение у меня окончательно портится, когда я начинаю думать. Мыслительный процесс вроде бы занятие хорошее, но после него всегда почему-то так дерьмово. Иногда думаю, что лучше быть тупым - так жить проще.
Девчонки выбирают фильм на вечер, а я только делаю вид, что участвую в обсуждении, поочерёдно глядя на каждую. Взгляд натыкается на Анжелу, которая широко улыбается, слушая, как Лола и Аня препираются. Давно я не видела её искреннюю улыбку - в последнее время Бабич делает это редко. Возможно, она не была по-настоящему счастлива с момента, как влюбилась в Сенина. Может, любовь и самое сильное чувство на земле, никто не говорит о том, что оно обязательно сделает человека счастливым. А сейчас Анжела улыбается.
Может, таков эффект принятого ею решения? Или она просто напилась? Я готова поддержать подругу во всём, но не могу не задуматься: а правильно ли она поступает? Аборт - не преступление, но он не всегда верное и единственное решение. В конце концов я не знаю, что бы решила Анж, узнай она о том, что Роман Арнольдович мёртв. Что он не по своей воле оставил её. Может тогда Анжела захотела бы оставить ребёнка, сохранить для себя хоть что-то от мужчины, которого любила. И как же можно принять правильное решение, когда не знаешь всей правды?
Рита громко и весело хрюкает от смеха прямо в свой полупустой стакан, чем вызывает общий гогот и невольную улыбку у меня. Показав всем оттопыренный средний палец, подруга берёт в руку телефон, и её ухмылка тут же меркнет. Она не отвечает на уведомление, но, когда откладывает смартфон в сторону, я замечаю имя контакта. Тот самый бывший - Сеня.
Грошеву тоже трудно осуждать, да и бессмысленно. Против сердца не попрёшь, особенно, когда оно такое упрямое. Рита стойко пытается наладить собственную жизнь, делая упор на отношения, что объективно лучше прежних, но всегда есть куча «но». Главным образом ей мешает сам бывший - когда триггер всё время ошивается где-то рядом, трудно делать вид, что тебе плевать. Вряд ли Рита обманывает себя и на самом деле хочет вернуться в отношения с алкоголиком, которому она не нужна, но, когда нас обижают, мы хотим, чтобы об этом говорили. В этом я Грошеву понимаю. Я постоянно шла на контакт с Кисловым, пытаясь добиться от него слов извинений, хотела, чтобы он признал свою вину, хотя бы раз, по-настоящему. Не отмахивался от моих обид пустым «да, я мудак», а пытался всё исправить.
И ведь парни тоже умеют манипулировать. Они знают, как подкидывать нас на эмоциях, качелях, чтобы потом говорить, что мы истерички, которые вечно от них хотят чего-то непонятного. А наша нервная система к этому моменту действительно расшатывается так, что мы и сами уже не понимаем, чего хотим от них, от себя и от этих гиблых отношений. Потому всё и заканчивается так, как закончилось у нас с Кисой: плевком в лицо. Остаётся лишь надеяться, что Валера сможет сконцентрировать всё внимание Риты на себе - она заблокирует бывшего с концами, перестав оправдывать себя тем, что они коллеги. Младшего брата Вали я мало знаю: виделись пару раз, когда тот приезжал летом и в сентябре - он показался мне славным парнем с очаровательными ямочками на щеках и весёлым характером.
Лола вскидывает руку, веля всем заткнуться, и объявляет, что нашла идеальный фильм, который устроит всех. Рукав широкой рубашки с расстёгнутыми манжетами скользит вниз, обнажая запястье с плетёным браслетом - моим подарком - и предплечье Гараевой, украшенное татуировками. Их гораздо меньше, чем у Кислова, но все рисунки, набитые в разное время и у разных мастеров, связаны друг с другом, образуя единую картину, которая не мозолит глаза.
Повернув свой телефон, Лола демонстрирует нам экран своего телефона, на котором открыт постер «Блондинки в законе» - старая добрая голливудская классика, которая действительно устраивает нас всех. Не дожидаясь никого, подруга хватает с моего стола ноутбук и принимается подключать его к розетке возле кровати. Я наблюдаю за её спокойным выражением лица и гадаю, о чём она думает на самом деле.
Жалеет ли Лола о том, что ударила Гену, снова его отшив после того, что случилось в день стрельбы? Только дурак не поймёт её опасений - связываться с наркоманом и дилером, влюбляться в него, пускать в своё сердце и жизнь... Он может исчезнуть так же быстро, как и появился. И хорошо, если дело закончится только тюрьмой. А сколько мелких распространителей было застрелено во время облавы? Сколько погибло от рук своего же «начальства»? Эти списки бесконечны, и не обо всех известно общественности.
Гена Зуев парень хороший, я люблю его и считаю своим старшим братом, но не могу отрицать, что он такой же идиот, как и Киса, верящий в свою уникальную фартовость. У него уже есть условка, но, как ни странно, не за наркотики - перевозя товар из Вята в Севастополь, Гена попал в аварию, а затем скрылся с места происшествия, потому что опаздывал на встречу с другим дилером.
Лола действительно нравится Гене, а ещё он любитель перца и иголок, потому что, мне кажется, невозможно столько лет сохнуть по человеку, который вечно тебя жалит, кусает, острит и отшивает. Но Генка простой парень, и в чувствах своих он простой - верный, как собака. Ошибается, косячит, но признаëт свои косяки. Если он возьмётся за голову, у него есть всё шансы, я свою лучшую подругу знаю - она подпустила его к себе в самый тяжёлый и стрессовый момент, она позволила себе опереться на Зуева и открылась ему так, как не открывалась ни одному парню или мужчине со школы. Это много значит для Гараевой, и пусть она после этого врезала парню по лицу.
На предложенный фильм Козлова только хмыкает, хоть и не протестует. Ещё бы, для многих девочек с юридического «Блондинка в законе» - причина, по которой они заинтересовались этим направлением. В этом фильме идеально всё: от шикарной Риз Уизерспун и её розового ноутбука до противостояния глупым стереотипам и женская солидарность вместо конкуренции.
