Мы сделали это. Перезагрузка

Оля Чехова

4 апреля 2024 года

Маша входит в палату, как к себе домой — весело и непосредственно. Улыбается так широко, будто находится не в больнице, а на мероприятии по случаю дня рождения или выпускного. Словно в этой комнате не лежит парень с перебинтованной грудью, который чудом выжил после стрельбы.

Пальцы Хэнка вдруг сжимают мои, и я вздрагиваю — оказывается, от злости и кровавой пелены перед глазами мои ногти с силой вонзились в руку парня. С трудом разжимаю окоченевшие от приступа гнева пальцы и делаю тихий, но очень глубокий вздох.

— Привет, Борь, — принимается щебетать Фëдорова, игнорируя и моё присутствие, и мой бешеный взгляд, направленный в её сторону. — Извини, что так внезапно, без приглашения. Но я узнала, что тебя перевели из реанимации, и тут же пришла.

— Откуда же ты узнала, — негромко произношу я, даже не рассчитывая на ответ, но Маша всë-таки слышит меня.

— Из новостей, вообще-то. — Еë покрытые блеском губы растягиваются в улыбке, и она принимается выкладывать на тумбочку по другую сторону гостинцы из пакета. — Про вас двоих, между прочим, много чего в пабликах пишут. И про перевод Бори тоже написали.

— Слушай, — Хэнк хмурит лоб, глядя на Фëдорову с лëгким недоумением, — а ты вообще кто?

Маша запинается от неожиданности, а я не могу удержаться от усмешки.

— Как же? — приторным голосом спрашивает девушка, и в её главе появляется фальшивое возмущение. Настолько неискреннее, что у меня слезятся глаза от её плохой игры. — Маша. Я сестра Кристины. Мы пару раз тусовались вместе, не помнишь?

Хэнк медленно ведь головой из стороны в сторону, а затем резко прищуривается, несколько секунд всматривается в лицо посетительницы и переводит взгляд на меня.

— Олькинс, а это разве не та мразь, которая в своей старой школе травила бедную ученицу?

Честно? Я теряю дар речи, потому что это, кажется, первый раз, когда Борис, мать его, Хенкин так выражается о девушке. Обычно он крайне терпелив, вежлив, а тут такое.

Но тут я вижу, что Хэнк прекрасно помнит Машу — конечно, как он мог её забыть из-за Кисы, — и, кажется, влюбляюсь в этого парня ещё сильнее. Будто такое вообще возможно. Хэнк нашëл способ, как подгадить Фëдоровой, не отрывая голову от больничной подушки. Он поставил на место идиотку, которая только что в коридоре оскорбляла его девушку, хотя он даже не знал об этом.

Своего удовольствия я даже не скрываю и удовлетворëнно киваю, глядя в зелёные глаза.

— Да, Хэнки, это она.

Хмыкнув, Хенкин едва заметно приподнимается на кровати, чуть выше пододвигая подушку плечами, и устремляет взгляд на Машу, которая перестала улыбаться. Наивная, думала, что её пакета с продуктами и моей надоевшей всем жёлтой толстовки достаточно, чтобы приглянуться Хэнку? Она или дура, или совсем отчаялась.

Или это часть какого-то плана. Теперь я от неё всего буду ожидать и готовиться к любой подлости, которая только может прийти в её тупую кудрявую голову.

Маша поджимает губы, и верхняя нервно вздрагивает. Мои же расплываются всë шире и шире. Я человек простой, мне для радости много не надо — лишь бы моим врагам было хреновее, чем мне.

— Это было грубо, — уже более настоящим, лишëнным приторного сюсюканье голосом произносит девушка. — Мне казалось, Хенкин, тебя нормально воспитали.

— А тебе кажется, что нет? — вопросительно вскидывает бровь Хэнк и поправляет одеяло на груди. — Меня воспитали осуждать таких, как ты. Это аргумент?

— Нет. Без разницы какая я, — качает головой Маша и с вызовом опускает на стол пачку томатного сока. Хэнк терпеть его не может. — Я девушка, в первую очередь, а ты так по-хамски со мной разговариваешь. Прям как ваш дружок Кислов.

— Маша, — Хэнк с демонстративной усталостью закатывает глаза, — тебе чего надо? В жизни не поверю, что ты тупо за моë здоровье переживала. Или, что ещё фантастичнее, внезапно влюбилась в меня.

— А что, — вскидывает она в ответ брови, — тебе это кажется нереальным?

— Не надо втягивать меня в эту бессмысленную беседу. — Хенкин раздражëнно вскидывает ладонь, и прозрачная трубка от капельницы принимается медленно раскачиваться. — Или говори, зачем ты тут, или вали-ка ты отсюда нахрен.

Голос парня хриплый, я чувствую, как каждое слово даëтся ему с трудом, и Хэнк тихо бесится, что вынужден тратить свои силы на диалог с неприятным ему человеком.

Ноздри Фëдоровой едва заметно подрагивают от шумного дыхания, а глаза превращаются в две щëлки. Сразу становится понятно, что никакой влюблëнностью там и не пахло изначально. Как я уже сказала, у этой дуры явно есть какой-то план, но суть его мне непонятна.

Вряд ли Маша настолько глупа, чтобы всерьëз верить, что Хэнк ею заинтересуется вот так с бухты барахты. Мне кажется, достаточно пяти минут общения с Хенкиным, чтобы понять, что путь к его сердцу сложнее, чем обучение Шаолиньских монахов — во втором случае хоть какие-то шансы имеются.

К тому же, Хэнк относится к тому типу людей, которые не дают вторых шансов — чисто из принципа. В этом он очень похож на моего отца — Артур Чехов такой же, ну, или был, пока не принял назад в свои объятия чëртову Ларису Кислову.

Отложив в сторону пакет с парочкой сочно оранжевых апельсинов, Маша опирается одну рукой на тумбочку, ладонью другой упирается в бок.

— Ты ведь из-за неё так себя ведь, да? — Она указывает на меня подбородком, и я откидываюсь на спинку стула, расправив плечи. Моя горячая ладонь всë ещё сжимает пальцы Хэнка. — Успела на меня нажаловаться?

— Не надо говорить об Оле так, будто она предмет в этой комнате, — холодным, даже ледяным тоном осаждает её Хенкин. — Собери всë свою добро и покинь палату. Наши с тобой интересы ни в каком поле не пересекутся.

