Мы сделали это. Перезагрузка

Оля Чехова

31 марта 2024 года

— Привет, Олькинс.

У меня едва не подгибаются колени, чтобы уронить моё ватное тело. Держусь лишь потому, что напугаю всех своим внезапным обмороком.

Неприкрытая, неподдельная нежность в голосе Хэнка сжимает моё сердце в тисках. Он никогда не был со мной груб или жесток, как Киса, но ещё никогда я не слышала его голос таким. Словно сказав «привет», он признался мне в любви.

— Давайте выйдем? — откашлявшись, предлагает Константин Анатольевич и опускает ладонь на плечо тёти Вали, которая переводит с сына на меня взгляд заплывших глаз и широко улыбается. — Пусть дети поговорят.

Когда за моей спиной закрывается дверь, я медленно подхожу к кровати и опускаюсь на самый край. Пальцы Хэнка подрагивают, и я осторожно касаюсь их своими.

— Привет, Хэнки, — шепчу я, глядя на голубые вены, просвечивающие сквозь кожу на его руках. Сильнее, чем обычно. — Как ты?

— Теперь лучше, — едва слышно отвечает он и с трудом сглатывает. Ему трудно говорить, но он всё равно хочет что-то сказать. — Ты пришла и сразу стало легче.

Я тихо смеюсь, прикрыв веки.

— Так говоришь, чтобы я растеклась лужицей от умиления?

— Не без этого, — издаёт слабый смешок парень. — Но вообще-то это правда. Ты первая, кого я хотел увидеть, когда проснулся.

— Я приехала сразу, как узнала, — запальчиво произношу я, а затем резко скатываюсь с кровати на пол, больно бьюсь коленями и прижимаюсь щекой к животу Хэнка. Цепляюсь пальцами в покрывало и крепко зажмуриваюсь. — Как хорошо, что ты вернулся к нам.

Раздаётся тихий хриплый вздох, и я ощущаю слабое прикосновение к своей щеке. Распахиваю глаза и вижу перед собой дрожащую ладонь Хэнка. Он ведёт большим пальцем по моим губам, и в лёгкие проникает стойкий запах лекарств и больницы.

Хенкин смотрит на меня внимательно, пристально, и я подаюсь чуть ближе к его ладони, но так, чтобы не задеть рану.

— Оля, встань, пожалуйста, — просит он. — Не надо сидеть на полу.

А я в ответ протестующе качаю головой.

— Могла бы — залезла бы на тебя. Но у тебя тогда швы разойдутся.

Хэнк хрипло смеётся и чуть запрокидывает голову, скрипнув зубами. Представить не могу, насколько ему больно.

— Предки так и не сказали, сколько я был в отключке.

— Сегодня тридцать первое марта.

— Ох блять...

— Надеюсь, ты выспался.

— Вполне. Кажется, у меня на заднице образовались пролежни.

— Если сможешь повернуться, то я бы проверила. — Мои губы кривятся в усмешке, и Хэнк щёлкает меня по носу.

— Я только что вернулся с того света, а ты хочешь посмотреть на мою голую задницу?

— Ну, — я пожимаю плечами, — да?

— Засранка, — смеётся Хэнк, и в его голосе плещется такая нежность, что я хочу прижаться к его губам и поглотить её без остатка. — Я так хочу тебя поцеловать, но мне никто не чистил зубы все эти дни.

— Ничего страшного, у меня заложен нос.

Возможно, Хэнк думает, что я парировала его шутку, но это не так. Я поднимаюсь с пола и сажусь на край кровати. Аккуратно, чтобы ничего не задеть, расставляю руки по обе стороны от его головы и наклоняюсь к бледному лицу. Зелёные глаза Хэнка смотрят на меня пронзительно, а сухие обескровленные губы рефлекторно приоткрываются.

— Хэнки, можешь мне кое-что пообещать? — шепчу я, замерев в миллиметре от его губ.

— Что?..

— Ты больше не будешь так подставляться. Не будешь защищать меня ценой своей жизни.

Пусть соврёт. Я просто хочу верить, что подобного больше не повторится. Что я больше не буду проходить через этот ад.

— Нет, — твёрдым, окрепшим голосом отвечает Хэнк и качает головой, задевая кончиком носа мой. — Я не буду тебе такого обещать. Потому что если придётся снова словить пулю, чтобы защитить тебя, я сделаю это.

Хочется ударить по упрямой голове, но вместо этого я сокращаю остатки расстояния и впиваюсь в его губы. Хэнк отвечает мгновенно — находит в себе силы и чуть приподнимает голову, чтобы настойчиво углубить поцелуй. Я не чувствую никакого вкуса от его нечищенных зубов. В моей груди распускаются цветы, и тьма наконец уходит.

Мои пальцы скользят по колючей светлой щетине на щеках и подбородке, спускаются вниз, чтобы нащупать пульс на шее, а затем касаются голой полоски кожи под ключицей. Хэнк пытается поднять руки, чтобы заключить меня в объятия, но это уже слишком для человека, который только что вышел из комы.

Я давлю на его плечи, укладывая обратно, и углубляю поцелуй — наши языки переплетаются, и у меня невольно вырывается стон. Хэнк порывисто кусает меня за нижнюю губу, и я едва не падаю на него.

Раздаётся стук в дверь, а затем громко звучат голоса наших родителей. Я тут же отстраняюсь и вытираю тыльной стороной ладони влажные губы.

— Надеюсь, вы одеты, — ржёт папа, прикрыв лицо ладонью, и я закатываю глаза. — Хотя бы один из вас. Да, Оля, я про тебя.

Они с Константином Анатольевичем входят в палату, а за ними семенит тётя Валя с ребёнком на руках. Вероника. Перевожу взгляд и замечаю застывшую в коридоре фигуру Оксаны. Он быстро стучит пальцами по экрану телефона и выглядит ужасно напряжённой.

— Ты такой бестактный, Артур, — хрипит Хэнк и неловко ёрзает на кровати. Румянец, прилипший к бледным щекам, выдаёт его — нас — с головой.

— Да ладно тебе, парень, — смеётся его отец и хлопает Хэнка по ноге, — это ж молодо-зелено. Но я, конечно, очень удивлён, что у моего сына появилась девушка, а я узнаю об этом от её отца. Но я настаиваю на том, чтобы повременить с потомством. — Он тычет пальцем в Веронику, спящую на руках у бабушки. — Хотя бы до тех пор, пока эта мелкая не начнёт обходиться без памперсов.