Интересно, что сейчас беспокоит Аню? О чём она переживает перед сном и из-за чего она может нервничать, когда остаётся наедине со своими мыслями? Козлова кажется кремнем, непробиваемой скалой из ехидства, сарказма с вечно надменно вздёрнутой бровью. Парится ли Козлова до сих пор из-за того, что потеряла доступ к Будням? И из-за своей репутации в универе? А может ей больше ничего из этого не кажется важным. Насколько уверенно она стоит на своих двоих или её фундамент шатает точно так же, как и мой?
Удивительно, что в школе мы не ладили с Аней, и у этого были свои причины. Но теперь мы повзрослели и смогли пойти друг другу навстречу ради общего дела. А теперь Козлова сидит на полу в моей комнате и не вызывает у меня желания избить её. Как всё порой быстро меняется. И всё это в очередной раз доказывает банальное утверждение: ни в чём никогда нельзя быть уверенным. Человек непостоянен и жизнь его тоже.
Папа возвращается домой, когда от фильма проходят первые семь минут. Его голова просовывается в открытый дверной проём, и он оглядывает бардак, который мы успели устроить: гора коробок из-под роллов, сваленные на салфетках пустые плошки соевого соуса и заляпанные стаканы с напитками.
- Привет, девчонки, - приветствует папа моих подруг, а затем смотрит на меня и указывает на полупустую бутылку виски в зелёном стекле. - Надеюсь, ты не пила?
Я корчу унылую рожицу и показываю ему бутылку из-под колы, зажатую у меня между коленями.
- Артур Борисович, - громко произносит Лола, вскинув руку, - мы «Блондинку в законе» смотрим, го с нами!
Лоб папы покрывается глубокими морщинами, когда он кривится - делает вид, что ему не нравятся девчачьи фильмы. Будто он не смотрел со мной все части «Классного мюзикла», позёр.
- Нет, сегодня у меня в планах просмотр боксёрского матча. Но вот это, - папа входит в комнату и забирает бутылку виски, - я возьму, пока вы в щи не узюзюкались.
Рита и Лола недовольно стонут и ведут пальцами по щекам, изображая слёзы. В ответ отец только усмехается и скрывается в коридоре, перед этим жестом поманив меня за собой. Вручив бутылку Анжеле, а стакан поставив на столик, я с трудом поднимаюсь - в последнее время я стала часто отекать. Тело словно наполняется водой и становится трудно управляемым. Бросаю взгляд на колечко, что надела сегодня утром на палец, и морщусь - оно застряло на фаланге и теперь снимется только с помощью мыла. На соседнем пальце красуется пластырь Ларисы - доказательство, что я действительно за ним вломилась к ней в квартиру.
Папа ждёт меня на кухне вместе с пакетами из продуктового. Он вынимает два лотка с яйцами и поднимает голову, когда я вхожу.
- Ты звал?
- Да. - Распрямив спину, отец встряхивает пакетом и аккуратно складывает его, чтоб убрать в ящик под мойку. - Лягушонок, ты знаешь, что я всегда рад твоим подругам и никогда никого не гоню, но давай сегодня без ночёвок?
Я удивлённо кошусь на него, прислонившись к стене плечом.
- А что такое?
Устало вздохнув, папа прикрывает веки и массирует ладонью заднюю сторону шеи.
- Сейчас не самое лучшее время. Я сильно устаю, хочу провести вечер после работы в тишине и покое. А вы с девочками никогда, на моей памяти, не были тише воды и ниже травы. Поэтому будет лучше, если они ещё посидят и поедут по домам. Я даже вызову им такси - вряд ли хоть кто-то сейчас в состоянии садиться за руль.
- Ну, ладно, - после недолгого молчания говорю я и пожимаю плечами. - Я скажу девочкам.
Обиды на папу у меня нет. Возможно, сейчас действительно не самое лучше время для ночёвок. Да и мне завтра с утра нужно к отцу Хэнка съездить, а если девчонки останутся ночевать, то разойдутся не раньше обеда, как всегда.
Когда я сообщаю подругам, что планы на ночь меняются, они расстраиваются. И сильно. Каждая хотела отвлечься этой ночёвкой. А я, к своему стыду, чувствую облегчение, когда они начинают собираться и вызывать такси. Бывает такое, когда не осознаёшь, что хочешь побыть одной, пока все не уходят. Возможно, мне нужно чуть больше времени, может я пока не готова вернуться в прежнюю жизнь, какой она была до дня Икс в ВЧУ. В этом же нет ничего плохого - требовать для себя больше времени. Я всё ещё ценю подруг, мне всё ещё хорошо с ними, но моя батарейка пока не готова выдерживать весь их положительный заряд большое количество времени. Сейчас кажется, будто любой эмоциональный взрыв - даже позитивный - только разрушает. А мне нужно в гавань, в тихое пристанище.
Папа сам провожает девочек, потому что у меня вновь начинают ныть рёбра, и я ковыляю на кухню за обезболивающими. А потом машу подругам с балкона, когда они, нетрезво покачиваясь, садятся в такси. Моя комната погружается в тишину и полумрак, и я забираюсь на кровать, а затем и вовсе ложусь, подтянув к себе большую подушку.
Прямо сейчас я чувствую острую, убивающую потребность услышать Хэнка. Его спокойный, уверенный голос, слушая который погружаешься в медитативное расслабляющее состояние. Я вдруг вспоминаю, на что это похоже.
Когда в дождливый летний день просыпаешься рано утром - за окном громко шумит ливень, сильные капли барабанят по стеклу, а ветер колышет шторы и носится по полу сквозняком. Часы показывают рассветный, ещё тёмный час, но тебе никуда не нужно идти. Ты закутываешься в одеяло, переворачиваешься на другой бок и снова засыпаешь под мерный звук за пределами комнаты - он звучит откуда-то из другого измерения. Вот на что похож Хэнк - на это самое утро.
Я рада, что подруги меня навестили, но я хотела бы быть сейчас с Хэнки.
***
4 апреля 2024 года
Новый день радует очередной непогодой. С шести часов утра на город обрушился ливень - синоптики прогнозируют, что к вечеру до нас дойдёт небольшой шторм. Но это неточно. Погода в море нестабильна, как и интернет в последнее время. Тёмные тучи сгустились над Вятом и с каждым часом опускаются всё ниже и ниже, словно хотят придавить нас. Сегодня я рада дождю - он словно смывает невидимую грязь с города, которую не увидишь обычным зрением.
