Мы сделали это. Перезагрузка

Оля Чехова

28 марта 2024 года

В том, что в России на генетическом уровне существует параноидальный страх полиции, я убедилась, когда меня вызвали для дачи показаний по делу «Стрельбы в ВЧУ». Процедура дачи показаний напоминает хард-уровень квеста: сначала докажи, что ты не верблюд, а потом объясни, как ты оказался в зоопарке в день происшествия. Ирония в том, что я сама хочу стать частью этой системы, но мне даже не смешно.

Почему вы задержались в главном корпусе после занятий?

Почему именно в библиотеке?

Из-за чего вас наказали?

Были ли вы знакомы с кем-то из обвиняемых?

Знали ли вы о готовящемся преступлении?

Казалось, ещё немного и меня в лоб спросят, а не была ли я в сговоре со стрелками.

Из кабинета следователя в здании следственного комитета я выхожу потная, как свинья, и на негнущихся ногах. Кажется, уровень моего гемоглобина понизился до критической отметки за два часа беседы, потому что я чувствую сильное головокружение и желание вернуться назад и спросить у подполковника Жирина, обвиняют ли меня в чём-то. Лучшее определение для моего состояния: я жёстко подсела на очко — хотя причин для страха не было. Я же потерпевшая.

— Ну как? — спрашивает папа, поднимаясь со скамьи, на которой просидел всё это время, пока ждал меня.

Я падаю к нему в объятия и слабо морщусь от тупой боли под грудью.

— Ужасно, — выдыхаю я. — Моей нервной системе кранты. Но я сказала всё, что знала, и максимально подробно. Следователь сказал, что меня ещё могут вызвать повторно для дознания, если Гаврилов выйдет из комы.

Прошло чуть больше суток с нападения — две ночи и один день. И я, кажется, толком даже не спала, всё пережитое свалилось мне на голову, как снежная лавина, и я превратила свои ногти в огрызки с оторванными заусенцами. В следственный комитет собиралась на автомате — даже надела домашнюю растянутую футболку со следами застиранного пятна от вина вместо приличной выходной. Все мои мысли занимал — и занимает — Хэнк, и я с трудом могу сконцентрироваться на чём-то ещё.

Константин Анатольевич пообещал, что сразу даст знать, как Хэнк очнётся, но попасть к нему всё равно нельзя, пока его не переведут из реанимацию в обычную палату. И я дёргаюсь каждый раз, как у папы оживает телефон. Мой же, как оказалось, у следаков — он не пойдёт по делу как улика, но вернут мне его чуть позже. Хотя я сомневаюсь, что в нём ещё теплится жизнь, но моя симка мне всё равно нужна.

— Поехали домой, — говорит папа, погладив по волосам.

Я отстраняюсь, и он подставляет мне руку, чтобы опереться. Голень, несмотря на фиксацию, распухла и превратилась в тумбу, и если бы не папин бесконечный запас спреевой заморозки, меня пришлось бы нести на руках. Даже сейчас я хромаю, потому что тупо не чувствую ногу.

В машине царит лёгкое напряжение. Папа не вытягивает подробности общения со следователем, а болтает на отвлечённые темы: долгожданное резкое потепление, из-за которого на мне сегодня только кардиган поверх старой футболки, поднятие цен на коммунальные услуги и открытие Кудиновыми новой кофейни. А я думаю о том, как плохо, что дело стрелков не ведёт Хенкин — с ним общаться было бы гораздо проще, как и вытянуть подробности следствия. Но он заинтересованное лицо из-за того, что его сын стал одной из жертв, поэтому сейчас Константин Анатольевич во внеплановом отпуске.

— Кстати, Стас и Катя Кудиновы передали тебе привет.

Я вздрагиваю от неожиданности и поворачиваю голову к отцу. Неожиданно. Старший Кудинов и папа учились в одном классе много лет назад, как и Константин Хенкин, и Артём Бабич. Но после школы близко дружить они не продолжили, лишь иногда пересекались потому, что их дети учились вместе.

Мой взгляд падает на билборд вдоль дороги, который быстро скрывается с поля зрения. «Голосуйте за нового мэра! Станислав Кудинов — будущее Вята!».

— Когда выборы? — интересуюсь я, вернувшись к созерцанию дороги впереди.

— В мае. — Папа бросает на меня удивлённый взгляд. Ещё бы, я сама не знаю, зачем спросила. — А что?

— Да так, — пожимаю я плечами и вытягиваю рукава кардигана, чтобы спрятать пальцы. — Мы домой едем?

— Вообще-то я хотел заехать за продуктами, но сейчас думаю, что лучше закажу доставку.

В ответ я только киваю. Мне совершенно не хочется бродить за папой по магазину с тележкой, как и ждать его в одиночестве на парковке.