— Да пожалуйста, — раздражëнно передëрнув плечами, отвечает Маша.

Продукты обратно в пакет она не складывает — грубо толкает хлипкую тумбочку бедром, и на пол падают апельсины, бананы, пачка печенья и с тихим всплеском валится пачка сока. Одëрнув рукава кардигана, Фëдорова смеряет меня высокомерно презрительным взглядом и, чеканя каждый шаг, направляется к двери.

В палате становится совсем тихо, когда Маша застывает у двери за моей спиной. Я не оборачиваюсь — не собираюсь давать ей даже повода думать, что её приход хоть как-то меня зацепил. Что она тут, что её тут нет — это никак, абсолютно никак на меня не влияет.

Когда дверь с раздражëнным скрипом наконец захлопывается, я шумно выдыхаю и понимаю, как сильно затекли мои плечи от напряжения. Выпускаю ладонь Хэнка и принимаюсь массировать забитые мышцы у ключиц. Тело ноет и сопротивляется, и я делаю мысленную пометку найти хороший салон и записаться на массаж, иначе со всеми последними событиями я скоро даже разогнуться не смогу.

— Ура, — хрипло усмехается Хэнк, и я осознаю, что он внимательно наблюдает за моими движениями с той самой секунды, как Маша вышла, — ты больше выглядишь так, словно проглотила штырь.

— Не смешно, — качаю я головой и бессмысленно пытаюсь разгладить мятую складку на рукаве толстовки. — У меня из-за неё скоро автоматически будет начинаться мигрень.

— Не давай ей контроль над своим состоянием, — едва заметно качает головой Хэнк и от внезапно накатившей слабости прикрывает глаза. Его кожа становится ещё бледнее, и я с беспокойством касаюсь его предплечья. — Пять сек, немного тошнит.

Я даю ему время прийти в себя, терпеливо шевеля пальцами ног, стиснутыми почему-то ставшей тесной обувью. Наконец парень выдыхает и приоткрывает глаза с мутными белками, испещрëнными лопнувшими капиллярами.

— Ты как? — сочувственно спрашиваю я, мягко поглаживая его по руке и касаясь голубоватых выпирающих вен.

— В горле время от времени появляется этот отвратительный привкус непонятно чего, — морщится он и надрывно кашляет. — К нему невозможно привыкнуть, сразу тошнота накатывает.

— Долго тебе ещё со всем этим мучиться? — Пальцем я обвожу свой нос по кругу. — Да и вообще в больнице лежать?

— Не знаю, — Хэнк снова кашляет, прижав ко рту ладонь с катетером, и морщится, когда иголка под кожей приходит в движение. — Будь моя воля, уже сегодня свалил бы. Но у них там целый консилиум врачей: приходят каждый день и толпятся надо мной, пока я сплю. Клянусь, — его бледные губы растягиваются в усмешке, а в зелёный глазах наконец появляется что-то похожее на жизнь, — я чуть не обосрался сегодня утром, когда открыл глаза. Хирурги и ординаторы нависли надо мной и шептались друг с другом, словно собирались принести меня в жертву.

Я тихо смеюсь, и ухмылка Хэнка превращается в нежную улыбку. Он перехватывает мою руку и тянет ближе, а когда я продвигаюсь на стуле к кровати, кладëт ладонь себе на тëплую, с лëгкими всхрипами вздымающуюся грудь. Оказавшись к нему ближе, я замечаю, что взгляд Хенкина мутный, слегка расфокусированный.

— Ты будто пьян.

— Вообще-то, я обдолбан, — тихо хмыкает парень и хлопает моей ладонью себя по груди над повязкой. — Мне колят столько обезбола, что я туловище почти не чувствую. Будто овощ.

Вдруг он резко умолкает и протестующе поджимает сухие губы, отводя глаза в сторону. Я недоумëнно вздëргиваю бровь и уже сама хлопаю парня по груди.

— Ты чего?

— Да нет, — глухо отвечает Хэнк и прочищает горло — в его речи проскальзывают тихие свисты воздуха. — Не обращай внимания.

Парень умолкает, а я продолжаю буравить его нахмуренный лоб пытливым взглядом. Он выглядит так, словно ему... стыдно.

— Ты подумал, что твои слова — это нытьë, что ли? — высказываю я свою догадку.

— Не обращай внимания, — уже более раздраженно повторяет Хэнк, чем подтверждает мои слова. На бледной кожей проступает едва заметный румянец стыда. — Лучше скажи, как ты себя чувствуешь.

Он наконец переводит на меня взгляд, и я по глазам читаю, что лучше не продолжать тему. Хэнк такой — собственной слабости не приемлет. Нужно время, чтобы он понял, что передо мной не нужно бить себя в грудь и можно не бояться показывать свои чувства. Но пока что уязвимое положение сильно задевает его мужское эго.

Поэтому я принимаю его молчаливое требование сместить фокус на меня. Хоть мне самой это не особо нравится.

— Всë хорошо, — улыбаюсь я. — Нога ещё побаливает, но уже идëт на поправку. Как и рëбра. Что ещё... Пытаюсь учиться на удалëнке — преподы завалили домашкой, словно она способна заставить нас забыть о случившемся. Город тоже понемногу приходит в норму, и все ждут продолжения этой истории со стрельбой, будто это детективный подкаст. Папа всë ещё встречается с Ларисой, но свадьба пока передвинулась на неопределëнный срок. Надеюсь, на «никогдабрь». Отличный месяц для подобного торжества. — Хэнк тихо усмехается, и я немного запинаюсь, сбитая с мысли. — Ну... вроде всë. Всë, что сразу пришло в голову.

— Много информации про других людей, — слабо качает головой Хэнк, и я замечаю отпечаток подушки на его щеке. — Ты про себя почти ничего не сказала. Ты спишь?

Вопреки стремлению держаться бодро, я нервно сглатываю и делаю вид, что разглядываю апельсин, выкатившийся из пакета и замерший в центре палаты.

— Конечно сплю.

Это даже не ложь — разумеется я сплю, иначе как бы мне снились кошмары?

— Тогда почему в твоих мешках под глазами можно переносить картошку? — Светлая бровь Хэнка выгибается выразительной дугой — нифига он мне не верит.

Я щурюсь, глядя на него, и с наигранным возмущением произношу:

— Неужели Маша права? Ты что, хамло, Хенкин?