Возле кабинета майора Хенкина я оказываюсь уже в начале одиннадцатого. Папа в курсе, что Константин Анатольевич захотел со мной переговорить, и подвёз до отделения, а после укатил на работу, попросив быть на телефоне и держать его в курсе.
Высокий и тощий, как спица, дежурный просит меня подождать в коридоре и, постучавшись, заглядывает в кабинет. До меня доносятся мужские голоса, но я разбираю только свою фамилию. Ещё несколько секунд, и молодой полицейский распахивает передо мной дверь, предлагая войти.
Кабинет Константина Анатольевича ничуть не изменился с того дня, как я в последний раз тут была в прошлом семестре - отец Хэнка «по блату» выдал нам старое дело из архива для курсовой. На столе из тёмного дерева, расположенного перпендикулярно столу майора, застыли кофейные следы от кружек - их пятна выделяются из-за отблесков ярких ламп. На рабочем столе высится гора папок и бумаг, которые от падения удерживает гигантский дырокол зелёного цвета. Возле майорского кресла шумит тепловентилятор и разгоняет по полу горячий воздух, который тут же остывает - в кабинете слишком сыро и прохладно, чтобы одной маленькой машины хватило для обогрева.
Сам Хенкин стоит у окна - всë ещё деревянного, не пластикового - и дымит в приоткрытую форточку. Через распахнутую дверь врывается сквозняк, и мужчина недовольно ёжится, зарываясь подбородком в полицейский китель, накинутый на плечи.
Выдохнув дым в форточку, Константин Анатольевич усмехнулся мне.
- Паршивая погодка, да?
Улыбнувшись в ответ, я ставлю мокрый зонт рядом с обогревателем и заправляю за уши волосы, от влажности завившиеся на концах.
- Сплошные эмоциональные качели. Не удивлюсь, если завтра долбанëт жара под сорок.
Кивнув, Константин Анатольевич тушит сигарету о косяк, бросает бычок в керамическую пепельницу - явно подарок сослуживцев на очередной день рождения - и с грохотом захлопывает форточку. Скинув китель, он кивает на один из стульев, и я присаживаюсь, пока отец Хэнка располагает форму на напольной вешалке.
- Как ты себя чувствуешь? - интересуется он, садясь за стол в крутящееся кресло. - Нога уже не болит?
- Всë хорошо, - вежливо киваю я.
Небольшая ложь - нога всë ещё болит, потому что я игнорирую распоряжение врача и постоянно еë нагружаю. Это только кажется, что лежать и ничего не делать - кайф. На деле начинаешь разлагаться в этой позе уже к концу первого же дня. Вот моя нога и недовольна мной. С утра я успела протереть пыль в комнате и вымыть поддон в душе.
- Борис тоже идёт на поправку, - добавляет мужчина. - Возможно, ему повезло, что он какое-то время пробыл в реанимации, и туда никого не пускали. А то совсем рехнулся бы парень. Валя с самого утра обивает порог отделения с пакетами - всë не дождётся, когда начнут пускать посетителей.
Пока Хенкин говорит, его руки живут своей жизнью: раскладывают на столе две папки с документами, расставляют ручки в подставке, сметают в мусорную корзину прозрачную обёртку. Я невольно наблюдаю за движениями и чувствую, как они гипнотизируют меня. Веки становятся свинцовыми, тяжёлыми, и я с трудом подавляю зевок. Сегодня снова снились кошмары, оттого кажется, словно я всю ночь пялилась в потолок, ни на минуту не прикрыв глаза.
- После вас как раз собираюсь ехать к нему, - отвечаю я, неловко потирая большим пальцем засыпающий глаз. - Так о чëм вы хотели поговорить?
Мужчина негромко прочищает горло и поправляет ослабленный галстук. Дружелюбие, присущее его лицу, когда он говорит с дочерью своего лучшего друга, испаряется, уступая место деловой собранности. Скрестив руки в замок на столешнице, Константин Анатольевич внимательно смотрит на меня.
- Ты знаешь, что я не веду дело о стрельбе в университете.
Сглотнув, я киваю. Конечно, я знаю, он ведь заинтересованное лицо - в этом случае сотрудник не ведëт никакие дела, даже близко связанные с его личной ситуацией, или вовсе отстраняется от работы до тех пор, пока расследование не будет завершено. Я стараюсь не особо внимательно следить за тем, что происходит с делом стрелков, но подозреваю, что сейчас узнаю всё подробности.
- Но, думаю, ты сама понимаешь, как трудно в такой ситуации оставаться в стороне, - продолжает Хенкин, дождавшись от меня утвердительного кивка. - Мой сын едва не погиб от рук одного из этих ублюдков. Мне нужно быть в курсе того, как продвигается дело, чтобы быть... - Он запинается, подбирая слово. - Уверенным.
- Да, я понимаю, - киваю я, всë-таки не понимая, к чему он ведëт.
- Когда ты давала показания о том, что случилось на крыше, ты помнишь, как описала поведение и внешний вид Гаврилова?
Я нервно сглатываю, вдруг ощутив мерзкую дрожь, пробежавшую колючей волной по спине. Конечно помню, мне каждую ночь об этом напоминает моë подсознание.
- Я помню больше, чем хотела бы, - признаю я и увожу взгляд в сторону. Не хочу видеть, как майор осуждает меня за то, что я трусливо хочу забыть всë пережитое. Ведь нужно помнить, чтобы помогать вершить правосудие.
Но Хенкина, кажется, не волнуют мои тревоги. Он подаëтся ближе и негромко, словно нас за дверью может кто-то подслушать, произносит:
- Я влез в протокол твоего допроса, и меня очень заинтересовали показания о неадекватном поведении Гаврилова и цвете его языка.
Невольно перед глазами проносится лицо Марата. Сине-фиолетовый язык. Полопавшиеся капилляры в глазах.
- Да, - киваю я, - он словно был под наркотой.