— Константин Анатольевич не звонил? — спрашиваю я, когда впереди показывается светофор и поворот в наш двор. Конечно, отец сказал бы, будь какая-то информация, но мне нужно убедиться, что он помнит, как я жду новостей.

— Нет, — качает он головой, а потом добавляет: — Точнее, Костя писал, спрашивал, освободились мы уже или нет, но Хэнк пока без изменений.

Шумно выдохнув, я сжимаю ремень и скатываюсь чуть ниже по креслу, и лента больно впивается в живот. Ещё я хочу есть — вчера еда в меня даже не лезла, но сегодня от голода во рту появился слабосолоноватый вкус. И внезапное урчание в животе подтверждает это. Папа бросает мне слабую улыбку, и я смущённо пожимаю плечами в ответ.

— Как ты смотришь на рататуй с сыром и беконом?

— Вау, — хмыкаю я, нервными и неконтролируемыми движениями растягивая рукава кардигана ещё больше. — Почему именно это?

— Подумал, что нам нужно как следует обожраться жирной и холестериновой пищей, чтобы заесть стресс.

— Звучит, как беспроигрышный план.

Папа вскидывает сжатый кулак, и я, ощутив толику облегчения, отбивают в ответ своим.

***

29 марта 2024 года

Сплю я плохо и просыпаюсь совершенно разбитой ни свет ни заря. Даже небо ещё не просветлело после ночи. Моя менталка тревожно воет и сигналит красным цветом, но я с невероятным усилием затыкаю этот эпилептический припадок. Приснилась мне какая-то хрень, я её даже не запомнила, зато липкое ощущение животного ужаса преследует меня даже в душе.

Когда я выхожу из ванной, то бросаю взгляд на приоткрытую балконную дверь. Прошло больше суток, но Кислов так и не объявился. Видимо, ему вообще насрать.

Когда вчера папа вёз меня в следственный комитет, то заехал по дороге на заправку. Пока он расплачивался, его телефон, оставленный в машине, просигналил, и я посмотрела, что там. Хотя обычно этого не делаю. Но это могло быть сообщение от Константина Анатольевича о состоянии Хэнка.

И это правда писал он, но не о сыне.

Костя: Предлагаю тебе тоже скинуться на Хеннесси, друг. Это плата за то, чтобы вытащить патлатого нарика из кутузки. Хотя, я бы оставил его гнить в обезьяннике на все пятнадцать суток.

И когда отец вернулся, он прочитал сообщение, тяжело вздохнул, а потом потратил минуту на то, чтобы перевести Хенкину деньги за коньяк. Чёрт, Кислов тратит чужие деньги так же легко, как и его мать. К счастью, после больницы Ларису я тоже не видела. И, надеюсь, нигде больше, кроме как в подъезде и не увижу.

Но видимо вселенная не закончила осыпать меня радостями жизни, потому что, когда я выхожу из спальни на кухню, вытирая волосы полотенцем, обнаруживаю за столом отца в компании Ларисы. На женщине розовая блузка и белые брюки, в руках она теребит носовой платок. На столе стоит не наша плоская тарелка с кексами. Хотя, больше всего они похожи на обгоревшие куски дерева.

Папа первым замечает меня в проходе, и мрачное выражение сменяется обеспокоенным.

— Как ты себя чувствуешь?

Лариса оборачивается, и я замечаю разводы туши у неё под глазами и покрасневший кончик носа. Мы сталкиваемся взглядами — она робко улыбается, а у меня ни одна мышца лица не дёргается. Медленно отворачиваюсь и киваю папе.

— Порядок. Выпила бы кофе.

— Как раз свежий сварил. — Папа поднимается на ноги и принимается организовывать мне завтрак, а я так и стою напротив стола, глядя на притихшую и сгорбившуюся Ларису.

Женщина не выдерживает первой.

— Оленька, мне так жаль...

— Насчёт чего? — перебиваю я её и закидываю полотенце на плечо.

Она тушуется, и её глаза бегают из стороны в сторону, словно не может решить, сочувствует она мне или извиняется за своё и сына свинское поведение.

— Насчёт того, что случилось с тобой и Борисом.

— М-м, — тяну я и тут же теряю интерес к её словам. Другого я, собственно, и не ждала. — Пап, я выпью кофе в комнате.

— Иди, — бросает отец через плечо. — Я тебе принесу. Отрезать лимонный пирог? Там осталось ещё немного со вчера.

— Ой! — спохватывается Лариса и придвигает к себе кексы. — Оленька, попробуй мои кексы! Я специально пораньше встала, чтобы приготовить их к завтраку.

— Нет. Я это есть не буду.

Я отвечаю грубо, и моё лицо перекашивает от отвращения. Даже не пытаюсь скрыть свои истинные эмоции. Мне плевать, расстроится ли Лариса. Нет, мне не плевать.