Хэнк со страданием прикрывает веки и просит.

— Пап, перестань. Если продолжишь в том же духе, у меня не будет девушки.

— Эй, — я легонько шлёпаю его по руке, — никуда ты от меня не денешься.

Улыбнувшись, Хэнк смотрит на меня, прищурив один глаз. Как же мне хочется с ним нормально поговорить, без посторонних, обнять его, поцеловать снова... и сделать ещё кучу неприличных вещей, о которых нашим отцам знать не обязательно.

— Господи, какая толпа, — удивлённо произносит лечащий врач Хэнка, появляясь на пороге. — Вам пора. Борису нужно больше отдыхать.

— Когда его переведут в обычную палату? — спрашивает тётя Валя, раскачиваясь на месте с Вероникой на руках.

— Если лечение и дальше будет проходить также хорошо, то через пару дней, — улыбнувшись, отвечает женщина, а затем шире открывает дверь. — А теперь — по домам, пожалуйста.

Тётя Валя целует сына в лоб и снова начинает плакать, на этот раз от радости, папа и Константин Анатольевич ободряюще хлопают его по плечу, а Оксана даже зайти не успевает, как её выталкивают обратно в коридор. Я остаюсь последней, а врач пристально смотрит на меня и качает головой по направлению выхода.

Я наклоняюсь, оставляю быстрый поцелуй на губах парня, а затем прижимаюсь к его уху, чтобы прошептал:

— Давай, Хэнки, быстрее поправляйся, у меня на тебя и твой член большие планы.

Хэнк смеётся мне вслед, а затем заходится кашлем под неодобрительным взглядом врача. Я оборачиваюсь на пороге, чтобы посмотреть на парня, но он улыбается и выглядит гораздо лучше, чем пять минут назад. Шлю ему воздушный поцелуй и выхожу в коридор, расправив плечи.

— Папа, — дёргаю отца за рукав кофты, — поехали домой. Я жрать хочу, не могу.

***

3 апреля 2024 года

Хотелось бы мне сказать, что всё устаканилось и дни потекли своим чередом, но это не так. Или не совсем так.

В нашей квартире всё затихло, и чтобы не ругаться, мы с папой больше не поднимаем тему его отношений с Ларисой. И он, должно быть, поговорил с ней, потому что она перестала мозолить мне глаза и приходить к нам без приглашения. Но запасные ключи от квартиры Кисловых снова появились на крючке в прихожей. Но и ладно, это меньшее из всех зол. Пока что.

К большим переменам я бы отнесла обстановку в городе и в университете. Первые несколько дней после стрельбы в центре круглосуточно велись патрули, а все крупные заведения закрылись, боясь повторения атаки — работали только несколько продуктовых магазинов и аптеки. Закрылись даже фастфуды и ночные клубы, которые обещали работать даже во время апокалипсиса. Людей на улицах было мало, почти как во время пандемии, а патрули тормозили почти все машины, въезжающие в центр, и досматривали.

Паника схлынула лишь к началу этой недели, и уже вчера, во вторник, заведения и частные организации начали открываться. Все, кроме ВЧУ. Университет будет закрытым минимум до конца этой недели — так решило министерство образования науки и молодёжи и учёный совет. В сеть то и дело сливают фотографии из кампуса, в котором ведутся восстановительные работы — «зачистка», как назвали это комментаторы. Работники в спецовках заделывают дыры от пуль в стенах, отмывают кафель от остатков мозгов и красят траву в неестественно зелёный для этого времени года цвет, чтобы скрыть следы крови.

Занятия отменили даже в отдалённых от «Свечки» корпусах, боятся того, что атака трёх стрелков спровоцирует других на повторение трагедии. Близкую к нам медицинскую академию, где учится Сева Локонов, тоже закрыли, а всех учеников перевели на дистанционное обучение. И вот уже третий день мы получаем от преподавателей задания через учебный портал и отсылаем домашнюю работу по почте. К счастью, никто не заставил нас подключаться к занятиям онлайн, но это не мешает преподам слать нам столько тестов и эссе, что уже на третий день чаты студентов взвыли от бешенства.

«Будни и сплетни» умолкли. Мы с девочками всё гадаем, надолго ли и в чём причина. Может, Аноним почувствовал свою вину за случившееся — кто знает, вдруг именно отчисление из-за публикации стало спусковым крючком? А может, как предположила Аня, Аноним погиб во время стрельбы или уже после, в больнице. Если так, то вряд ли мы когда-то узнаем правду. В любом случае последний опубликованный пост посвящён нам, за пять минут до трагедии. Хотя копьём Аноним больше целился в меня.

А у вас тоже было ощущение, что Ольга Чехова не так проста, какой пытается казаться? Только недавно одна из первых красавиц третьего курса юридического рассталась с подающей надежды футбольной звездой ВЧУ Валентином Святовым, затем её несколько раз видели тесно общающейся с Иваном Кисловым, и вот Ольга уже развлекается в библиотеке с сыном майора полиции Борисом Хенкиным. Кто же следующий? Ай-яй, Чехова, мы всё видим!

И подпись под нашей с Хэнком фотографией заставляет задуматься, насколько близко Аноним подобрался ко мне. И меня злит эта неизвестность — я хочу знать, жив ли анонимный сталкер и станет ли он дальше вести свою губительную деятельность.

Пост в Буднях получил вторую волну славы, когда из новостей стало известно, что мы с Хэнком прятались от Гаврилова на крыше, а Боря едва не умер от огнестрельного ранения.

Третья бомба разорвалась, когда один из новостных блогеров в сети опубликовал заметку о том, что именно я подстрелила Марата. Как это просочилось наружу, я не знаю. Текст так и кишел лживыми подробностями и гигантскими преувеличениями. Например, автор написал, что я не только застрелила Гаврилова, но и своими руками толкнула его с крыши, чтобы добить. И у всех об этом сложилось своё мнение: одни считали меня героиней, другие убийцей, а третьи возмущались, почему я не целилась в голову. Информационный поток давит, душит и оглушает, но я не могу его отключить — без конца листаю новости и проверяю комментарии. Это даёт иллюзию контроля над ситуацией и убивает последние нервные клетки и остатки спокойствия, пробуждая тревогу.