Для выразительности припечатываю ладонь к груди, но Хэнк только слабо ведëт подбородком.

— Выглядишь ты, как всегда, мило, красиво, очаровательно — краше всех на свете. Но даже твоя красота, Олькинс, не скрывает усталость и отсутствие нормального сна.

Я шумно выдыхаю и опускаю плечи, отводя взгляд от пронзительных зелëных глаз, которые видят меня насквозь.

— Мне снятся кошмары. В них все дорогие мне люди умирают в разном порядке. — Облизнув пересохшие губы, я перевожу взгляд на окно, по стеклопакету которого быстро скатываются крупные дождевые капли. — Так что я сплю, просто не высыпаюсь.

Хэнк молчит, будто ждëт, что я продолжу. И я продолжаю.

— Отвратительное ощущение, когда просыпаешься ещё более разбитым, чем ложился. — Вскинув руку, я провожу оттопыренными пальцами по всë ещё влажным волосам. — Тело не спит, мозг не отключается. Я словно нахожусь в состоянии постоянной боевой готовности, хотя умом понимаю, что такая ситуация ну очень вряд ли может снова повториться.

— Страх — это рефлекс, — негромко произносит Хэнк, когда я выдерживаю слишком долгую паузу. — Пассивно-оборонительная реакция. Ты не можешь его контролировать на всех уровнях подсознания. — Он не сильно сжимает мою ладонь, лежащую на постели рядом с его. — Но это не значит, что нет способов, как его притупить и как с ним справиться.

— Предлагаешь мне терапию? — скривившись, спрашиваю я. Голос мой звучит обвиняюще, хотя Хэнк не сказал ничего такого.

— Хочешь сказать, что сама не замечаешь у себя прогрессирующее посттравматическое расстройство? — с едва слышной насмешкой парирует Хенкин.

— Курс психиатрии не прошëл для тебя даром, — не могу я удержаться от того, чтобы съязвить в ответ. — Ложись, пять.

— Олькинс, — голос Хэнка теперь звучит мягче, и я тут же жалею, что жалю человека, который этого совсем не заслуживает.

— Извини, Хэнки. Конечно, ты прав. Любой, кто переживает подобные события должен пройти терапию для собственной же безопасности. Просто... не знаю, тяжело это. Гораздо легче говорить о том, что у меня с детства плохие отношения с матерью и она не дала мне должной материнской любви. В отличие от того, чтобы обсуждать проблему жизни и смерти в купе со справедливостью с человеком, который имеет об этом понятие только в теории.

— Никто и не говорит, что это будет легко. — С мягкой улыбкой на сухих губах Хэнк качает головой, и слабый, едва уловимый проблеск солнца касается его колючей щеки. Его побрили после операции, но щетина уже успела опять показаться, делая Хенкина взрослее и мужественнее. — Если я пойду с тобой, то ты не станешь сопротивляться?

Настала моя очередь скептически выгибать бровь.

— Ты? Пойдëшь к психотерапевту?

Странно такое даже слышать от Хэнка. Он, как и Киса, не любит «мозгоправов» и не хочет впускать кого-то в свою голову. Только Кислов верит, что с ним всë в порядке, а Хэнк уверен, что сам сможет справиться с любой проблемой, потому что он всë контролирует. Даже собственную психику.

— Ну да, — невозмутимо отвечает Хэнк. — Мне не трудно будет проводить тебя до кабинета, когда меня выпишут. Даже поцелую тебя в лоб в качестве поддержки.

Не могу сдержать усмешки, а Хенкин, кажется, не шутит. Мы всерьëз восприняли эту тему по-разному.

— Вообще-то я подумала, что ты тоже походишь к специалисту, чтобы убедиться, что с тобой всë в порядке.

— Оль, — хрипло и устало вздыхает Хэнк, — мне не снятся кошмары.

— Конечно, — всплëскиваю я свободной рукой. — Тебя накачивают обезболивающим, вот ничего и не снится. Я бы под капельницей тоже спала безмятежным сном младенца.

Хенкин не может удержаться, чтобы не закатить глаза, и я вторю ему. Уверена, он сейчас вспоминает племянницу, которая с рождения дала всей семье просраться и разрушила стереотип о том, что хороший сон — младенческий сон.

— Пусть ты мне и не поверишь, но, — Хэнк прижимает подбородок к телу и оглядывает себя, накрытого одеялом, — не считая этого — я в полном порядке. ПТСР мне не грозит.

Я со всем вниманием смотрю на парня, ища в нëм признаки нестабильной психики, но Хенкин и правда выглядит... обычно. Не считая перебинтованной груди и осунувшегося бледного лица. Складывается даже ощущение, что в него не стреляли — просто сбили машиной. Это удивительно, потому что я так не умею. У меня всегда была немного слабая психика, а после трагедии в университете её расшатало ещё сильнее. И это я молчу о том, в какую эмоциональную яму погрузили меня Киса, отношения отца с Ларисой, убийство Сенина и Аноним в буднях.

Наверное, всë потому, что Хэнк парень, а я девушка. Наши отцы, само собой, воспитывали нас по-разному. К тому же я знаю, что иногда Константин Анатольевич бывает не в меру жестоким даже по отношению к своим детям. В Хэнке это воспитало неумение ослаблять вожжи и просить о помощи, а в Оксане — желание делать всë наперекор родителю и влезать в проблемы, чтобы разыгрывать из себя жертву людей и обстоятельств.

— Хорошо, — сдаюсь я и вскидываю раскрытую ладонь в знак поражения. — Верю. Но, Борь, обещай, что если вдруг ты поймëшь, что тебе нужна помощь и... поддержка, то ты скажешь мне. Хорошо?

Смотрю ему в глаза и невольно тону, потому что зелень в них становится гуще и темнее — непогода за окном окончательно погрузила палату в предштормовой полумрак. Глаза Хенкина сейчас напоминают мокрую молодую листву.

— Оль, обещаю, что скажу.

Не знаю, лукавит он сейчас, желая меня успокоить, или говорит правду. Но эта фраза, произнесëнная пусть и хриплым низким голосом, придаëт мне спокойствия. Робко улыбнувшись, я опираюсь на плечи Хэнка и, наклонившись, запечатлеваю на его губах короткий поцелуй, на который парень не успевает ответить. От колючей кожи и дыхания Хэнка пахнет мятой.