- Не словно, - качает головой мужчина и извлекает из выдвижного ящика стола сложенный вдвое лист бумаги. Я успеваю разглядеть только логотип какого-то бюро в левом верхнем углу. - По результатам экспертизы в крови Гаврилова и двух его покойных товарищах были обнаружены мощные психотропные синтетические вещества. Тут куча терминологии, но суть примерно такая: эти парни приняли какой-то очень мощный наркотик, похожий на смесь ЛСД и фенциклидина, но в разы мощнее. Эта херня в буквальном смысле поджарила им мозги. Это, разумеется, не оправдание, но после этих результатов, - Хенкин взмахивает бумагой, - становится понятно, почему родители Гаврилова утверждают, что их добрый и спокойный сыночек не мог расстрелять всех этих людей.
Я беззвучно фыркаю и отвожу взгляд. Сразу вспоминается новость из Будней, после которой Марат вылетел из университета. Очень добрый мальчик.
- Тогда всë становится понятно, - медленно киваю я, не понимая, зачем майор вызвал меня и рассказывает то, что ни он, ни тем более я не должны знать до окончания следствия.
- Почему я тебя позвал-то, - словно читает мои мысли отец Хэнка. - Эксперты федералов не смогли установить, что именно за вещество приняли парни. Среди уже известных нам такого нет. Ещё и сине-фиолетового цвета, от которого так красит рот. В теории они могли приобрести товар где угодно, но мой многолетний опыт борьбы с наркобесием подсказывает, что эту дрянь они купили здесь, в Вяте. А самый крупный поставщик наркоты, который мог бы сделать новый товар для своих клиентов, - это Фëдор Рогачëв, известный как Садовод.
Мои брови невольно ползут вверх, и я мысленно ругаю себя, пытаясь вернуть невозмутимое выражение лица. По логике, я не должна знать кличку самого крупного в городе наркобарона. Хенкин только усмехается.
- Расслабься, в этом городе только блаженные и дети не слыхали про Садовода. - Вздохнув, он чешет ногтëм подбородок. - Я охочусь за ним уже два года, но этот ублюдок всë за собой подчищает, а товар сбывает раньше, чем мы успеваем чихнуть. Своих людей туда заслать тоже нельзя, Рогачëв подноготную у всех проверяет.
Я продолжаю молчать, слушая внимательно. У всего этого спича должно быть какое-то логическое завершение, и я просто его жду. Ну не предложит же он мне быть своим человеком в команде Садовода, засланным казачком. Так ведь?..
- Но, - Хенкин поднимается со своего места, подходит к одному из шкафов у стены и извлекает две картонные, пухло набитые папки, - мы оба знаем, что на Садовода работают двое наших знакомых. - Обернувшись, он роняет на стол обе папки - чтобы я могла прочесть имена на обложках - и стучит по ним указательным пальцем. - Кислов и Зуев. Здесь у меня на них собран компромат - начиная со старших классов. Если бы хоть половине этих дел я дал ход, они присели бы лет на десять.
По рукам ползут неприятные мурашки, и я не понимаю, что чувствую, пока слушаю это всё. Константин Анатольевич собирает досье на парней уже лет пять, если не больше. А Гена и Киса с юности не отличаются умом и сообразительностью - чтобы засадить их за решётку сильно стараться не надо. И всё же - они до сих пор не сидят, а ходят на свободе. Вот и пойми так сходу, на чьей он стороне.
- И вы... - наконец подаю я голос, - хотите дать этим делам ход?
- Нет, - усмехнувшись, качает головой майор и снова садится в кресло. - Но я говорю об этом, чтобы у тебя был веский аргумент при разговоре с друзьями. - Подавшись вперёд, он трёт тыльной стороной ладони подбородок. - Мне нужно, чтобы парни привели меня к Садоводу. Дали реальную наводку, чтобы мы смогли арестовать и его, и его подельников. - Хенкин тянет руку в сторону и накрывает ладонью высокую стопку из дел, чьи корешки обозначены безликими номерами. - Всё это - дела по наркотикам. Знаешь, сколько людей сидит или мертвы, потому что у нас не получается накрыть всю сеть наркоторговли.
- Почему бы вам самому с ними не поговорить? - вскинув брови, спрашиваю я. - Уверена, если вы покажете им эти папки, это их замотивирует. Особенно Гену.
Хенкин вдруг издаёт хрюкающий смешок и уводит взгляд в сторону.
- Я уже сбился со счёта, сколько раз ловил парней за жопу. В этом городе нет больших идиотов, которые настолько уверены в своей неубиваемости и неуязвимости. Но теперь всё изменилось, из-за трагедии. Если наркотик, который приняли стрелки, действительно изготовили химики Садовода, у Зуева и Кислова должна проснуться совесть. Ведь пострадали двое их друзей. Ещё и столько смертей. Хоть я и сомневаюсь, что в них осталось что-то от нормальных людей.
Брезгливость и пренебрежение майора к ребятам отражается на его лице гримасой.
- Но они же понимают, что арест Садовода потянет за собой и их самих. Кто в своём уме станет жертвовать собственной свободой?
- Будь они в своём уме - вообще не связались бы с ним, - раздражённо отрезает мужчина и остервенело трёт пальцами прикрытые веки. - Мне всего лишь нужно от тебя содействие: узнай, торгует ли Садовод этой синей дрянью. И если да, кто вероятнее всего продал её парням.
- Вы хотите объединить два преступления в одно? - уточняю я. - Стрельбу и наркоторговлю?
- Типа того, - кивает Хенкин. - Да не только. Ни у Гаврилова, ни у его товарищей не было разрешение на оружие. Им продали винтовки нелегально, со стёртыми серийными номерами. Подобные трагедии показывают, что в преступление вовлечено гораздо больше людей, и все они виновны: те, кто стреляли, те, кто продали оружие, те, кто распространяли наркотики, так снёсшие им крышу. Это целая взаимосвязанная цепочка.
- И вы хотите, чтобы я... - Я кашляю, прочищая горло. - Крысила против своих друзей?
Хенкин морщится.
- Оля, я понимаю, ты молодая девушка. В этом возрасте кажется, что дружба и любовь - самое важное в жизни. Друзей нельзя предавать, любимых оставлять и так далее. Но с возрастом ты поймёшь, что нельзя быть настолько категоричной. Если твои друзья торгуют веществами, из-за которых гибнут ни в чём не повинные люди, ты должна их защищать? А если бы Хэнк погиб? Или подстрелить могли тебя. Что было бы с твоим отцом, случись что с тобой?
Майор грамотно подбирает аргументы, стреляя ими без промаха.