Состояние Гаврилова после операции стабилизировалось, врачи сообщили Татьяне Олеговне, маме Риты, что наблюдают положительную динамику. Правда, прогнозы неутешительны — парень получил серьёзные повреждения позвоночника и больше не сможет ходить, а насколько фатальна травма головы станет ясно, когда он выйдет из комы. Мне все внутренности перекручивает от мысли, что Хэнк лежит всего в паре палат от него. Безумная, почти неконтролируемая тревога вопит, что Гаврилов может закончить начатое. Успокоительные мне всё ещё не помогают.

Вздохнув, я сворачиваю лекцию на ноутбуке и откидываюсь на спинку стула, запрокинув голову. Рёбра и нога всё ещё болят, но обезболивающие помогают, а хромаю я уже не так сильно. Крутанувшись на месте, резко торможу и поднимаю взгляд на пробковую доску над столом. Натыкаюсь на наше с Кисой совместное фото с выпускного, и злость окутывает меня мерзкими щупальцами. Кислов всё ещё отсутствует в моей жизни, и я не понимаю почему.

Гордость и обида не дают мне написать первой или постучаться в дверь — в конце концов это не он едва не погиб неделю назад. Меня раздирает от желания получить ответы, но я не стану ничего делать. Закончилось время, когда я выбирала Кислова вместо себя и собственные чувства. Отныне это Киса будет бегать, если я и наша дружба всё ещё имеют для него значения.

Приподнявшись, я снимаю фото с доски и закидываю его в нижний ящик стола. Да, таков мой бунт. Пустое теперь место притягивает взгляд, но я отворачиваюсь от стола, поджав губы.

Новенький айфон, купленный папой, оживает на тумбочке, где стоит на зарядке, и я перебираюсь на кровать, чтобы взять его. Это Кристина.

Крис: Оля, давай сегодня погуляем?

С Кристиной мы в последнее время общаемся совсем мало. Прокопенко интересуется моими делами и самочувствием, но я не ощущаю в себе потребности делиться с ней наболевшим. Всё-таки не настолько мы с ней близки. Мою боль разделяют мои девочки и папа, и сейчас мне этого достаточно. Хоть я и скрываю ото всех, что мой паршивый ежедневный вид связан не с общим самочувствием после последних событий, а непрекращающимися ночными кошмарами, в которых Гаврилов или другой неизвестный стрелок по очереди расстреливает всех моих близких.

Потянувшись за пачкой сигарет, я набираю Кристине ответ:

Я: Крис, у меня же нога болит, ха-ха.

Я: Я могу совершать только перебежки от одного стула до другого.

Крис: Блин, точно, прости! Тогда, может посидим в кафе Кудиновых? Они вчера открылись.

Прикусив губу, стучу пальцем по корпусу телефона, методично перебирая в голове тактичные способы отказаться. Мне не хочется обсуждать с Кристиной события в университете, и я знаю, что она обязательно о них спросит.

Я: Прости, Крис, давай в другой раз? Я не очень хорошо себя чувствую для того, чтобы выходить из дома.

Ответ от Прокопенко приходит только через несколько минут.

Крис: Да, конечно, поправляйся.

Кажется, обиделась. Но не могу же я вечно всем угождать и делать то, чего от меня хотят. Только не сейчас.

Снимаю телефон с зарядки и ковыляю с ним на балкон, сунув в зубы сигарету. В последнее время я стала слишком много курить, и кажется, запах табака не выветривается из волос даже после душа. Втянув носом пахнущий весной и сыростью воздух, я протираю ладонью влажную от росы табуретку и сажусь, вытянув ногу. На улице прохладно, но не холодно — отлично освежает горячую голову.

Я по привычке бросаю взгляд на соседний балкон и тут же отворачиваюсь. Ничего нового, кроме тишины и пустоты, я там не увижу. Собираюсь уже проверить новостные сводки, как телефон оживает: девочки вызывают меня на групповой видеозвонок. Я улыбаюсь, когда вижу лица девочек. Всех, кроме Риты — она по горло в работе.

— Ну что, Чехова, — Гараева, как и я, выдыхает сигаретный дым в камеру, — жопа ещё не отвалилась сидеть дома?

— Эй, Лола, — осуждающе качает головой Анжела, опускаясь на кровать, — Оля сидит дома не потому, что обленилась.

— Так я знаю, — усмехнувшись, пожимает плечами Лола. — Но меня уже убивает безделье без работы и учёбы. Точнее, учёба-то есть, но гораздо лучше на неё ходить, а не торчать сутками дома. — Тяжело вздохнув, она по-кошачьи потирает костяшкой пальца переносицу. — Я уже посматриваю на кусок газона под окнами и думаю, не заняться ли садоводством.

Мы с Анж прыскаем со смеху, а Козлова закатывает глаза.

— Как там Хенкин? — интересуется Аня после того, как Лола рассказывает, что за неделю написала три главы. — К нему всё ещё не пускают?

— Нет, — качаю я головой, стряхнув пепел в банку. — Он всё ещё в реанимации, а врач отказалась пускать к нему посетителей. Тот раз был исключением. Скорее даже одолжением. Как я поняла, отец Хэнка когда-то помог её сыну, вот она и вернула должок.

— Как мило, — хмыкает Лола. — Когда его наконец отпустят, обязательно закатим тусу. Я так хочу набухаться!

— А кто нам мешает? — улыбнувшись одним уголком рта улыбается Анжела. — Давайте сегодня соберёмся? Рита, вроде, в пять заканчивает.

— Можно у меня! — вскидываю я руку. — Папа сегодня допоздна во дворце, его попросили провести тренировку для молодёжной команды. Так что, он не будет ворчать, что мы опять раскидали обувь по всей прихожей.

— Это было всего один раз, — закатывает глаза Лола. — И то потому, что Кислов припёрся и распихал все ботинки по углам.

Упоминание Кисы тут же гасит во мне радость от грядущей встречи с подругами. И девочки это замечают.

— Он всё ещё не объявлялся? — скривившись, спрашивает Аня, и я только качаю головой. — Какой же мудак.

— Я же говорила, что он меня бесит? — недовольно вздыхает Лола и прислоняется лбом к приоткрытому окну.