— Ты умудрился лëжа почистить зубы? — удивлëнно спрашиваю я, подняв голову.

Хэнк поднимает свободную от катетера руку и ерошит уже немного отросшие светлые волосы. Сквозь приоткрытое окно в палату проникает влажный ветер, отчего несколько прядей завиваются в милые колечки.

— Ага, пришлось попросить медсестру помочь, — нехотя отвечает парень. — Никогда не думал, что нечищеные зубы так портят нервную систему, я весь извëлся. Кстати, — он приподнимает голову от подушки и смотрит в сторону белой тумбочки с ободранным боком, — мать должна была принести мой телефон. Глянь в том пакете, пожалуйста.

Отстранившись, я наклоняюсь и достаю с нижней полки пакет из пункта выдачи заказов. Лезу внутрь и не могу сдержать смешка. Хэнк тут же нетерпеливо спрашивает:

— Что?

— Пакет, получается, твоя мама собирала? — интересуюсь я, запуская руку в ворох вещей.

— Ну, да, — уже не так уверенно отвечает Хэнк.

Не в силах сдержать широкой улыбки, я извлекаю из пакета полиэтиленовый мешочек, в котором лежат сложенные в аккуратную стопку мужские трусы. Хэнк громко стонет и отворачивает голову, когда видит ярко-жëлтые боксеры с бананами.

— Я знал, что будет какая-то подстава. Уверен, это всë Оксанка.

Я уже не сдерживаюсь и смеюсь во весь голос. Хэнк ещё не видел, что под банановыми трусами лежат плавки, которые ему давно малы — эту красоту с телом голубя и головой Паттинсона в паховой области Гена подарил Хэнку ещё лет пять назад на день рождения. Видимо, трусы и правда засунула Оксана, а тëтя Валя даже не перепроверила — в конце концов, какая разница, что носить в больнице. Но если бы моя мама собирала сумку в палату, то положила бы только новые трусы, возможно даже стринги, чтобы мне не было стыдно перед медицинским персоналом.

Впрочем, когда мне зашивали голову после того, как я перелетела через руль мопеда, было так похуй на красоту моих трусов. Как сейчас помню, они были с арбузами, а резинка разошлась по шву от небрежной стирки.

Подцепив пальцем трусы с Голубем Паттинсоном, я взмахиваю ими как флагом, и Хэнк ухмыляется.

— Можешь забрать себе, если нравятся.

— Обязательно, — усмехаюсь я в ответ и делаю вид, что прячу плавки в кармане, как долбанная извращенка. — Так что ты там про телефон говорил?

Убираю трусы в мешочек, а мешочек в пакет и достаю мобильный Хэнка, переживший стрельбу. Парень забирает у меня его и быстро стучит большим пальцем по экрану, прикуривателя глаза. Я терпеливо жду, обняв пакет с вещами Хенкина.

Внезапно вибрирует мой собственный телефон, и я достаю его из кармана.

— Это что? — после секундного замешательства спрашиваю я, поднимая голову. Хэнк с расслабленным видом кладки мобильный рядом с собой и чешет грудь над повязкой. — Деньги?

Борис Константинович Х. только что перевëл мне деньги на карту. И я сейчас не о тысяче говорю, которую парень подкинул девушке, чтобы она себя роллами или пиццей побаловала.

— У меня к тебе просьба, — спокойным голосом отвечает Хэнк. — Помнишь, мы обсуждали ту квартиру на Барном проспекте?

Я молчу несколько секунд, потому что, честно, не понимаю, о чëм речь. Но затем до меня наконец-то доходит — я помогала Хэнку искать квартиру и скидывала варианты. Одним из них была просторная однушка с красивым ремонтом и видом на одну из самых шумных улиц Вята.

— Да, помню.

— У меня просьба: свяжись с хозяйкой хаты и внеси деньги за первые полгода плюс залог. Я готов её снимать уже с этого месяца.

У меня пропадает дар речи. Хенкин едва не умер ничтожное количество времени назад, его едва вытащили с того света, он пролежал несколько дней в коме, а теперь он вот так легко просит меня снять ему квартиру, про которую я напрочь забыла. Всë-таки он долбанулся.

— Сейчас? — вкрадчиво спрашиваю я, дëрнув уголком губ. — Может, дождëмся твоей выписки?

— Нет, — качает головой парень. — Во-первых, её могут снять — туристический сезон уже начинается. Во-вторых, я хочу из больницы сразу в неё заехать, минуя родительский дом.

С чего вдруг такая спешка я не понимаю. Это казалось нелогичным — сейчас есть более насущные проблемы и вопросы, которые надо решать. Хэнк должен лежать и восстанавливаться, а потом ещë и пройти курс реабилитации, что лучше делать дома, под контролем родителей.

Но я смотрю на серьëзное лицо парня и понимаю, что в его голове это уже решëнный вопрос и обсуждать нет смысла. Поэтому я только спрашиваю:

— Почему не хочешь сперва вернуться домой?

— Потому что пора начинать жить по-взрослому.

— Взрослая жизнь обязательно подразумевает отъезд из дома? — хмыкаю я и тут же думаю про себя. Уж я точно не готова отказаться от своей любимой комнаты с личной ванной в ближайшие лет... сорок? Придется папуле потерпеть. — К тому же, ещё неизвестно, сколько тебе придëтся восстанавливаться.

Хэнк внезапно приподнимает руку и жестом просит приблизиться к нему, что я и делаю — пересаживаюсь на краешек кровати, и Хэнк берëт мою ладонь в свою, сцепляя их на моëм бедре.

— Оль, я так хочу. Я хочу жить самостоятельно, отдельно от родителей, и чтобы ты жила со мной.

Я снова теряю дар речи, и от слов Хэнка лицо становится горячим и пунцовым. Его лицо привычно серьëзно: он не шутит, не юлит и не говорит это специально, чтобы мне нравилось — Хэнк действительно имеет в виду то, что сказал.

— Ты хочешь... жить вместе? — негромко повторяю я, пробуя слова на вкус. — То есть... ты и я?

Знаю, как это глупо всë звучит, но Хенкин совершенно точно сбил меня с моей привычной колеи. Мгновение назад я думала, что не съеду от отца до сорока лет, потому что мне так комфортно, а теперь пытаюсь представить нашу совместную жизнь с Хэнком.