Мне кристально похуй. После всего пережитого нежные чувства Кисловой стоят на последнем месте в списке значимых вещей. А на предпоследнем — слухи о романе актрисы третьесортного сериала про медиков с никому неизвестными женатым режиссёром.

— Положи лимонный пирог, пожалуйста, пап.

— Хорошо, Лягушонок, — невозмутимо отвечает родитель. Даже не упрекнул меня за грубость. — Иди к себе.

Я так и поступаю, но замираю в коридоре, чтобы прислушаться к диалогу на кухне.

— Почему ты ничего ей не сказал? — возмущается Лариса, и я закатываю глаза. — Она была груба со мной.

— Тебя это удивляет? — с горькой усмешкой спрашивает папа.

— Ты должен что-то сделать с её отвратительным поведением! Она же совсем не уважает старших!

— Лариса, я напоминаю тебе, что мы поругались из-за того, что ты повела себя как эгоистичная сука, пока Бориса оперировали, а моя дочь была в шаге от того, чтобы выкинуться из окна.

Я удивлённо вскидываю брови. Чёрт, он так это понял? Нет, я была в шаге от того, чтобы поехать кукухой. Хотя, никто не мог бы гарантировать, что после этого я не шагнула бы в окно.

— Если ты всегда будешь на её стороне, у нас ничего не получится, — дрожащим от плача голосом стонет Лариса, и меня всю передёргивает от отвращения. Не женщина, а воплощение слова «мерзость». — Как можно построить семью с человеком, который выбирает не тебя?

— Не пытайся манипулировать мной и ставить перед выбором, Лариса, — спокойным голосом отвечает папа. — Потому что ты не будешь в приоритете. Я отец, и я всегда выберу своего ребёнка. Даже если это значит, что мне придётся расстаться с любимой женщиной.

— Она сама уже почти женщина! — громко протестует Кислова. — Оля выйдет замуж и съедет от тебя, рано или поздно. И что, ты останешься один на старости лет, потому что не смог провести границу между отцом и мужем?

Раздаётся оглушительный удар кулаком по столу, и я подпрыгиваю на месте, завалившись набок из-за больной ноги.

— Мы продолжим этот разговор, — озлобленно шипит отец, — когда ты покопаешься в себе и вспомнишь, что такое быть ответственным родителем, Лариса. Ты бросила сына, как кукушка, и посмотри, что за чудо из него выросло. Может, я и перегибаю палку, но не тебе учить меня в каком месте проводить границы, понятно?

— Знаешь, на что это похоже?! — визжит Лариса. Слышится грохот упавшего стула — Кислова забыла, что пришла отыгрывать роль невинности, которая боится потерять жениха. — На эмоциональный инцест! Ты дочь за жену принимаешь! Что, может ты и трахнуть её хочешь, скотина?!

Из кухни доносится такой грохот, что я испуганно прижимаюсь к стене и накрываю рот ладонью. Кажется, папа перевернул стол.

— Уматывай из моего дома, идиотка! — орёт отец, и у меня на глазах выступают слёзы ужаса. Я никогда не слышала, чтобы папа так кричал. Никогда в жизни. Даже когда он узнал об измене мамы. — Я никогда не бил женщин, но, клянусь, ещё хоть слово — и я тебя ударю!

Я не успеваю ретироваться в свою комнату, скованная страхом, когда Лариса выскакивает в коридор как ошпаренная. Её лицо пылает красным, волосы всклокочены, а глаза широко раскрыты от злости. Она бросает на меня такой бешеный взгляд, что я сжимаю кулаки, приготовившись к драке.

Но Кислова проносится мимо, хватает свою обувь и выскакивает босиком на лестничную клетку. Оглушительно хлопает дверь, и квартира погружается в тревожную тишину. Опустив руки, осознаю, как сильно дрожат мои похолодевшие пальцы. Медленно поворачиваю голову и вижу папу, замершего в проходе. Мы встречаемся взглядами, и он совершенно спокойно произносит:

— Дочь, иди к себе. Сейчас я принесу кофе.

Запомнили и зафиксировали то, что только что произошло? А теперь представьте уровень моего ахуя, когда папа на следующий день сообщил, что они с Ларисой помирились. Решили совместно поработать над своими проблемами и развивать отношения постепенно, учитывая всё произошедшее. Ни о какой свадьбе в ближайшее время речи быть не может.

Интересно, как дочь, я могу принудительно сдать родителя в психушку? Папе ещё нет пятидесяти, а у него уже развивается деменция и маразм.

***

31 марта 2024 года

За те несколько дней, прошедших после стрельбы в университете, я в своём развитии откатилась назад на пару лет и превратилась в проблемного подростка, которым никогда не была.

С папой мы ругаемся каждый день, квартира превратилась в поле боя, и я не собираюсь останавливаться в своих истериках. Моя позиция изменилась: я никогда не приму Ларису Кислову в свою семью, я никогда не буду относиться к ней даже нейтрально, и срать я хотела на то, что папа её по-настоящему любит.