— Раз миллион, — отмахиваюсь я. — И всё же... не понимаю, как он может просто взять и выкинуть тринадцать лет дружбы на помойку. Будто его совершенно не беспокоит то, что со мной случилось. И с Хэнком.

— Потому что он не дружить с тобой хочет, Олькинс. — Лола ставит телефон на подоконник, складывает пальцы в жест «окей» и энергично просовывает в дыру тлеющую сигареты. А потом изображает тошноту. — Он же сучий мудак и эгоист. Какое ему дело до твоих чувств, если ты не отвечаешь взаимностью? Кислов всегда так себя вёл и будет продолжать так и дальше. Так что сними розовые очки и смирись — такие люди умеют дружить лишь до тех пор, пока не понимают, что не получат то, чего хотят. А Хенкин, наверное, теперь для него враг номер один после той фотки в библиотеке.

В ответ я только поджимаю губы. Знаю, что Лола права, но от этого ещё больнее. И надеюсь, что, пусть наша ситуация схожа с ситуацией Анжелы и Мела, Кислову не придёт в голову вызывать на дуэль Хэнка. Иначе мне придётся взять второй грех на душу.

Затушив сигарету, я возвращаюсь в квартиру, оставив балконную дверь широко открытой, и бреду на кухню, чтобы взять банку колы и что-нибудь на перекус.

— Давайте лучше решим, что будем пить и есть, — вклинивается в диалог Козлова.

Следующие пять минут мы обсуждаем, что взять на закуску к винишку, а чем отожраться, как свинки на убой. Я сооружаю себе парочку бутербродов и решаю вместо колы налить горячий чай. Чайник тихо шипит под мерную болтовню девчонок, а я глупо улыбаюсь, слушая их.

— Жду вас к шести часам, — говорю я, когда возвращаюсь с тарелкой бутербродов в комнату и снова выхожу в прихожую.

Вдруг за входной дверью раздаётся громкий стук, и я поворачиваю голову, прислушавшись. На лестничной клетке слышится приглушённая возня. Наспех попрощавшись с подругами, я сжимаю пальцами телефон и подхожу к небольшому экранчику, висящему у двери. Папа в понедельник заказал установку дверного видеоглазка — последние события заставили его задуматься о безопасности даже в доме.

Касаюсь сенсорной кнопки, и экранчик вспыхивает, показывая лестничную площадку и соседскую дверь. Это Лариса.

Кислова гремит ключами, запирая замок, и, убрав ключи в сумку, откидывает на спину закрученные в локоны светлые волосы. На ней тот же тренч, что я видела на днях, а когда она поворачивается, вижу яркий макияж на её лице. Из-под тренча выглядывает полоска голубого платья, а шею опоясывает розовый шёлковый шарфик.

Я в недоумении наблюдаю за тем, как Лариса поправляет причёску, бросает взгляд на время в телефоне и медленно идёт к лестнице. Прищурившись, я отключаю экран и спешу на балкон, бросив по дороге телефон на кровать. Сжав пальцами решётку, я присаживаюсь на корточки и жду, когда Лариса выйдет из подъезда — на дороге уже стоит машина такси. Интересно, не за Кисловой ли приехали?

Женщина появляется через несколько минут, когда у меня уже начинает болеть нога, мышцы которой напряглись из-за сидения на корточках. Осторожно выглядываю и вижу, что Лариса действительно садится в такси. Очень интересно: сын торгует наркотиками, работает в кофейне и берёт клиентов на татуировки, чтобы расплатиться с долгом, а мать раскатывает на такси чаще, чем на автобусе. Разве Лариса не должно экономить каждую копейку? Или она рассчитывает на деньги моего отца и потому в него так вцепилась?

Решаюсь подняться лишь тогда, когда машина выезжает со двора, и барабаню пальцами по поручню, задумчиво уставившись на соседний дом. Или я уже схожу с ума от ненависти к Ларисе, или моя внутренняя чуйка — интуиция — подсказывает, что что-то здесь не так. Кислова прихорошилась, нарядилась и вряд ли она поехала к моему отцу. Папа на работе до позднего вечера и вряд ли отменит тренировки ради свидания. Куда же тогда поехала Лариса? Может, на встречу с подругами?

— Да у неё же нет подруг, — бурчу я себе под нос и неопределённо хмыкаю. — Ритка, значит, работает чуть ли не сутками в поте лица, а Лариса отдыхает.

Раздражение снова вспыхивает, будто к фитилю поднесли зажжённую спичку. Мне жутко хотелось знать, куда поехала Лариса и что происходит. Не знаю, подозреваю ли я что-то обоснованно или просто хочу верить, что есть что-нибудь, на чём её можно поймать.

Вернувшись в комнату, сажусь на кровать, позабыв и о чае, и о бутербродах. Взяв телефон, я задумчиво хлопаю корпусом по ладони, пытаясь что-то придумать. И, наконец, меня осеняет, хотя я вообще не уверена, что это сработает.

Отыскав контакт в телефонной книге, жму на номер Ларисы и включаю громкую связь. Здоровая нога отбивает пяткой нервный ритм по полу, а пальцы с содранными заусенцами так и тянутся в рот. Но я себя осекаю и зажимаю ладонь меж коленей.

Лариса отвечает через несколько гудков, и в динамике раздаётся её удивлённый голос вперемешку с шумом двигателя.

— Оля?

— Да, э-э, здрасьте, — ляпаю я, слегка растерявшись и смутившись. Но быстро беру себя в руки. — Я хотел спросить, нет ли у вас лейкопластыря? Порезала палец ножом, а заклеить нечем.

Может, это глупая причина, чтобы звонить человеку, сумку которого я недавно выкинула из окна, но я не слишком сильно верю в умственные способности Ларисы Кисловой.

В ответ звучит тишина, которая длится несколько секунд. Мне уже начинает казаться, что Лариса сбросит звонок, но она неожиданно отвечает:

— Ой, Олечка, у меня есть пластыри! Как раз вчера купила пачку! — От её радостного тона сводит челюсти. — Вот только я уже уехала... Но ты можешь зайти, Ванечка дома. Коробка у меня в комнате на тумбочке лежит.

Перспектива встречаться с Кисой меня не обнадёживает, но время только десять утра, скорее всего Кислов ещё спит. А значит...