— Я не тороплю тебя, — хрипло отвечает Хэнк. — Просто, чтобы ты знала — лично я готов к этому. И что я этого очень хочу. Может, прозвучит банально, но после случившегося я не хочу терять ни минуты и откладывать жизнь со слепой уверенностью, что у меня ещё будет куча времени все изменить.

Щëки горят и пылают вместе с шеей. Каждое слово Хэнка отпечатывается во мне с новой вспышкой какого-то странного света.

— Хэнк... — я практически шепчу, потому что не нахожу в себе силы сказать это громче, — мы ещё толком встречаться не начали...

— А знаем друг друга всю жизнь.

Кажется, Хэнка нисколько не смущает то, что между нами всë изменилось не так давно. И почти сразу же я едва его не потеряла навсегда. Отчего-то он просто уверен, что так правильно. Не в смысле «должно быть», а... естественно? Словно все моменты жизни и сводят в нас в эту точку, где мы оба принимаем решение стать взрослыми людьми и начать жить по-взрослому во всех смыслах.

Это страшно, но от одной мысли захватывает дух.

— Что именно тебя смущает? — спрашивает Хэнк, чуть крепче сжимая мои пальцы. — Или, может, пугает?

Да, меня определëнно немного пугает перспектива впервые в жизни жить с парнем. Не дома. Не с отцом. А строить что-то своë. Я домашний залюбленный ребëнок, даже в лагеря в детстве не ездила, потому что не хотела жить с посторонними людьми в одной комнате.

Но Хенкин не посторонний. Он родной до каждой косточки, каждой клеточкой его тела. И меня порывает согласиться на предложение в ту же секунду вместе с желанием забиться под кровать, чтобы от меня не требовали принимать такие важные решения. И это чувства человека, который застрелил того, кто представлял собой угрозу. Есть ли такой диагноз в психиатрии? Когда на курок автомата проще нажать, чем принять просто и не прям-таки судьбоносное решение в своих отношениях.

— А вдруг ты разочаруешься? — нехотя отвечаю я. — Хозяйка из меня так себе. Папа даже не подпускает меня к готовке.

— Оль, — Хэнк поджимает губы, чтобы сдержать усмешку, — я хочу, чтобы мы жили вместе, а не чтобы ты обслуживала меня, будто я бытовой инвалид, который может только разбрасывать вонючие носки по углам.

Я вздрагиваю от одной только такой мысли. Оказаться в отношениях с бытовым инвалидом и неблагодарным потребителем? Проще сразу повеситься.

— Ну, да... Я... Кхм...

Моя речь становится бессвязной, потому что мысли с бешеной скоростью наслаиваются друг на друга. Как Хэнк и сказал, он не ждëт от меня ответа здесь и сейчас — лишь хочет, чтобы я знала о его желаниях. Говорит здесь и сейчас.

— Я понял, — усмехнувшись, кивает Хэнк, ничуть не обидевшись. — Начнëм с простого — снимем мне квартиру, да?

Я киваю с облегчением, потому что мне не придется прямо сейчас выдавать поспешное решение, о котором позже могу пожалеть.

— Уверен расчет Барной улицы? — с радостью перевожу я тему. — Летом там будет пиздец, сам знаешь.

— Я сплю, как убитый, — морщится Хенкин, — особенно после тренировок. Так что, не страшно. В крайнем случае, никто не отменял беруши.

Согласно киваю, потому что кто платит, тот и заказывает банкет. С меня самое простое — договориться с хозяйкой да и только. Это же легко, ведь так?

— Только не говори маме, — просит Хэнк, за руку притягивая меня ближе, чтобы провести кончиком носа по моей щеке. — Не хочу остаток больничного слушать её рыдания и в конце концов передумать.

— Думаю, больше расстроятся твой отец и Оксанка, — тихо смеюсь я, прикрыв веки. — Они останутся без человека, которого можно тянуть на свою сторону во время скандалов.

— Спасибо, что напомнила о его одной причине для переезда. — Хэнк негромко хмыкает, и щеки приятно касается тëплое дыхание парня. — Самой главной, я бы сказал.

Смеясь, мы сталкиваемся взглядами, и каждый из нас думает об одном: в палате никого кроме нас, и это шанс просто побыть рядом после всех тех трудностей, что пришлось пережить. Хэнк тянет меня ниже, а я едва не подпрыгиваю на краю кровати, услышав звук отворяющейся двери. К счастью, это не мама Хэнка, а молодая медсестра, улыбающаяся во все тридцать два зуба. Я щурюсь и прикидываю, уместна ли тут ревность, потому что она игнорирует моë присутствие и сразу обращается к Хэнку.

— Борис Константинович, — щебечет она, почти воркует, — пора на перевязку!

***

6 апреля 2024 года

Ладно, я погорячилась, когда решила, что снять квартиру — это охренеть как просто. В моëм представлении как было: связываешься с арендодателем, смотришь хату, вы понимаете руки и выясняете, на какую карту удобнее переводить деньги и какого числа.

А оказалось, что и так тоже можно. Было. Лет так пять назад. А сейчас усилили контроль за денежными переводами, и у собственников, сдающих жильë нелегально и без уплаты налогов. Поэтому хозяйка квартиры по телефону упомянула и месячный залог. И договор. И куча нюансов при заселении. Этот эпизод должен научить меня внимательнее читать даже объявления в интернете.

Хозяйка на Барной: Ольга, прошу простить, меня экстренно положили в больницу на операцию! Не смогу показать сегодня квартиру, но у моего сына Семëна есть ключи. Я ему всë передала, он встретит вас и покажет квартиру в то же время, на какое мы и договаривались.

Недовольно поджав губы, я отвечаю женщине, что всë в порядке, и желаю скорее выздоравливать — от чего бы там её не оперировали.

Сын хозяйки квпртиры. Попадос, вообще-то. Меня как раз и успокаивали то, что квартиру будет показывать женщина, а не мужчина. Может, перенести просмотр? Ну, в конце концов, вряд ли Хэнка выпишут раньше, чем Хозяйку на Барной.

Раздаëтся тихий скрип, и в комнату заходит папа, отталкивая дверь бедром. Он снова помолодел лет на двадцать — гладко побрился и надушился своим любимым — и моим тоже — парфюмом с нотками тëмного шоколада. В руках папа несëт тарелку с бутербродами, от которых одуряюще пахнет горячей ветчиной, сыром и хрустящим батоном, и мою кружку с чаем.