Скандалы я закатываю такие, что папе ничего не остаётся, кроме как орать на меня в ответ. И я делаю всё, чтобы Кислова сама отказалась от отца, раз он такой идиот.

Проснувшись вчера утром, я увидела в прихожей сумку Ларисы: схватила её, демонстративно вошла на кухню, где папа и эта мразь пили чай, открыла окно и вышвырнула сумку в окно. После того, как Лариса в слезах убежала из квартиры, отец с таким грохотом хлопнул дверью моей комнаты, что замок слетел, и теперь она не запирается и приоткрывается от малейшего сквозняка.

Вечером я осмелела настолько, что взяла ключи от квартиры Кисловых, зашла к ним, схватила нашу связку с тумбочки в прихожей под ошарашенный взгляд женщины и кинула ключи вместе с тапками Ларисы, что она притащила к нам в квартиру, ей под ноги. После этого папа наорал на меня таким благим матом, что у меня до сих пор звенит в ушах.

И, возможно, я действительно схожу с ума. Ночью меня мучают кошмары, а утром я бегу к унитазу, потому что жуткие сны о стрельбе в университете сворачивают желудок в тугой узел. Приступы истерики нападают совершенно хаотично — вот я пересказываю ссору с отцом подругам в чате, а в следующую секунды вою, захлёбываясь слезами и сотрясаясь всем телом. И эта безумная, отвратительная война с самым родным и близким человеком на свете — единственное, что отвлекает меня от мыслей о Хэнке, который до сих пор не пришёл в себя.

Прикусив до боли губу, я барабаню по столу, глядя на свою страничку. Комментарии, которые оставляют все сочувствующие у меня на страницах в соцсетях, вгоняют в отвратительное чувство беспомощности. Некоторые даже просят сделать пост, рассказать всё в подробностях как это было, и я ненавижу этих людей. Меня даже мама Риты, главред новостного портала, не трогает, а этим свиньям лишь бы почитать смачные детали о масштабной трагедии.

Телефон, лежащий рядом с ноутбуком, тихо вибрирует, и я бросаю взгляд на экран. Опять Святов. Достал. Все достали.

Валя: Оль, не хочешь покататься за городом? Развеяться.

С раздражением смахиваю уведомление и царапаю палец о трещину на стекле. Папа купил мне новый телефон, но я отказалась принимать от него подарки, пока он не пошлёт нахер и с концами свою ненаглядную. Поэтому пока приходится пользоваться старым айфоном Анжелы.

Нервно дёргаю ногой, глядя в окно. Яркие лучи солнца проникают через стекло и роняют жёлтый свет на пол, и это меня тоже бесит. Погода должна соответствовать моему настроению, а я сейчас искрю, как оголённый провод, лежащий рядом с лужей.

После поездки в следственный комитет я не выходила из дома, хотя подруги умоляют меня наконец выйти из заточения, чтобы окончательно не свихнуться. Но я не могу. Если выйду из дома, здесь тут же появится Лариса, а я не сдам свою крепость без боя. Кислова и папа поженятся только через мой труп. И мне уже начинает казаться, что вскрыть себе вены — не такой уж плохой способ напугать и заставить отца вычеркнуть эту дуру из своей жизни.

Качаю головой и верчусь на стуле. Боже, Оля, это уже слишком. Успокойся.

Но я не могу. Даже успокоительные, которые выписал врач, не помогают. Я будто них только злее становлюсь. Снова накатывают слёзы, и я громко шмыгаю, вытирая их краем футболки.

Злит меня и то, что Киса так и не объявился. Я слышу, как он что-то делает за стеной, каждую ночь ночует дома, но ко мне он не заходит, даже не пишет. Из-за этого гнев моей душе растёт в геометрической прогрессии. Возможно, ему стыдно за то, что случилось в больнице, но он, конечно же, не признается в этом. А когда всё устаканится, сделает вид, будто ничего не произошло. Типичный Киса.

Вот только ситуация не типичная. Мы с Хэнком едва не умерли, а наш лучший друг не нашёл в себе смелости хотя бы спросить, как я. Потому что я не в порядке.

Я могу обсудить свои чувства с девочками — это я и делаю каждый день, — но мне нужен мой друг. Человек, с которым мы так много пережили за тринадцать лет. Хотя, возможен и другой вариант: Киса знает о том, что я подняла восстание против его матери и объявил мне бойкот. Но, вообще-то, это не в его стиле. Киса пришёл бы лично выяснять отношения и ругаться.

Входная дверь хлопает, и я поднимаюсь со стула, чтобы выглянуть в коридор. На дай бог это опять Лариса. Я достаточно свихнулась, чтобы начать драку. Подозреваю, эта женщина решила воспользоваться моим нестабильным состоянием и показать папе, какая у него неадекватная дочь — потому что я не могу найти другого объяснения тому, что она продолжает к нам ходить, попадаясь мне на глаза.