- Нельзя молчать о преступлениях просто потому, что с ними связаны те, кто тебе дорог, - продолжает гнуть свою линию отец Хэнка, и я чувствую, как тело становится горячим. Красные пятна медленно ползут выше из-под одежды, и голова наливается кровью. - В твоём возрасте я тоже думал: «Если мой лучший друг кого-то убьёт, я помогу ему закопать труп». Ведь это и есть настоящая дружба. Но именно этот принцип в отношениях и губит наш мир, порождая такое количество жестокости.
Я моргаю и, кажется, вижу за спиной Хенкина силуэт. В твидовом пиджаке, с которого на линолеум капает вода. В носу появляется затхлый запах рыбы и водорослей. С трудом сглотнув, я заставляю себя снова моргнуть. Призрак исчезает, и я перевожу взгляд на мужчину. Интересно, что бы он сказал, узнай, что его сын топил труп профессора?
- Не думаю, что они скажут мне правду, - тихо говорю я, устремив глаза в пол. - Мы все делаем вид, что не знаем о подработке парней.
- Тогда надави на них, - не отступает Хенкин. - Я уверен, когда тебе нужно, ты добиваешься, чего хочешь. Помни о том, что эта дрянь может и дальше расходиться по рукам. Сколько ещё трагедий может случиться? Оля, ты живёшь в этом городе всю жизнь, ты любишь Вят - неужели хочешь, чтобы он захлебнулся в крови и насилии, как это было в девяностых? Поверь, ты не захочешь проходить через то, через что прошли мы с твоим отцом, когда были молоды. Хватает и того, что каждый год тут орудует маньяк.
Воздух в кабинете больше не кажется прохладным - мне становится нечем дышать, и я оттягиваю ворот толстовки, шумно втягиваю носом воздух. На мужчину не смотрю, не хочу, чтобы он читал с моего лица все мысли. Кажется, будто ещё немного, и он поймёт, в какую жопу влезли парни, и я вместе с ними.
- Я м-м... попробую, - нехотя говорю я, когда взгляд майора начинает придавливать меня к стулу. - Попробую узнать всё, что смогу.
- Буду тебе очень благодарен, Оля, - с нажимом отвечает Хенкин и натянуто улыбается, когда я поднимаю на него взгляд. - В конце концов, может парни ничего и не знают. Но нужно проверить все варианты.
В ответ я могу только кивнуть. Ведь не зря майор показал мне дела Гены и Кисы - если не будет результатов, парням крышка.
***
Брызги из глубокой грязной лужи с силой бьют по стеклу автомобиля, и я вздрагиваю всем телом от неожиданности. Такси замирает перед перекрёстком на красный свет светофора, и я глубже зарываюсь в толстовку, натянув рукава на пальцы. В салоне холодно: таксист не включил печку, и у меня замёрзли даже уши. Дождь не перестаёт лить с самого утра и, кажется, становится только сильнее, а температура падает всё ниже и ниже, словно сейчас не апрель, а конец октября.
Из отделения полиции я направляюсь прямиком в больницу, увидеть Хэнка. Лежи он с другим диагнозом, я обязательно заехала бы за гостинцами, но вряд ли сейчас ему можно хоть что-то магазинное. Не терпится снова увидеть парня, снова убедиться, что с ним всё хорошо и дальше будет только лучше. Ещё хочу рассказать ему о разговоре с его отцом - пусть Хэнк сам рассудит, как мне поступить. Как он скажет - так я и сделаю.
Склонив голову, я наблюдаю за тем, как капли наперегонки бегут по покрытому мелкими трещинками стеклу. Красный свет светофора сменяется жëлтым, но не успевает вспыхнуть зелëный, а водитель уже вжимает педаль газа в пол и срывается с места. Я хватаюсь за ручку под потолком и крепко стискиваю пальцы, чтобы не вылететь в переднюю часть салона вперëд головой. Размытый город проносится за окном - когда мы проскакиваем мимо университетского кампуса, развернувшись на перекрёстке, сердце сжимается от неясной тревоги. Смочив слюной внезапно ставшее сухим горло слюной, я заставляю себя отвернуться и не смотреть на ограду, обтянутую предупреждающей полосатой лентой.
Весь путь от полицейского отделения до больницы я думаю о разговоре с майором. Так всё просто у него: я просто спрошу, парни мне просто расскажут. Делов-то. Ещё и наркотик этот... Что за дрянь способна снести голову человеку настолько, что он возьмёт винтовку и пойдёт убивать людей? Что Гаврилов кричал мне на крыше... Да, я сразу поняла, что он был не в себе - обдолбан.
После стрельбы все службы наверняка поставлены на уши - до тех пор, пока об этой трагедии будут говорить из каждого утюга, полиция будет действовать. Двое из трёх стрелков мертвы, один в коме и неизвестно, очнётся ли, а если очнётся, будет ли способен отвечать за своё преступление. И всё это значит, что нужно кого-то наказать, в идеале: накрыть сразу две сети в городе - распространение наркотиков и незаконную торговлю оружием. Я бы хотела помочь, но не подставлять же друзей. Даже если речь идёт о Кислове.
Когда такси останавливается на парковке перед хирургическим корпусом, тучи над городом окончательно превращают день в вечер. Стена ливня то истончается, то снова становится плотной, и мне приходится вытянуть ноги, чтобы выбраться из машины и не намочить ноги. Раскрыв над головой и без того влажный зонт, я бегу к крыльцу вместе с остальными посетителями.
В холле душно и очень влажно - к гардеробу тянется вереница людей, но на мне только толстовка, поэтому я быстро выгребаю из коробки на входе чистые бесплатные бахилы, натягиваю на кроссовки и проскальзываю дальше по коридору в поисках регистратуры. За мной тянется дорожка из мокрых капель, падающих с зонта.
Отец Хенка подсказал, что мне нужно в отделение торакальной хирургии, и я собираюсь уже повернуть вслед за указателем в нужную сторону, но резко торможу, заметив у окошек регистратуры очень знакомую шевелюру кудрявых каштановых волос. Кто-то врезается мне в спину и чертыхается себе под нос, обходя, но я не обращаю на это внимание и иду к стойкам.
- Да, Хенкин Борис. В какой он палате?