Коротко пискнув от радости, я с готовностью отодвигаю ноутбук с открытым файлом с эссе по уголовно-процессуальному праву. Папа ставит тарелку с кружкой мне на стол и с любопытством заглядывает в экран.

— Учишься?

— Страдаю, — уже чавкая горячим бутербродом отвечаю я и касаюсь кончиком пальца сенсорной панели, чтобы монитор не погас. Нам дали темы для эссе, типа наугад. Мне досталась, — я приподнимаюсь на стуле, чтобы прочесть название, которое не могу запомнить уже второй день, — «Результаты оперативно-разыскной деятельности в доказывании: проблема "процессуальной упаковки" и риски нарушения прав личности».

— Нихрена не понял, — морщится отец и отходит к приоткрытой двери балкона, чтобы открыть её шире — дождь, идущий уже три дня подряд ненадолго затих, а небо посветлело. — О чëм это?

Я выгибаю бровь дугой и делаю глоток чая с лимоном. Вряд ли отцу интересны нюансы учëбы на юридическом, но для чего-то он же всë-таки спрашивает

— Короче говоря, сведения, полученные в результате оперативно-розыскной деятельности, не равны доказательствам. Думаю, ты же сто раз слышал, как дело разваливалось в суде из-за того, что оперативники не оформляли доказательства, как положено по закону. И сейчас система делает на этом особый упор, потому что, — я вскидываю руки и рисую ими кавычки, цитируя нашего преподавателя по уголовно-процессуальному праву, — «права личности должны стоять не ниже, чем необходимость раскрыть преступление».

— А-а, — наконец понимающе тянет отец и садится на край моей постели, взяв в руки конспекты по высшей математики, до которяз я уже который день не могу — не хочу — добраться. — Хенкин последние годы постоянно на это жалуется — из-за этой всей фигни, — он указывает тетрадью в сторону ноутбука, — у него прибавилось бумажной волокиты. Костян вот считает, что от этого расследования страдают.

— А без этого, — я сохраняю документ и закрываю крышку ноута, — будет страдать судебная система. Нет ничего сложного в том, чтобы оформлять всë по закону.

— Кстати, с этими тренировками забыл спросить, — папа быстрым жестом перелистывает конспекты, — о чëм с тобой Хенкин хотел поговорить?

Я мнусь, подбирая слова.

— Может, у него спросишь?

Папа прищуривает один глаз, глядя на меня исподлобья..

— Что-то серьëзное, что ты сама не можешь мне рассказать?

— Да тебе это просто не очень понравится, — предпринимаю последнюю попытку отвязаться, хотя знаю, что эти слова заставят отца вытрясти из меня всю душу ради ответовиз меня правду. — Это по поводу наркотиков, которые принял Гаврилов и его дружки.

Невнятно хмыкнув, папа расставляет шире ноги и опирается локтями на колени, чтобы податься вперёд.

— И что там с этими наркотиками?

Вздохнув и отодвинув от себя тарелку с остывающими бутербродами, я пересказываю диалог, состоявшийся между мной и Константином Анатольевичем в его кабинете. И про синий наркотик, и про Садовода, и про Кису с Геной. Взгляд папы мрачнеет, когда мне приходится рассказать про то, как парни зарабатывают себе на жизнь — их основной доход ожидаемо не приводит его в восторг. Папа действительно верил, что они оба взялись за ум и завязали с наркоторговлей и употреблением.

Я чувствую себя паршиво, выдавая чужие тайны, но, кажется, мы все заврались и закопались по самое не могу. Профессора Сенина мы уже к жизни не вернём, но для парней ещё не всё потеряно — если есть возможность вытащить их из лап Садовода, то нужно воспользоваться этим шансом. Хэнк прав — нам всем пора повзрослеть.

Папа с остервенением трёт глаза и обессиленно откидывается спиной на постель. Прикрыв веки, он молчит некоторое время, за которое я успеваю украдкой пару раз откусить бутерброд и сделать несколько глотков чая.

— Я вот думаю, может всё-таки позволить Косте посадить их? Никаких нервов не хватит на этих долбоёбов.

Молчу, жуя, чтобы не навлекать на себя отчий гнев. Мало ли, вдруг перепадёт за то, что раньше не сказала.

Тяжело вздохнув, папа садится и морщится, массируя напряжённые плечи. Положив второй бутерброд обратно на тарелку, я стряхиваю хлебные крошки с пальцев и поднимаюсь на ноги, чтобы опуститься на кровать рядом с родителем. Прижимаюсь к нему со спины и обвиваю за шею, слегка повиснув. Папа издаёт тихий смешок, хлопая меня по запястье — такое объятие он называет «удушающей любовью», потому что мои руки перекрывают ему дыхание.

— Зачем Кислов снова связался с наркотой? — спрашивает отец, чуть повернув голову. В ответ я только пожимаю плечами, прижавшись щекой к ямке между лопатками. — А хотя... Даже разбираться не хочу. Скажу Ларисе, пусть сама разбирается со своим сыном.

Если бы, папуль. Лариса как раз всё знает. Более того, из-за неё Кисе и пришлось вернуться в этот «бизнес». Но пока не время раскрывать перед родителем все карты — сперва мне надо выяснить, почему у Кисловой полный ящик контрацептивов и для каких целей она тырит презервативы у сына. Ну явно же не чтобы кидать их с водой на головы прохожих из окна. За Ларисой надо проследить, но пока не представляю, как это сделать — и чтобы меня не заметили, и чтобы успеть поймать нужный момент, когда она опять куда-то умчится вся разнаряженная.

Заведя руку за плечо, папа треплет меня по волосам.

— Хотел сказать, что с тобой мне повезло, а потом вспомнил, сколько от тебя проблем, Лягушонок.

— Папа! — с возмущением восклицаю я, подпрыгнув на месте, и от души бью его по спине ладонью. — Обалдел?!

Отец делает вид, что ему больно — притворно громко стонет и наклоняется вперёд, изображая великие страдания. На это я только фыркаю, потому что он не сдерживает смех. Правда смех какой-то нервный, скорее эмоции плещутся через край, чем ему реально весело.

Я жду, пока он отсмеётся и прокашляется, скрестив руки на груди. Наконец, папа успокаивается и садится вполоборота, и я одариваю его недовольным взглядом прищуренных глаз.