— Отлично, спасибо большое! — Я улыбаюсь так широко и фальшиво, будто Лариса меня сейчас видит. — И я... — Запинаюсь, потому что произнести эти слова вслух так же трудно, как лизнуть свой локоть. — Я хотела извиниться за своё поведение в последние дни.

— Олечка, всё хорошо, — смеётся Лариса в трубку. — Я всё понимаю! Ты пережила очень сильный стресс, тебе было нелегко. Я не злюсь на тебя.

Я недоверчиво вскидываю брови. Свежо предание, да верится с трудом.

— Да, сейчас нам всем непросто...

— Вот-вот, — снова смеётся Лариса, а затем торопливо бросает: — Прости, Олечка, мне надо бежать, на работу опаздываю! У меня клиентка на стрижку записана! Пока-пока!

Успеваю выпалить «до свидания», и женщина сбрасывает звонок. С подозрением кошусь на трубку в руке, а затем открываю чат с Ритой и пишу:

Я: Ритусик, привет.

Я: Скажи, Лариса сегодня работает?

Грошева отвечает через несколько минут, когда я выхожу в коридор и беру из вазочки с пробками ключи от квартиры Кисловых.

Рита Усик: Приветики, дорогая!

Рита Усик: Не-а, Кислова до пятницы в салоне не появится. К ней в последнее время почти нет записи.

Рита Усик: Начальница уже думает уволить её, потому что Лариса не тянет. Она даже не старается привлечь новых клиентов, чтобы зарабатывать.

Рита Усик: А что такое?

Я: Вечером всё расскажу.

Рита Усик: Окей, ладно, я побежала, клиентка пытается почесать накрашенные брови.

Отправив подруге сердечко, я блокирую экран, убираю телефон в карман и сжимаю связку ключей в руке. Значит, Лариса соврала, что торопится на работу. Как же глупо, она ведь работает с моей подругой. Хотя, может ей не приходило в голову, что я стану проверять. Что ж, одна очевидная и пока бессмысленная ложь.

Заперев дверь в свою квартиру, я подхожу к Кисловской и бесшумно открываю замок ключами. Жду несколько секунд, прислушиваясь к тишине, а затем осторожно нажимаю на ручку и медленно открываю дверь.

Из квартиры Кисловых не доносится ни звука, словно дома никого нет. Ступаю на коврик в полутёмной прихожей и натыкаюсь взглядом на Пушкина, сидящего на пустой полке для обуви. Кот, уже непохожий на того котёнка, что мы с Аней снимали с дерева в саду, внимательно смотрит на меня, прищурив жёлтые глаза. Закрыв за собой дверь, я вскидываю раскрытую ладонь и присаживаюсь на корточки, глядя на Пушкина.

— Привет, — шепчу я и протягиваю к нему раскрытую ладонь. — Это я. Помнишь меня?

Кот, крупный и раздобревший всего за месяц, вытягивается и с подозрением принюхивается. Несколько долгих и напряжённых секунд изучает меня, а затем тихо чихает и спрыгивает на пол. Задрав хвост, он бесшумно семенит по коридору и скрывается на кухне. Через мгновение слышу тихое шебуршание сухого корма в миске.

Выдохнув и порадовавшись, что Пушкин не заорал на всю квартиру, я оглядываюсь и замечаю, что дверь в комнату Кисы стоит приоткрытой, но из неё не доносится ни звука. Не играет даже тихая музыка, хотя обычно Кислов даже читать что-то не может без шума на фоне. Прижав ладонь к груди, где громко колотится сердце, растревоженное очередным стрессом, я просовываю в зазор голову.

В комнате Кисы ничего не поменялось: всё тот же старый разложенный диван, который несколько раз ломался от того, что мы, будучи детьми, прыгали на нём, те же письменный стол, стул и гирлянда под потолком и всё тот же привычный бардак с разбросанными вещами и идеально чистым местом для набивания татуировок.

Сам Киса спит, обняв подушку, и его лицо, осунувшееся и, кажется, измученное освещает красный свет потолочной гирлянды. Длинными пальцами с заживающими корочками на костяшках ладони судорожно сжимают край одеяла — парень морщится и его губы подрагивают. Ему снится плохой сон.

Прислушиваюсь к себе, но не нахожу внутри даже проблеска сочувствия, потому что Киса не нашёл его для меня, когда было нужно. Подавшись назад, бесшумно закрываю дверь и отступаю. Надо действовать быстро, пока Кислов не проснулся и между нами не состоялся неловкий разговор, в котором я пытаюсь оправдаться за то, что роюсь в вещах его матери.

В спальне Ларисы раньше я никогда не бывала. Её дверь всегда была заперта, да никогда не было интереса там побывать. Небольшое пространство в светлых тонах кажется слишком тесным несмотря на то, что целую стену занимает большое окно с полупрозрачной тюлью, через которую в спальню проникает много солнечного света. Двуспальная кровать занимает большую часть комнаты — подушки валяются в одной куче, одеяло откинуто, плед свисает со спинки и собирает пыль с пола. Клубы сероватой прозрачной пыли танцуют в солнечном свете и поднимаются выше, когда я закрываю за собой дверь. На туалетном столике нет свободного места: баночки, тюбики, флаконы и пробники — всё свалено в кучу без какой-либо сортировки. Рядом с маленьким зеркальцем на ножке, по которому плачет жидкость для мытья стёкол, в кучу свалены полоски бумаги, которые обычно выдают в косметических магазинах, чтобы сбрызнуть на них духи. На пуфике валяется скомканная одежда, на ней — бумаги со счетами. Шкаф стоит настежь распахнутым, и мне становится дурно, когда я заглядываю внутрь — помимо беспорядка меня оглушает буйной смесью всевозможных стойких ароматов, словно Лариса выливает на себя полфлакона духов, а потом не закидывает вещи в стирку. Одежды и обуви у неё столько, что Рита может молча покурить в сторонке, а самое ужасное, что она никак за всем своим добром не ухаживает — как попало вешает на плечики, обувь лежит друг на друге, а сверху её прикрывает какая-то тряпка, то ли летний палантин, то ли сарафан.

И как во всём этом хаосе найти то, что будет мне полезно?