Но в коридоре пусто и тихо. Как и во всей квартире. Выхожу на кухню и вижу на столе тарелку с сырниками, а рядом записку: «Поешь». А, да, ещё я объявила голодовку.

Стиснув зубы, возвращаюсь в комнату и выхожу на балкон, чтобы покурить. Сейчас мне не до обещания Хэнку — какое оно имеет значение, если его нет рядом?

Медленно курю «Мальборо», который принесла Анж вместе с телефоном, опёршись на перила, и смотрю вниз на двор. Папиной машины уже нет на парковке, а в остальном всё как всегда. Дети играют на площадке, подростки выгуливают собак, бабульки судачат у подъезда. Жизнь продолжает идти своим чередом, тогда как моя рушится на глазах.

Бросаю взгляд на соседний балкон, но дверь закрыта, и оттуда не доносится ни звука. Телефон в комнате снова вибрирует, и я, зажав сигарету зубами, захожу за ним, чтобы снова выйти. Это Лола.

Лол Кек: Подруга, меня это ничуть не удивляет. Помнишь того мудака Славу, с которым моя мать встречалась целых три года и чуть не выскочила за него замуж?

Лол Кек: Он столько дерьма сказал и сделал, а она всё равно его прощала и любила. Я даже ночевала у тебя, чтобы не возвращаться домой и не ругаться с матерью. Объяснять и что-то доказывать бесполезно.

Лол Кек: То, что наши предки старше нас в два раза и должны быть умнее, вообще ничего не значит. Они всё ещё люди, которые обожают наступать на грабли и раскачиваться на эмоциональных качелях.

Лол Кек: Твой папа самый офигенный мужик в мире, но это не значит, что он не может принимать идиотские решения.

Выпустив облако дыма, я качаю головой и набираю ответ.

Я: Лариса теперь отыгрывает перед ним святую невинность, пока у меня колпак рвёт.

Лол Кек: Поэтому тебе и надо успокоиться. Лариса рано или поздно снова обосрётся. Это неизбежно — она по-другому не умеет. А пока ты будешь устраивать истерики и скандалить, Артур будет нервничать, переживать и разрываться.

Лол Кек: Ты что, хочешь загнать его в гроб?

Я: Чего блять?

Вместо ответа Лола мне звонит.

— Того блять, Олькинс, — усмехается она в трубку. — Артур, конечно, молодой ещё и в самом расцвете сил, но, Оля... — Лола делает многозначительную, нервирующую меня паузу, а затем продолжает: — Он только что пережил сильнейший стресс из-за стрельбы, Хэнк всё ещё в коме, а теперь и ты доводишь его своими концертами. И я сейчас не шучу, твоего отца может ёбнуть инфаркт. Ты этого добиваешься, что ли?

Я молчу, переваривая услышанное. Пепел с кончика сигареты падает на ногу, но я не чувствую жжения.

— Блять, я даже не подумала об этом...

— Видимо, любовь моя, обычно за тебя думает Хэнк, а он пока недоступен, — тихо смеётся Лола. — Так что, если ты любишь Артура — а ты его любишь, — заканчивай с этой войной. И попроси у него прощения, будь умнее. Пока ты воюешь с папой, эта мразь затягивает на его шее петле.

Слёзы выступают на глазах, и я усиленно тру их тыльной стороной ладони. Но от дыма они слезятся только сильнее. Жду, что начнётся очередная истерика, но ничего не происходит. Кажется, я потратила все талоны на нервные срывы, а следующие выдадут только через месяц.

— Спасибо, что позвонила, Лола, — шепчу я, не надеясь, что подруга услышит. Но она всё прекрасно слышит.

— Как же иначе? — наигранно надменным тоном произносит Гараева. — Я же люблю тебя, Олькинс. И переживаю за твою голову. Все эти выходки против Кисловой прикольные, конечно, но это не ты. Поэтому соберись, давай. Это ещё не конец света.

— А что тогда конец? — всхлипнув, усмехаюсь я.

— Когда он начнётся, я тебя предупрежу, — обещает Лола. — И, подруга, если я ещё раз услышу, как ты ревёшь, меня ёбнет инсульт. Прекращай.

В ответ я смеюсь и роняю голову на грудь. Хорошо, когда есть лучшая подруга, которая без лишних сюсюканий способна поставить мозги на место.

Телефон в руке вибрирует, и я вижу в шторке уведомлений новое сообщение от Святова.

— Я не знаю, что происходит, но Валя будто забыл, что мы расстались, — хмыкаю я, вернув телефон к уху.

— То есть?

— Он уже несколько дней написывает и пытается вытащить меня из дома. Сегодня предложил покататься за городом.