— Да шучу я, доча, шучу.

— Ну-ну, — всё тем же недовольным тоном отвечаю я и отворачиваю голову. Но папа тут же тычет меня в живот пальцем, и я возмущённо ойкаю, ударив его по руке. — Да больно же!

— Сама же только что врезала старику по спине.

— Да какой ты старик? Ты вон, рассчитываешь ещё раз папулькой стать.

Усмехнувшись, папа отводит взгляд в сторону, и на короткое мгновение в его глазах вспыхивает сомнение. И тут же исчезает. А может, мне показалось, потому что я вижу то, что хочу.

— Кстати, — решаю я перевести тему, — хозяйка квартиры, которую Хэнк хочет снять, написала, что не может подъехать. Вместо неё будет её сын, а я немного очкую. Сходишь со мной?

Мой вопрос выдёргивает отца из задумчивости — он растерянно моргает, а затем, сфокусировавшись, кивает.

— Ещё не передумал съезжать от родителей?

— Вчера он мне раза три об этом напомнил, — усмехнувшись, качаю я головой. — И сегодня писал, точно ли всё в силе.

И я не преувеличиваю. Тётя Валя вчера оставила сына в покое со своей заботой лишь тогда, когда Хэнк намекнул ей, что хочет побыть со мной наедине. А когда я вышла, спустя час, оказалось, что женщина всё это время сидела под дверью палаты и читала книгу. Неудивительно, что ему так сильно хочется сбежать из дома — мать задушит его своей заботой, когда Хэнка выпишут.

Тётя Валя никогда не была матерью сыночки-корзиночки, но тут внезапно превратилась в мать-наседку, которая без конца квохчет над беспомощным дитём. А это дитё — здоровенная лбина, которая давно живёт своей жизнью и не нуждается в родительской гиперопеке.

У Константина Анатольевича, по словам Хенкина, тоже начала подтекать крыша: до смерти испугавшись за жизнь сына, тот теперь проявляет к нему больше внимания, чем за все двадцать лет. К тому же, майор уже расписал план лечебной физкультуры, которая поможет Хэнку быстро вернуться в строй и к нормальной жизни здорового человека.

В общем, любой бы понял желание Хэнка сбежать из родительского дома. И даже в этом случае он не жалуется, а с каменным лицом констатирует факт — его все заебали. Кроме меня, разумеется.

— И правильно, — кивает папа, прервав поток моих мыслей. — Борис уже взрослый парень, самое время начать жить отдельно и самостоятельно себя обеспечивать. Не всю же жизнь мамкины харчи хлебать.

— То ли дело я, да? — широко улыбнувшись, произношу я. — Сижу на папкиных харчах.

— Ты девочка, это другое, — качает папа головой. — Сначала на папкиных, затем на харчах мужа. Особенно с твоим талантом к готовке.

Выпятив нижнюю губу, я пытаюсь припомнить, как готовит Хэнк. Точно знаю, что он может сварить пельмени, соорудить бутеры и пожарить яичницу. В целом и так нормально — для полноты обеденного стола я могу открыть пиво и нарезать овощной салат, который трудно испортить даже таким хозяйкам, как я. Идеальный ужин готов.

— Во сколько просмотр квартиры? — спрашивает папа, доставая из кармана спортивных штанов телефон.

— В пять.

— Хорошо, время есть. — Заблокировав смартфон, папа поднимается на ноги, и меня едва не опрокидывает с кровати из-за резкой качки матраса. — Ешь, пока не остыло.

— Может, после просмотра заедем в рестик? — выразительно захлопав ресницами, спрашиваю я, заискивающе глядя на отца снизу вверх. — Что-то том-яма захотелось...

Папа закатывает глаза и ерошит пятернёй шевелюру.

— Ты себе этим острым супом однажды сожжёшь всю слизистую желудка.

Я едва не задыхаюсь от возмущения. Он свой острый салат с огненной курицей вообще пробовал? Вот там острая и мгновенная смерть — его можем осилить только я, сам папа и Лола, которая от моего родителя съест даже жаренную подошву кроссовка.

Строю умоляющие щенячьи глазки и складываю в просящем жесте ладони на груди. Папа с преувеличенным недовольством вздыхает и кивает.

— Хорошо-хорошо, зайдём, только перестань на меня так смотреть.

С этими словами он выходит из комнаты, а я потираю руки с беззвучным дьявольским смехом. Сработало, сегодня я буду есть том-ям!

***

С горем пополам дописав черновик эссе, я бросаю взгляд на часы и направляюсь к шкафу. Телефон, оставшись лежать на столе, издаёт серию коротких вибраций. Сняв футболку, я натягиваю спортивный топик, застёгиваю на груди рубашку и беру телефон.

Новый номер: Можешь раньше пригнать на просмотр?

Новый номер: У меня ещё есть планы на вечер.

Новый номер: Ау?

Он даже не делает перерывы между сообщениями, словно я должна моментально подорваться. С раздражением втянув носом воздух, я буравлю взглядом номер сына Хозяйки на Барной, разрываясь между желанием написать «Ок» и послать нахер. Ему двенадцать? Иначе с чего он решил, что это воспитанно — обращаться к постороннему человек на «ты» и писать «Ау». Не в лесу, нехрен аукать.

К вечеру я стала раздражительнее: домашняя работа вогнала меня в преддепрессивное состояние. К тому же в чат группы пришло сообщение о том, что во вторник состоится поминальная служба — руководство готово открыть ворота кампуса. От одной только мысли, чтобы вернуться на учёбу, чтобы смотреть на здание, где погибло столько людей и едва не умерли мы с Хэнком...

— Уже собираешься? — спрашивает папа, заглядывая в комнату.

— Ага, — бросаю я ему, набирая сообщение. — Давай пораньше выйдем.

Я: Конечно, я уже выхожу, минут через пятнадцать буду.

Новый номер: Заебись.

Скорее откладываю телефон, словно он прокажённый. Ничего, посмотрим, как сынок хозяйки квартиры будет выёбываться перед моим отцом.

— Тогда на обратном пути заедем за Ларисой в салон, — говорит папа и тут же скрывается за дверью, словно опасается, что я начну протестовать.

Но я молча продолжаю одеваться. Смысл выступать? Действуем умнее и тоньше. Правда, пока не понимаю, как именно это сделать.