Упаковку пластырей я и правда нахожу на прикроватной тумбочке, она лежит поверх кипы каких-то бумаг. Достаю парочку и сую себе в карман — не хочу оправдываться, если Кислова заметит, что я не взяла то, за чем приходила. Выдвигаю ящички тумбочки, но не нахожу там ничего интересного, кроме огрызка сникерса в упаковке и вороха пустых таблетниц. В нижнем лежит журнал Вог пятилетней давности — на всякий случай трясу им, вдруг из страниц вылетит что-то интересное. Пусто.

Бесшумно передвигаюсь по комнате, пачкая белые носки пылью, и внимательно осматриваюсь. Лишний раз не хочу ничего трогать — пусть тут и царит форменный беспорядок, не хочу оставлять после себя следы. Я толком и не понимаю, что ищу: Лариса не похожа на человека, что будет вести личный дневник, чтобы выразить свои чувства, в шкафу нет скелета, а под кроватью не прячется любовник. Там в принципе лежит только грязный лифчик и покоится тонна пыли. Интересно, а папа хоть раз был в этой комнате? Он же чистоплюй, его удар хватит, увидь он всё это. Делаю пару снимков комнаты, чтобы показать девочкам на случай, если я что-то упустила.

Выглядываю из окна, но из него не видно ничего, кроме дома напротив и ларька с сигаретами — эта сторона хрущёвки выходит в противоположную от подъездов сторону. Остановившись у кровати, я в задумчивости стучу пальцем по пластырю на подбородке. Неужели ничего? Не хочется верить, что я надышалась Ларисиных духов без какого-либо результата. Взгляд медленно скользит по комнате, сканируя пространство, и останавливается на бумагах, которые я заметила, когда брала пластырь. Вряд ли там что-то интересное, но можно просто посмотреть.

Смахнув коробочку, я беру стопку и принимаюсь быстро читать по диагонали. Так, письмо о задолженности за вывоз мусора, объявление о продаже старого телефона, вырванные страницы из журнала с косметикой... Рука замирает, когда я вижу логотип знакомой клиники. Именно туда мы ездили с Анжелой на УЗИ — эта клиника специализируется на женском здоровье и подготовки к беременности. Во рту резко скапливается слюна, и я судорожно сглатываю. Как назло, от волнения всё расплывается перед глазами, и я несколько раз моргаю, чтобы сфокусироваться.

Это медицинская справка. Такой бланк выдают врачи — с датой посещения, результатами осмотра и рекомендациями.

Дата посещения: 25 марта 2024 года.

Причина обращения: плановый визит, подбор ОК (оральных контрацептивов).

Результаты осмотра: беременность не выявлена. Патологий не выявлено.

Рекомендации: начать приём ОК «Джес Плюс» — 1 таблетка раз в день в одно и то же время. Наблюдение за симптомами: в случае их появления обратиться к лечащему врачу.

Недоумённо мотаю головой и перечитываю ещё раз. Беременности нет. Начать приём оральных контрацептивов.

Взгляд скользит на самый верх, где я вижу имя пациентки. Кислова Лариса Сергеевна.

— Ничего не понимаю, — бормочу я себе под нос, пробегаясь глазами по буквам.

Вспоминаю наш с папой не такой давний разговор о том, что они с Ларисой планируют завести общего ребёнка. В этой ситуации логично проходить обследования, чтобы убедиться, что в их возрасте это ещё возможно и не пагубно для здоровья плода и самой матери. Это я как раз понимаю. Но не понимаю вот что: как можно планировать беременность, исключая эту самую беременность противозачаточными таблетками. Я сама их и пью для того же — чтобы избежать внезапных последствий в слишком молодом возрасте.

Прикусив внутреннюю сторону щеки, я возвращаю бумаги на прежнее место и опускаюсь на колени, чтобы ещё раз заглянуть в ящик прикроватной тумбочки. Выгребаю горсть пустых таблетниц и раскладываю на кровати. Таблетки от аллергии, от изжоги, глицерин, обезболивающее — Лариса, как Плюшкин, хранит всё то, что давно следовало выкинуть на помойку. Переворачиваю ещё одну пачку, чтобы прочитать название, и замираю, увидев знакомое слово.

Я лишь однажды покупала такие же таблетки, когда во время нашего со Святовым секса порвался презерватив. Это было несколько месяцев назад, но название я запомнила. Экстренные контрацептивы, которые пьются в первые семьдесят два часа. Крайняя мера, когда всё пошло не по плану. И таких пустых блистеров у Ларисы двенадцать штук. В одних было по одной таблетке, в других по две, что пьются строго через определённое количество часов.

Раскладываю пачки в ряд и снова пересчитываю. Не ошиблась, их действительно двенадцать. Если Лариса их все пила, так ещё и за относительно небольшой промежуток времени, у неё, не знаю, матка должна была уже отвалиться. Их нельзя пить чаще одного-двух раз в год, а принимать несколько в течение одного цикла попросту бесполезно. Лариса совсем идиотка? И да, это риторический вопрос.

Усевшись на полу и наплевав на его чистоту, я обняла ноги и прижала подбородок к коленям, размышляя. Итак, что мы имеем: Лариса пила экстренные контрацептивы двенадцать раз, и вряд ли она складирует блистеры по нескольку лет. Двадцать пятого числа она была на приёме у гинеколога, чтобы тот назначил ей противозачаточные таблетки. Кислова и отец встречаются и спят уже довольно продолжительное время, и по словам папы они планируют завести ребёнка. Пока в моей голове ничего не сходится. Или сходится. Папа хочет малыша, а Лариса нет. Это единственный логичный вывод, что напрашивается после увиденного.

И тут в голове вспыхивает лампочка. Нет, она взрывается и рассыпается снопом искр, и я вскакиваю на ноги, шумно охнув от судороги, пронзившей больную ногу, перетянутую фиксирующей повязкой. Я вспоминаю, как Киса жаловался на то, что мать воровала у него презервативы. Это было чуть больше месяца назад, и даже если в тот момент наши родители ещё не обсуждали совместное будущее, я в жизни не поверю, что отец отправил бы женщину покупать или добывать самостоятельно презервативы. И почему меня не осенило раньше?

Шокирующий, ошарашивающий вывод стремительно зреет у меня в мозгу, и тут я слышу звук открывающейся двери. Не в спальню Ларисы, а соседнюю. Дверь комнаты Кисы. Сука, он проснулся.