— Оу... — Лола умолкает на несколько секунд, а потом договаривает: — Я тебе ничего не говорила, но Ритка вчера гуляла с младшим братом Святова, и этот Валера по просьбе Вали попросил Грошеву уговорить тебя ответить ему.

— Почему же она сказала об этом тебе, а не мне? — недоумённо вскидываю я брови, бросая взгляд на двор внизу.

— Потому что Ритка, как и мы все, в команде Хэнка, — фыркает Гараева. — Нахер нам сводить тебя обратно со Святовым? Золотистые ретриверы рулят, а не футболисты.

Я тихо смеюсь, склонив голову набок, и замираю, заметив, как из подъезда выходит Лариса. На неё лёгкий весенний тренч, из-под которого выглядывает подол чёрного платья, а на ногах красуются розовые лодочки на каблуке. Лариса поправляет завитые в локоны волосы и спешит к подъехавшей машине такси. Ходит она на каблуках неловко и неуверенно и едва не сворачивает ногу, оступившись на бордюре. Открыв пассажирскую дверь, она садится в салон, и машина тут же выезжает со двора. Интересно, куда она такая нарядная намылилась?

— Кстати, — возвращает моё внимание Лола, — ты по-любому узнаешь об этом, так что лучше я первой скажу. Я сломала Зуеву нос.

От неожиданности я давлюсь дымом, и сигарета падает мне под ноги.

— Прости, что? — кашляя, переспрашиваю я. — Что ты сделала? Зачем?!

— А чё он? — возмущается подруга на том конце линии и недовольно бурчит. — Я сегодня утром ездила в книжный, чтобы забрать учебник по китайской истории— толстый такой томик, — а этот придурок караулил меня у подъезда. Попытался поцеловать... Ну, я и зарядила.

У меня вырывается смешок. В голосе Лолы слышится неловкость, словно она уже успела пожалеть, что сделала.

— Что, прям учебником врезала?

— Ага, кровища фонтаном хлынула.

— Боже, бедный Гена.

— Эй, ты должна быть на моей стороне! — недовольно выкрикивает Гараева.

— Так я и на твоей. Но мне показалось, что в больнице у вас всё сдвинулось с мёртвой точки.

— Ну, — подруга кашляет, маскируя смущение, — он поцеловал меня возле универа, когда мы ждали новостей. Успокаивал, тип, так.

— Тогда в чём проблема?

— А их нет, что ли? Оля, уж кому, как не тебе знать, к чему приводит связь с наркоманами. Ну пососёмся мы, повстречаемся и потрахаемся, а дальше что? Он или сторчится в итоге, или сядет. Отношения мечты.

Со вздохом наклонившись, я поднимаю окурок и выбрасываю его в банку из-под кофе, чтобы тут же поджечь новую сигарету.

— Лола, скажи, только честно, тебе нравится Гена?

Подруга подозрительно долго молчит, пыхтя в трубку, как паровоз, а потом нехотя отвечает:

— Может быть.

Не могу сдержать улыбку. Наконец она в этом призналась.

— Ну, а Генка в тебя влюблён, причём давно.

— Ты слышала, что я тебе до этого сказала? У таких отношений нет будущего. А мне хватило и одного раза — разбитое сердце очень сильно болит, если ты не знала.

— Знаешь, — задумчиво произношу я, выпустив носом струйку сизого дыма, — мне кажется, что если ты скажешь о своих чувствах Гене, а потом поставишь ультиматум — наркотики или ты, —то он выберет тебя.

— Ну да, — фыркает Лола, не веря мне, — это же так легко. Соскочить с наркоты и уйти от наркобарона.

— Киса один раз смог.

— И где он сейчас?

— Так и не скажешь, но мне кажется, что у Гены больше воли и характера, чтобы бросить, чем у Кислова. К тому же употребляет он меньше Кисы. Больше из-за лёгких денег работает.

— Ты так говоришь, потому что он тебе как брат. Сомневаюсь, что его чувства ко мне сильны настолько, чтобы в корне поменять свою жизнь.

Я мешкаю, раздумывая, стоит ли сдавать секрет Гены подруге. Он просил меня молчать, но от этого сейчас многое зависит. Их с Лолой шанс на совместное будущее, возможность заставить Гену бросить наркотики и торговлю.

Прикрыв веки, я резко выпаливаю:

— Это Гена подкинул наркотики математику.

— Чего? — оторопело переспрашивает Гараева.

— Когда жена твоего бывшего избила тебя, я рассказала обо всём не только папе, но и Гене, — признаюсь я, чувствуя, как краснеют щёки. Мне нельзя доверять секреты, я слишком болтлива. — И он подкинул кокс в квартиру математика, а потом сделал анонимную наводку, чтобы полиция пришла с обыском. Не спрашивай, как он это провернул, я не знаю.