Маша Фёдорова, собственной персоной. На весенних полуботинках синие бахилы, на плечи накинут синий кардиган, в руке - пакет из сетевого магазина, набитый продуктами.
- Зачем тебе к Хэнку? - резко спрашиваю я, тронув её за плечо.
Девушка вздрагивает и оборачивается. Мимолётный испуг сменяется вежливой улыбкой. Она кивает сотруднице из регистратуры, бросив благодарность, и всем телом поворачивается ко мне, скрестив внизу руки и качнув пакетом.
- Оля? Привет.
Мне не нужно много времени, чтобы психануть. Сначала Киса, теперь Хэнк - в жизни не поверю, что так случайно карта легла.
- Мне повторить вопрос?
Фёдорова поджимает губы, будто пытается подавить смешок, чем бесит меня ещё сильнее, и поправляет кудряшку, прилипшую ко влажному лбу.
- А с чего ты взяла, что я перед тобой должна отчитываться?
Голос её противный, рожа у неё мерзкая, взгляд как у психички. Плевать мне на извинения, что она тогда принесла - я терпеть не могу эту дуру. И к Хэнку я её не пущу.
- К пациентам пускают только родственников и друзей, - заявляю я. - Ты ни к одной из этих категорий не относишься.
Бровь Маши выгибается изящной дугой, и я замечаю, как она ровно выщипана - ни одного лишнего волоска.
- Чехова, ты пересмотрела американских сериалов про медиков. У нас пускают кого угодно, если это не реанимация. - Фёдорова громко хмыкает. - Главное в часы посещения уложиться. Неправильно, конечно, - нарушение всяких норм безопасности, - но как есть. Так что я хочу пройти к Боре и могу это сделать.
- Зачем? - Я стремительно теряю терпение. Так и хочется отходить Фёдорову зонтом по голове. - Вы не друзья, зачем тебе его навещать?
- А я тебе разве не говорила? - изображает праведное удивление девушка. - Я же жизнь свою решила поменять. Стать лучшим человеком.
- Это не ответ, - цежу я сквозь стиснутые зубы.
- Разве? Хорошо, объясню по-другому: хорошие девочки влюбляются в хороших мальчиков, а из всех парней, кого я успела узнать за то время, что учусь в ВЧУ, Хенкин - самый лучший.
Я едва не задыхаюсь от распирающего меня возмущения. Каждое слово из её спича пропитано ложью и лицемерием. Не знаю, в чём заключается её план, но миссией «стать хорошей девочкой» там и не пахнет.
- Облом, Машунь, - почти что плююсь ядом я. - Ты опоздала, этот хороший мальчик мой.
Из груди Фёдоровой вырывается язвительный смешок - насмешка, - и моё лицо тут же наливается кровью от злости.
- Да ты что? И давно?
- Не делай вид, что не знала, - морщусь я, качнув головой. - «Будни и сплетни» растрепали об этом перед началом стрельбы.
Лицо Маши перекашивает от отвращения, и она переступает с ноги на ногу, шурша набитым пакетом.
- Я не читаю эту помойку с тех самых пор, как туда начали сливать всё про всех. Меня чужие сплетни больше не интересуют. Я, как видишь, теперь только своей жизнью занимаюсь.
- Ну, - хмыкнув, я вскидываю подбородок, - теперь ты знаешь. И можешь развернуться на сто восемьдесят градусов и шуровать домой вместе со всем, что притащила в этом пакете.
Маша не меняется в лице - остаётся всё такой же спокойной, будто она всё продумала заранее. Сделав шаг, она смотрит мне прямо в глаза и с фальшивой улыбкой произносит:
- Чехова, мне плевать на то, что ты там бубнишь. Я делаю, что хочу: хочу - с Кисловым сплю, хочу - Хенкина навещаю. Тебе пора смириться, что ты не центр вселенной, а другие люди не твои послушные зверюшки. - Ещё улыбка превращается в самодовольный оскал, и она вскидывает руку, чтобы смахнуть с моего плеча влажную прядь волос: - Мне плевать, что у вас там с Хенкиным было «до». Пример с Кисловым должен был тебя научить тому, что у меня есть преимущества перед тобой. Ты, - взгляд Маши медленно скользит по моему лицу вниз и обратно к глазам, - жалкое насекомое без смысла жизни.
Я сама не замечаю, как сильно сжимаю пальцы в кулак, пока не чувствую жжение в ладони. Лицо пылает от гнева, к глазам подступают злые слёзы - проклинаю день, когда мать Кристины вышла замуж за отца Маши, и эта сука приехала в мой город, пришла в мой университет и нацелилась на моих людей.
- Ещё недавно ты просила у меня прощения, - выплёвываю я ей в лицо. - Что, уже передумала?
Маша хмыкает.
- Типа того. Знаешь, может мои методы в тот раз были и не самые правильные, но это не особо что-то меняет. Для комфортной жизни в этом городе мне твоё прощение не обосралось. Но я с удовольствием возьму всё, что есть у тебя. Опять же - для комфортной жизни. Мне кажется, ты не заслуживаешь всё, что имеешь.
- Ты ёбнулась, - качаю я головой, не веря, что столкнулась с таким проявлением психоза. Человек хочет забрать себе мою жизнь - это же какой-то полноценный триллер.
Фёдорова издаёт глубокий вздох и якобы сочувственно качает головой.
- На тебя же без слёз не взглянешь, Оля. Ты смотрела в зеркало перед тем, как из дома выйти? Круги под глазами не замазала, на щеке зреющий прыщ, волосы всклокочены, всегда одна и та же жёлтая толстовка, от которой всех тошнит и оверсайз джинсы, скрывающие фигуру - ты выглядишь как больное насекомое. Энцефалитный клещ, высасывающий из других всю кровь.
Признаю, мне требуется несколько долгих секунд, чтобы придумать достойный ответ, но в голову ничего путного не приходит, кроме «сама дура».
- Что с тобой не так? - сощурившись, наконец спрашиваю я, и Маша вопросительно вскидывает брови. - Я за весь наш диалог ни разу тебя не оскорбила, а ты как только меня не назвала. Ты никогда не сможешь быть хорошей девочкой, которая заслуживает чего-то хорошего в своей жизнь. Тупо потому что ты плохая, Маша. Измениться - не значит перестать кого-то гнобить на камеру. Нужно здесь, - я стучу пальцем по виску, - много чего поменять. Жаль, что ты этого не понимаешь.