Спешно собираю пустые блистеры и загребаю обратно в ящик тумбочки. Последняя пачка из-под обезболивающего предательски выпрыгивает из рук и острым концом загнувшейся фольги режет кожу. Я морщусь и вижу проступившую из тонкого пореза каплю крови. Поднимаю упавший блистер, запихиваю в ящик и бесшумно закрываю его, а затем быстро ковыляю к двери, по дороге вынимая из кармана штанов теперь уже нужный пластырь. И вовремя.

Дверь резко распахивается прямо перед моим носом — ещё шаг, и мне прилетело бы по лицу, — и на пороге оказывается заспанный Киса. Он вздрагивает, увидев меня, я тоже испуганно выдыхаю, и мы замираем, уставившись друг на друга.

Киса медленно моргает, трёт пальцем левый глаз, а затем хмурится, вновь посмотрев на меня.

— Оля? Ты чё тут?

— Палец порезала, — натянуто улыбнувшись, отвечаю я и демонстрирую пластырь. — Твоя мама разрешила взять.

Вытянув голову, Киса заглядывает в комнату.

— А где она сама?

— Сказала, что на работу опаздывает.

Выпалив это, я протискиваюсь мимо парня в коридор и торопливо семеню к выходу, к своим жёлтым тапкам, оставленным на коврике рядом с убитыми кроссами Кислова. Сам Киса идёт за мной следом, и я поворачиваюсь к нему спиной, пока пытаюсь сунуть припухшую ногу в мягкий пушистый валенок. Я молчу, он тоже не спешит говорить.

Наконец я не выдерживаю, выпрямляюсь и поворачиваюсь к парню. Киса стоит у стены, прижавшись к ней плечом и скрестив руки на груди.

— Ничего не хочешь мне сказать?

Густые брови Кисы медленно приподнимаются, и он качает головой.

— А должен?

— Ну, не знаю, — язвительно отвечаю я. — Может, спросишь, как я себя чувствую? Не нужна ли мне помощь?

Взгляд карих глаз медленно скользит по мне с головы до ног и снова возвращается к лицу.

— Кажется, кроме того, что тебе понадобился пластырь, в остальном ты в порядке.

Как же мне хочется в него сейчас плюнуть. Смачно и прямо в лицо, чтобы он почувствовал себя униженным и так же паршиво, как я чувствую себя сейчас, пока выпрашиваю у лучшего друга слова поддержки и сочувствия.

— Ты вообще в курсе, что меня чуть не убили? — вскинув бровь, интересуюсь я. — Что Хэнк в реанимации — зашитый и перешитый? Ты вообще понял, что в нашем университете была стрельба?

Губы Кисы поджимаются в тонкую полоску, а линия челюсти резко очерчивается.

— Главное, что всё обошлось, разве нет? — отвечает он вопросом на вопрос, и я слышу в его голосе издёвку. — Ты жива, Хенкалина тоже, пусть и с дыркой в груди. Всё хорошо.

Воздух резко выходит из лёгких, оставив вместо себя пылающую пустоту. Перед глазами всё становится мутным, расплывается из-за подступивших слёз.

— Так значит, — невесело усмехаюсь я и веду ладонями по пояснице вниз, чтобы сунуть руки в задние карманы, а потом вспоминаю, что на мне не джинсы. — То есть, я добилась бы от тебя сочувствия и сострадания только в том случае, если бы Гаврилов пустил пулю мне в лоб? С живой Олей говорить не обязательно, а у гроба, в целом, можно было бы и прослезиться, да. Понимаю.

— Не истери, — закатывает глаза Кислов, и его острый кадык резко дёргается. — Твой батя меня не пустил, чё я должен был сделать?

— О, даже так, — я начинаю смеяться. Действительно истерично. — То есть, раньше тебя не останавливали запреты моего папы, а теперь ты вдруг решил его послушаться? В чём дело, Кислов? Почему ты решил забить на тринадцать лет дружбы и игнорировать меня так, будто ничего не случилось?

Медленно и шумно выдохнув, Киса вынимает из кармана спортивных штанов телефон, несколько раз ведёт большим пальцем и поворачивает его ко мне экраном. Я не удивлена тому, что вижу там: пост со мной и Хэнком в Буднях.

— Объяснишь?

— А должна? — с вызовом спрашиваю я и упираюсь руками в бока. — По-твоему, эта фотка важнее, чем то, что случилось после того, как её опубликовали?

— Для меня, блять, — начинает закипать Киса, — важно знать, настоящая ли она.

Повисает жуткая, бесконечная пауза, в которую Кислов сверлит меня таким взглядом, будто пытается распилить череп и заглянуть мне в голову. Натянув на лицо непроницаемо равнодушное выражение, я коротко киваю.

— Настоящая.

Киса моргает, кажется искренне удивлённым моим ответом. Будто он всё это время на дистанции уговаривал себя, что фото — подделка. Что всё не так, как выглядит.

— Вот как... — медленно произносит он и блокирует телефон. Экран гаснет, стирая фотографию, на которой, кстати, мы с Хэнком очень даже мило получились. Надеюсь, Кису от неё тошнит со дня стрельбы. — Тогда всё понятно.

— И что же тебе понятно?

— Что ты внатуре по хуям запрыгала, Чехова, — зло выплёвывает Киса. — Футболист этот ебаный, потом со мной трахалась, теперь Хенкин. Кто следующий на очереди? Мел? Гендос?

— Твой папаша, Кисунь, — издевательски ухмыляюсь я. — Следующим будет твой папаша.

Упоминание отца, которого Киса никогда не видел и не знал, больно бьёт его под дых. На это я и рассчитывала. Кислов больше не будет бросаться оскорблениями в мой адрес, а я молчать. Хочешь меня ударить? Я зарежу тебя в ответ.

— Сука, — цедит он.

— Кусок говна, — парирую я. — Твои друзья чуть не погибли, но тебе больше нравится беситься из-за моей личной жизни. — Усмехнувшись, я хлопаю себя по бёдрам и развожу руками. — Киса, ты просрал все свои шансы по собственной тупости, и тебе некого в этом винить, кроме самого себя. И если судить по количеству половых партнёров, то из нас двоих шлюха здесь — ты.