И снова пауза, за которую я на нервяке выкуриваю половину сигареты.

— И почему ты сразу мне не сказала? — вкрадчиво интересуется Лола.

— Потому что обещала Гене, что ты не узнаешь о его участии в этом деле.

— Но почему он не хотел, чтобы я знала?

— Не знаю, — я пожимаю плечами, хотя Лола меня не видит. — Может, боялся, что ты так влетела в этого придурка, что возненавидишь Гену за подставу. А может просто не считал, что сделал что-то особенное. Но, в любом случае, он рисковал и сделал это, потому что влюблён в тебя уже давно, подруга.

— И почему это не приходило мне в голову раньше, — тихо и задумчиво произносит Гараева. — Очень похоже на Зуева.

— Так что, советую тебе подумать. Гена дурачок, но я верю, что ради тебя он завяжет. Потому что он так смотрит на тебя... Мне аж неловко каждый раз.

В трубке раздаётся громкий хлопок, а затем звучит голос мамы Лолы.

— Извини, Олькинс, мама зовёт. Я тебе попозже напишу, лады?

— Хорошо, — киваю я. — Спасибо, что позвонила. Я люблю тебя.

— И я тебя, малышка. — Лола звонко целует микрофон и смеётся. — Жаль, что мы не лесби — из нас получилась бы шикарная пара.

***

Когда папа возвращается домой, я смиренно сижу на кухне с чашкой кофе в руках. С моими срывами нужно пить меньше кофеина, но из-за плохого сна я едва держусь на ногах.

Папа возится и шуршит вещами в коридоре, а я нетерпеливо стучу пальцем по тёплой стенке кружки. Так, Оля, соберись.

Наконец он заходит на кухню, и его брови удивлённо приподнимаются. Удивлён, что я вышла из своей комнаты не из-за того, чтобы устроить очередную головомойку Ларисе. Выглядит он паршиво: щёки впали, под глазами пролегли почти чёрные круги, белки глаз покраснели, и кожа вокруг воспалилась — не только я тяжело переживала эти дни. В зеркало не смотрелась, но, уверена, выгляжу я также дерьмово. Не выдерживаю его пристального взгляда и опускаю голову. Внезапной волной накатывает стыд, и я вся сжимаюсь, прикусив язык.

— Поела? — внезапно спрашивает он, и я перевожу взгляд на чистую тарелку, где утром лежали сырники.

— Мхм, — киваю я, всё ещё не в силах поднять голову и встретиться с последствиями своего поведения.

Слышу тихий вздох облегчения. Все эти дни я игнорировала еду: перебивалась кофе и чаем с сахаром, чтобы не свалиться замертво от голода. Чёрт, теперь это звучит так, будто я больная. Хотя, почему «будто». Это уже похоже на правду.

— Может, — неуверенно начинаю я и передёргиваю плечом, — на ужин закажем пиццу?

— Я купил мясо для шашлычков, — отвечает папа и подходит к гарнитуру за моей спиной, шурша пакетами из супермаркета. — Но ему нужно пару часов, чтобы замариноваться.

Рот наполняется слюной от одного упоминания фирменных папиных шашлычков.

— Тогда я подожду. Соскучилась по твоей еде.

Говорю, всё также не поднимая головы. Рядом по полу скользят ножки стула, и папа тяжело опускается на сиденье. Вижу, как он складывает на столе скрещенные в замок ладони, и ощущаю на себе пристальный взгляд. Тяжело вздыхаю и поднимаю голову.

— Прости, пап. За... за всё.

Папа молчит, внимательно разглядывая моё лицо. И я принимаю это за знак говорить дальше.

— Это было ужасно. Я не имела права себя так вести, как бы ни относилась к Ларисе. Потому что в итоге... — Облизываю пересохшие губы и отвожу трясущиеся пальцы от кружки, кофе в которой давно остыл. — В итоге я атаковала не её, а тебя. Прости меня.

Расцепив руки, папа сжимает пальцами переносицу и с силой трёт, покачивая головой.

— Дочь, я... — хрипло произносит он и тяжело вздыхает, резко сдуваясь из моего могучего и сильного папу в уставшего и обессиленного мужчину.

Внезапно замечаю у него на висках седые волоски среди чёрной густой шевелюры, которых точно не было неделю назад. Папа начал седеть, и от этого осознания слёзы градом покатились по щекам. Я громко всхлипываю, и он резко поднимает голову.

— Папочка!.. — вырывается у меня, и я срываюсь на горькие рыдания, накрыв лицо руками. — Боже, папа, прости, пожалуйста!

Он быстро придвигает стул ближе и ловит меня в свои медвежьи объятия. Я прижимаюсь лицом к его груди и трясусь всем телом. Один талон на нервный срыв всё-таки где-то завалялся в груди. С таким отчаянием цепляюсь за ткань его футболки, что едва не рву. Мускулы на руках отца напрягаются, и он перетаскивает меня к себе на колени, позволяя прижаться к нему как в детстве.