Фёдорова приоткрывает рот, но я уже не слушаю её ответ. Разворачиваюсь на пятках и иду прочь по коридору, игнорируя неприятное ощущение в ноге. Да и в груди тоже. Она разрастается до каких-то необъятных размеров - чешется где-то под рёбрами с другой стороны, словно так ощущается тяжёлый взгляд Маши.
Замедлив шаг, я бросаю взгляд через плечо: Фёдорова всё также стоит у окошек регистрации. Она достала телефон и прижала к уху. Прочитать по губам, что она говорит собеседнику, не получается. Отвернувшись, я спешу к палатам стационара в поисках нужной.
***
К моему удивлению, у палаты Хэнка, закинув ногу на ногу, сидит Оксана и с ухмылкой на губах с кем-то переписывается. Выглядит она куда лучше, чем в последние месяцы после рождения ребёнка - светло-русые волосы она зачесала назад и собрала в низкий пучок, в уши воткнула по жемчужной серьге, в тело затянула в розовую кофточку и узкие джинсы-скинни. На ногах красуются босоножки на высокой тонкой шпильке, так неподходящие к погоде на улице. На лице свежий - даже вызывающий - макияж.
- Выглядишь так, будто у тебя свиданка запланирована, - с усмешкой произношу я, приблизившись к сестре Хэнка. - Такая нарядная.
- Ага, - хмыкает Оксана, - а ведь раньше я всегда так одевалась. И даже эти джинсы, - заблокировав телефон, Оксана поднимается и по очереди вытягивает вперёд ноги, - мне подруга одолжила, которая последние лет десять весит около восьмидесяти. И даже в них у меня жопа еле влезла. - Брезгливым жестом девушка хлопает себя по груди. - Сиськи превратились в вымя, а после того, как я выпила таблетку, чтобы остановить лактацию, они ещё и болят постоянно.
Прикусив губу и нахмурив брови, я молча слушаю внезапные жалобы Хенкиной, едва заметно кивая головой. Я же из вежливости спросила...
- Теперь ещё и Боря в больнице, - продолжает стенания Оксана. - Мама заставила меня привезти её с кучей пакетов, хотя я предупредила её, что у меня сегодня свидание. - Фыркнув, она закатывает густо накрашенные глаза. - Но кому какое дело до того, что нужно мне, да?
- А Вероника где? - интересуюсь я, оглядевшись. Ни коляски, ни люльки поблизости нигде нет.
- У подруги, которая мне джинсы одолжила, - поясняет Оксана и снова утыкается в телефон. Ткнув несколько раз пальцем, она поворачивает ко мне экран, и я вижу обнажённый мужской торс. - Вот это ждёт меня в ресторане, а ночью у меня будет секс. И если мама не выйдет через пять минут, то я укачу без неё - пусть топает домой пешком.
Вздохнув, я киваю. Не знаю, что ей сказать. Что она сама виновата в том, что теперь все её возможности ограничены и зависят от потребностей ребёнка? Да только Хенкина этого не понимает. У неё снова кто-то виноват - в этот раз брат и мать, которые не дают ей возможность заняться сексом с первым попавшимся парнем с сайта знакомств. Не могу в этот раз ей посочувствовать, ведь она ведёт себя как законченная эгоистка.
- Ладно, я пойду к Хэнку, - говорю я, кивая на дверь в палату.
- Ага, - кивает Оксана, опираясь ладонью на стену. - Плиз, смути мать - пусть она уже отлипнет от сыночки-корзиночки.
Мне остаётся только медленно кивнуть в ответ и скривить лицо, когда девушка отворачивается. Приблизившись к двери, я вскидываю кулак, чтобы постучать, и внезапно вспоминаю, что тогда сказала Хэнку перед тем, как покинуть его в палате реанимации, и стыд заливает лицо, опаляя щëки. Теперь я не чувствую себя такой смелой, что это было в тот момент - адреналин? Слабоумие? Мне действительно показалось, что реплика про член Хэнка - это в меру пошло и остроумно? Точно показалось.
Я застываю перед дверью в палату, не решаясь зайти, и за спиной раздаётся негромкий кашель Оксаны.
- Ты чего?
- Н-ничего, - почему-то вдруг заикаюсь я при ответе. - Просто немного переживаю.
- Я тебе не говорила этого, - Оксана тихо хихикает, наклонившись ко мне, - но Хэнк умолял написать тебе и спросить, не собираешься ли ты его навестить.
Чëрт, я снова краснею, но в этот раз от того, что мне приятно это слышать. Хэнк ждëт меня, действительно ждёт. Это не придумка, не самообман и девичья наивность - Борис Хенкин реально влюблён в меня, а я, кажется, с каждым днëм теряюсь в собственных чувствах к нему. Это одновременно странно, непривычно, но так приятно. Когда в жизни столько проблем, море негатива, бесконечные переживания, в человеке должно что-то расцветать и распускаться. Невозможно жить в вечной зиме.
Решившись, я наконец толкаю дверь под смешок Оксаны. Новая палата Хэнка одиночная, явно платная - в ней имеется небольшой и старый телевизор на деревянной подставке, вилка от которого валяется на полу, а стена вокруг розетки покрыта несчищаемой копотью. На большом окне без ручки висят выцветшие лимонные жалюзи, под подоконником стоит небольшой диванчик для посетителей. Большую часть одноместной палаты занимает полутораметровая кровать. Она не похожа на те, что показывают в американских сериалах про медиков - изголовье, как обычно, находится на том же уровне, что и ноги. Над головой у пациента светится приборная панель с лампочками и кнопками для вызова персонала.
Хэнк лежит, отклонившись набок, а тётя Валя, его мама, спешно поправляет ему пышную высокую подушку. На коленях у неё лежит подушка поменьше, совсем плоская и напоминающая коврик для ног. Моего появления никто не замечает, потому что Хенкина довольно громко ворчит.
- Ну как можно давать пациентам такие подушки? Проблемы с шеей же будут!
- Мам, - вздыхает Хэнк, терпеливо ожидая, когда женщина закончит возиться с подушкой, - мне вообще всë равно. Я и так тут тупо лежу - эти подушки уже даже не чувствую.