Бросив на краснеющего от бешенства парня прощальный взгляд, я поворачиваюсь к двери.

— Я никогда и никому ничего не обещаю! — взрывается Киса и принимается орать. — Я не ебу мозги и клянусь им хуй знает в чём!

Вскинув бровь, я оглядываюсь через плечо.

— А я тебе разве что-то обещала?

Киса захлёбывается воздухом и стискивает пальцы. Змахнувшись, он бьёт кулаком по стене, и кожа на костяшках снова лопается.

— Думаешь, мне охуенно было все эти дни, а?! — Он надвигается на меня, но я остаюсь на месте, вскинув подбородок. Киса почти врезается в меня грудью, нависая. — Думаешь, мне было похуй на то, что ты там едва не умерла?! Да нихуя, Чехова! Но я не могу видеть тебя и не думать о том, что теперь ты трахаешься с моим лучшим другом, с которым в последнее время мы постоянно пиздимся из-за тебя!

— Ох-ох, — вырывается у меня злой смешок, и я толкаю Кислова в грудь, — серьёзно? Из-за меня? От Хэнка ты получил за оскорбления. И ты сам рассказал ему, что сделал в ночь после твоего дня рождения. Тебя, мудила, никто за язык не тянул! Я не обязана отправляться в монастырь только потому, что не могу ответить на твои чувства взаимностью!

Внезапно Киса накрывает мои щёки ладонями и крепко сжимает, до боли впиваясь пальцами. Его лицо оказывается в удушающей близости от моего, а глаза устремлены на мои губы. Меня охватывает судорожная паника, и я пытаюсь вырваться.

— А почему не можешь, а? — уже тише спрашивает Киса, удерживая меня на месте. — Почему? Что, я недостаточно хорош для тебя? Тебе Борисыч так говорит, да? Он поэтому меня не пустил к тебе, когда я приходил?

— Это я тебе говорю! — уже почти визжу я и резко дёргаю рукой, полоснув по ладони Кисы ногтями. Он болезненно морщится, но не выпускает моего лица. — Твою мать, Кислов, отпусти!

— Я же помню, как тебе было хорошо со мной, — выдыхает мне в губы Киса, наклонившись. — Ты, Солнышко, хотела, чтобы я вытрахал из тебя всю душу.

Щёки под пальцами парня становятся влажными от моих слёз, но Киса будто не замечает этого. Его губы почти касаются моих, и я подаюсь вперёд, ударив лбом ему в переносицу. Кислов вскрикивает и, наконец, выпускает меня, а я бьюсь спиной, прижавшись к стене. Шумно дышу и смотрю на бывшего лучшего друга затравленным взглядом.

— Ты мразь, Киса, — шиплю я, и фигура парня расплывается перед глазами. — Ты сказал Хэнку о том, что произошло той ночью, а сейчас снова попытался завладеть мной силой. Нет в тебе ничего человеческого и, походу, ты никогда не был мне другом.

— Оля, я не... — ошарашенно произносит Киса, но запинается. Его глаза тоже блестят, но слёзы выступили от боли в носу, а не потому, что ему жаль. — Я не собирался делать ничего плохого!

— Ага, — почти гавкаю я в ответ. От резкого движения головой на лицо падают пряди волос. — Всего лишь поцеловать, пока я сопротивлялась и пыталась тебя оттолкнуть.

— Прости, ладно? — Киса примирительно вскидывает перед собой ладони и пытается подойти ближе, но я пячусь к двери, и он тормозит. — Не уходи, пожалуйста, Оль.

— Нет, — качаю я головой. — Я уйду, и не только из этой квартиры, но и из нашей дружбы, Киса. Всё кончено. Я прощала и оправдывала тебя до последнего, но это... Это точка. Твоя дружба обернулась для меня кошмаром, а я не хочу в нём жить.

Грудь Кислова порывисто вздымается, он смотрит на меня ошарашенно, с надломом, но мне всё равно. Теперь мне всё равно.

— Конечно, я же не такой приторно идеальный, как Хэнк, да? — Его голос скрипит, как наждачка. — Ему бы ты всё простила.

— Он никогда бы так со мной не поступил, — срывающимся от плача голосом отвечаю я. — Хэнк никогда не причинил бы мне боль намеренно, а ты делаешь это постоянно. Хэнк никогда бы не заставил меня чувствовать себя виноватой за то, что я не могу ответить взаимностью на чувства. И Хэнк никогда не оставил бы меня в самое страшное время, когда моя психика дала такую трещину, что я сама себя не узнаю.

— Тебе проще обвинить во всём меня, чем признать, — глаза Кисы опасно сужаются до щёлок, а желваки под скулами напрягаются, — что ты тоже виновата в том, что произошло.

— Да, Кис, — киваю я и вскидываю подбородок, — я тоже виновата. В том, что верила в тебя больше, чем ты того заслуживал.

— Нет, — злобно усмехается Киса, и его щека нервно вздрагивает, — тебе просто удобно, чтобы во всём был виноват один я. А ты останешься белой и пушистой. Идеальная пара для Хенкина. Вот только ты с ним долго не продержишься, — он снова наступает, а я нашариваю за спиной дверную ручку. — Ты же такая, Чехова. Тебе быстро становится скучно. Ты сбежишь от Хэнка, как сбежала от футболиста. И снова приползёшь ко мне, чтобы я вытрахал из тебя всё дерьмо.

И тут я делаю то, что хотела несколькими минутами назад. Я плюю Кислову в лицо. Он отшатывается и вытирает щёку краем футболки.

— Охерела?!

— Знаешь, Кис, — цежу я, открывая дверь, — ты заслужил всё то плохое, что с тобой происходит. И дело не в наркотиках. У тебя душа в дерьме. — Я переступаю порог и бросаю: — И, кстати, помнишь, ты рассказывал, что твоя мама ворует у тебя презервативы? Это интересно, потому что мой папа сказал, что они хотят зачать общего ребёнка. Как думаешь, какой вывод он сделает, когда я расскажу ему об этом?

Цепляюсь за ручку, бросаю остолбеневшему Кислову прощальную ухмылку и с грохотом захлопываю перед ним дверь. На лестничной площадке, кажется, ещё долго звучит эхо, пока я стою и смотрю на дверь в квартиру Кисловых. Я сделала это. Я закрыла Кисе дорогу в свою жизнь.