Когда я уже натягиваю скромные белые носки, из коридора доносится мелодия дверного звонка, а затем папин крик:

— Оль, открой! Я в ванной!

Схватив расчёску и расчёсываясь по дороге, я спешу в прихожую и, не посмотрев в глазок, поворачиваю звонки.

— Тëтя Таня? — с удивлением произношу я, увидев точную копию Риз Уизерспун на пороге нашей квартиры. За её спиной возникает радостная Ритка и машет мне рукой. — Здравствуйте, не ожидала вас увидеть. Проходите!

Я сторонюсь, и мама Риты грациозно переступает порог и с лëгкостью скидывает бежевые лабутены. В руках она держит пластиковый контейнер, под прозрачной крышкой которого я вижу рулет. Меренговый рулет, украшенный клубникой. На тонком запястье рядом с красивым браслетом на верёвочке болтается чёрный зонтик, на котором застыли капли дождя.

— Привет, Оленька, — ласково улыбается женщина и смешно раздувает ноздри, когда вошедшая вслед за ней Рита слишком сильно хлопает дверью. — Ты что дома, что в гостях ломаешь двери.

Грошева только закатывает в ответ глаза и украдкой подмигивает мне. Её веки сияют хайлайтером и голубыми стразами. Татьяна Олеговна с чувством выполненного долга выучивает мне в руки контейнер и вытягивает шею, глядя вглубь коридора.

— Па-ап! — тут же ору я. Не проходит и секунды тишины, как мой голос срывается на ультразвук, а мама Риты сокрушëнно качает головой. — Папа!

— Да чë ты, блять, орëшь?! — с раздражением кричит в ответ отец, вылетая в коридор из ванной, и тут же давится своим гневом, уставившись на Грошевых. С его подбородка капает вода, на шее висит полотенце.

— К нам гости, — с усмешкой поясняю я и демонстрирую рулет. — С едой.

— Мы с Ритой тут подумали, что вам с Олей нужна компания. — Татьяна Олеговна проплывает мимо и, дойдя до отца, изящно поворачивается к нему спиной, приспустив плащ с плеч. Папа пусть и растерялся от неожиданности, но не забыл, что значит быть джентльменом — он помогает Татьяне Олеговне снять верхнюю одежду и вешает её на плечик в шкаф. — И хорошее настроение. А мой домашний меренговый рулет идеально поднимает настроение.

Беззвучно хихикая, Рита пародирует маму, повернувшись ко мне спиной, но я вскидываю согнутую ногу и пинаю подругу коленом под зад.

— О, — только и способен ответить отец, округлив рот. Сейчас он больше подходит на взъерошенного мальчишку, которого застали врасплох. — Конечно, да... Только у нас немного не прибрано...

— Ничего, — беззаботно отмахивается Татьяна Олеговна и, отняв у меня контейнер, по-хозяйски ловко подталкивает моего отца в сторону кухни. — Показывайте, где у вас что лежит? Я научу вас делать самый вкусный молочный чай.

Дождавшись, когда голоса станут тише, я поворачиваюсь к невероятно довольной Грошевой, которая стоит, прислонившись плечом к стене.

— Это то, о чëм я думаю?

— О да, — хищно скалится Рита и громким шëпотом добавляет: — Я случайно проболталась маман, что у Артура сложности с Ларисой, и свадьба передвигается на очень неопределëнный срок.

— Так она его соблазнит или сожрëт?

— Сначала трахнет, а там посмотрим.

Скривившись, я бросаю взгляд на расчёску в своей руке и вспоминаю о просмотре квартиры. Чёрт.

— Блин, Ритка, вы не вовремя, — стону я и веду зубчиками по растрёпанным волосам. — Мы с папой собираемся на просмотр квартиры.

— О, — округляет сияющие блеском губы подруга, — зачем? Ты собралась съезжать?

— Не я, Хэнк. Он попросил снять ему квартиру, чтобы он сбежал туда от предков сразу после выписки.

— Бли-ин, — понимающе кивает Рита и с тоской смотрит на конец коридора, где её мама хлопочет на нашей кухне, очаровывая моего папу. Внезапно её спина становится прямой, как палка, а лицо озаряет радостным светом. — Идея, Олька! Я пойду с тобой на просмотр, а предков наших оставим гонять чаи. Отвечаю, когда мы вернёмся с ключами для Хенкина, они уже начнут планировать свадьбу. Без Ларисы.

— Идея отпад, — тихо смеюсь я. — Но проблема в том, что в последний момент всё поменялось, и меня ждёт не хозяйка, а её сын. После всего случившегося, плюс вспомни нашего маньяка — я стремаюсь идти без мужика на встречу с незнакомым чуваком.

— Пф, — небрежно качает головой Рита, взмахивает рукой и достаёт из кармана джинс телефон. — Ты подкинула мне отличный повод проверить Валеру.

— То есть? — вопросительно вскидываю я брови и заглядываю подруге через плечо. Она открыла диалог с братом Святова в соцсети и уже набирает сообщение.

Маргарита Грошева: Ты не занят в ближайший час?

Валера был не в сети, но заходит сразу же, как возле сообщения Риты появляется одна галочка. И тут же его читает.

— Вот мне же сейчас нужна его помощь, так? — хитро улыбнувшись, спрашивает Грошева, повернувшись ко мне. — Точнее, моей подруге.

— Ну, — киваю я, заинтригованная направлением её мысли.

— Вот я и хочу понять, на что он готов ради меня. Готов ли подвинуть какие-то свои планы или просто оторвать зад от дивана, чтобы прийти просто потому, что я попросила.

Вздёрнув идеально накрашенную бровь, Рита смотрит на меня сверху вниз — гордо и с вызовом. Выпятив губы, я зажимаю расчёску подмышкой и медленно аплодирую.

— Гениально, Ритусик.

— А то, — усмехается Рита и встряхивает светлыми локонами, которые мягко рассыпаются по её спине. — Идём, обрадуем предков, что не будем путаться у них под ногами.

Телефон у неё в руке вибрирует, и мы прижимаемся друг к другу головами, чтобы прочитать ответ.

Валерий Остапов: Для тебя я свободен всю оставшуюся жизнь.

Рита вскидывает руку, сжатую в кулак, и принимается размахивать невидимым флажком.

— Этот парень грин фла-аг!