- Во-от, - вскинув указательный палец, произносит тётя Валя. - А не чувствуешь именно потому, что подушки плохие. Ничего, сынок, я к твоему возвращению домой закажу ортопедическую подушку. Мне Наташа, соседка, посоветовала. Штука - отличная! От неё даже второй подбородок уходит!
- Вау, - усмехается Хэнк и опускается обратно на кровать, поморщившись. - Это то, что нужно. Меня же очень парит мой второй подбородок.
- Глупости не говори, - смеётся тётя Валя и ерошит сына по волосам. - Это у меня подбородки во множественном числе, а ты вон как исхудал. Я тебе завтра тушëнные желудочки пронесу и картофельное пюре.
- Мам, - хрипло вздыхает Хэнк и поправляет в носу кислородные катетеры, - мне сейчас только бульоны положены.
- А я всегда говорила, что ты дед, - хихикнув, произношу я, привлекая внимание к своему появлению. - Теперь будешь только жидкой едой питаться.
Тëтя Валя оборачивается, голова Хэнка тоже поворачивается в мою сторону. Улыбнувшись, он демонстрирует мне сердечко из большого и указательного пальцев, которое тут же трансформируется в фак. Романтично, ничего не скажешь.
- Оленька, милая! - радостно восклицает тётя Валя, расплывшись в искренней улыбке. Поднявшись на ноги, она хватает меня за плечи и смачно целует в обе щёки. Я неловко хихикаю и смиренно терплю эмоциональное проявление любви от мамы Хэнка. Сам же парень вскидывает кулак в знак поддержки и кивает. - Ой, ты тоже так похудела! Ладно Боря, его тут одними лекарствами пичкают, а ты-то почему тончаешь и тончаешь?
- Да ну что вы, - улыбаюсь я женщине, и она снова притягивает меня к себе, чтобы обнять. Ей-богу, будто несколько лет не виделись.
- Мам, - зовёт Хэнк, - да отпусти ты её уже.
- Да-да, - спохватывается тётя Валя, разжимая свою по-матерински крепкую хватку. - Вы, ребятки, пока тут побудьте, а я пойду найду лечащего врача и узнаю, как там твои анализы, Боренька. А то у тебя наверняка гемоглобин опять низкий - пусть железо прокапают.
- Хорошо, мам, - смиренно кивает Хэнк и пытается приподняться на подушке, но ничего не выходит. Он даже рукой толком пошевелить не может - от локтевого сгиба в штанге тянется прозрачный шнур капельницы. - Только не пытай врача, пожалуйста. Иначе я сбегу из больницы прям так.
- А вот этого, - тётя Валя хватает со стула свою сумку и пятится к двери, уступая мне место, - не обещаю. Всё, - два звонких воздушных поцелуя адресованы сразу нам двоим, - не скучайте, скоро вернусь.
- Не торопись! - кричит Хэнк уже закрывающейся двери, и в палате воцаряется тишина.
Я неловко вытираю от джинсы ладони и, потоптавшись на месте, всё же сажусь на стул, приставленный к кровати. Хэнк с улыбкой наблюдает за мной, словно ждёт, что я заговорю первой. Прочистив горло, я решаюсь:
- Как ты?
- Теперь лучше, - прищурив один глаз, отвечает Хенкин.
- Что, - я ёрзаю, придвигая стул ближе к постели, - моё присутствие поднимает тебе настроение и самочувствие?
Вскидываю с вызовом бровь, глядя на парня, и кладу на кровать ладонь рядом с его.
- Я бы дал тебе достойный ответ, который ты ждёшь, - чуть понизив голос, отвечает Хэнк и кивает в сторону двери, - но вполне вероятно, что мама стоит под дверью и греет уши, так что я лучше промолчу.
Мне пробирает на смех.
- Да, точно, ты же хороший мальчик, Хэнки.
Закатив глаза, Хэнк ловит мою ладонь и переплетает наши пальцы. Смешок застревает в районе солнечного сплетения и превращается в тёплый узелок. Ладонь парня тёплая, всё такая же крепкая. Согнув руку, парень тянет меня на себя, и я пересаживаюсь ещё ближе, царапая линолеум ножками стула.
- Я скучал по тебе.
Вот так просто он это и произносит. Своим чуть севшим голосом, с едва слышным тяжёлым вздохом из-за кислородных катетеров. Я облизываю пересохшие губы и сжимаю его пальцы в ответ. Лицо пылает, уши горят, сердце начинает ускорять свой ритм. Люди превозносят слова «Я люблю тебя» как самое важное, что может сказать человек. Но мы недооцениваем простую фразу.
Я. По тебе. Скучаю.
Это особенная форма проявления чувств, любви. В ней отражено всё, что важно. Разве можно обвинить в равнодушии человека, который замечает твоё отсутствие? Которому не хватает тебя. Который ощущает радость от твоего появления.
- И я по тебе, - шепчу я и, подняв наши ладони, касаюсь губами костяшек пальцев Хэнка.
Он ведёт большим пальцем по моей щеке и улыбается. В его зелёных глазах искрятся чувства, и я в этой зелени тону.
Вдруг за моей спиной раздаётся скрип. Взгляд Хэнка мечется в сторону двери, и я, выпрямившись, тоже оборачиваюсь. В образовавшийся проём с виноватым видом просовывает голову тётя Валя и извиняюще улыбается.
- Боренька, тут к тебе ещё одна гостья пришла. Как-то неудобно держать её в коридоре...
Ещё не вижу эту самую гостью, но уже знаю, кто это. И оттого мои пальцы с такой силой сжимают руку Хэнка, что он ею дёргает.
Тётя Валя распахивает дверь, и на пороге, за её плечом возникает Маша. И держится она при этом так, словно её присутствие здесь не нежеланно и не неуместно. Фёдорова улыбается и выглядит при этом кроткой милой девушкой, какой она показалась в первый день своего появления в университете. Трогательные кудряшки, чуть порозовевшие щёки, губы бантиком и брови домиком - приторная тошнотина.
Улыбнувшись ещё шире и продемонстрировав ямочки, Маша поднимает выше набитые гостинцами пакет и громко произносит:
- Привет, Боря! А я к тебе!
Сучка.