— Тише, тише, Лягушонок, всё хорошо, — бормочет он мне на ухо.

Я мотаю головой и пытаюсь сказать, что всё нихрена не хорошо, но не могу произнести ни слова. Рыдания срываются на вой раненого животного. Влага падает мне на руку, и я понимаю, что это не мои слёзы — папа тоже плачет. Господи, я самая ужасная дочь в мире. Я довела моего папу-медведя до слёз. Не думаю, что когда-нибудь смогу простить себя за это.

Мы сидим так не меньше получаса. Папа убаюкивает меня на руках, пока поток слёз не стихает. Истерика всё ещё отзывается пульсацией в груди и невольными подёргиваниями головы, но я всё же успокаиваюсь.

— Папа, — тихо зову я его.

— М?

— Я люблю тебя, пап.

— И я тебя люблю, Оля, — севшим голосом отвечает он и крепко сжимает пальцы на моих плечах.

— Всё так навалилось, — бормочу я ему в грудь. — Стрельба, Гаврилов, рана Хэнка, Лариса, Киса — я будто по-настоящему схожу с ума.

— Ты прошла через ад, дочка, — качает головой папа и гладит меня по спине. — Мне никогда в полной мере не осознать, что именно тебе пришлось там пережить. Многие и от меньшего едут крышей. А тебе всего двадцать. Тебе не в чем себя винить. Мы ведь даже толком не поговорили об этом.

— Ты пережил не меньше, — шмыгнув носом, жмурюсь я. — Ожидание, неизвестность, страх перед худшим сценарием... И волновался же не только за меня, но и за Хэнка.

Вспоминаю бледного Хэнка, не подающего признаки жизни, и в груди снова скребётся раненое животное, напоминая о той самой боли, из-за которой мир рухнул в пропасть.

— Мы должны были быть командой, а я вела себя так, будто ты — мой враг.

— Оля, — тяжело вздыхает папа, и я чуть отстраняюсь, чтобы посмотреть ему в глаза, — я не знаю, как сложатся наши отношения с Ларисой. Сейчас всё непросто, и не только из-за тебя. Но она всегда будет на втором месте после тебя, слышишь? Может, это неправильно, потому что ты уже выросла и о тебя не нужно опекать, как в детстве, а я пытаюсь построить новые отношения. Но для меня всё так и это не изменится. Никто не будет в приоритете, кроме тебя.

— Пап, — я морщусь от душевной боли, потому что он не понимает, — я веду себя так не потому, что боюсь перестать быть твоей любимой девочкой. Дело в Ларисе. Я не понимаю, как ты мог простить её после того, как она вела себя в больнице, и того, что сказала уже после. Хоть убей, не понимаю.

Слабо улыбнувшись, папа ведёт большим пальцем по моей щеке и стирает остатки слёз.

— Лягушонок, скажи, что у вас происходит с Иваном?

Я оторопело моргаю опухшими от рыданий глазами. Какая резкая смена темы.

— Всё... сложно?

— Вот видишь, — усмехается он и тычет себя в грудь. — У меня тут тоже всё сложно. Я не могу просто взять и отключить свои чувства, как бы сильно ни злился на её слова и поступки. Это сильнее меня, понимаешь?

Я прикусываю губу, всем своим естеством сопротивляясь. Не хочу понимать его любовь к этой ебанутой женщине. Не понимаю, как в отношении Ларисы можно испытывать что-то, кроме испанского стыда и отвращения. Она теперь прочно ассоциируется у меня с тараканом. Мерзким, юрким, с длинными усиками, от которых мурашки бегут по спине. Так бы и прибила тапком.

— И ты, на самом деле, понимаешь, о чём я, — тихо смеётся папа. — Потому что Иван тоже много чего неприятного тебе делал, но ты всё ещё держишься за него.

Ох, папуль, если бы ты знал всё, что сделал Киса по отношению ко мне, то убил бы его на месте. Посмотрела бы я тогда на твои философские размышления о чувствах. Мои выходки покажутся детским садом в сравнении с тем, что отец устроит Кислову. Узнав, что мы переспали, а потом Киса выгнал меня, обозвав шлюхой, узнав, как парень в обдолбанном состоянии трахнул меня, хотя я этого не хотела, папа не станет слушать о том, что я Кису простила. Или хотя бы попыталась.

Для меня ситуации зеркальны. Папа защищает меня, а я его. И мстим мы друг за друга. Вот почему я просто не могу позволить ему быть с Ларисой, зная, какая она на самом деле.

Но Лола права: чтобы избавиться от Кисловой, надо быть умнее.

— Кису я не люблю, — ворчу я и, высвободившись из отцовских объятий, сажусь на свой стул. — Не как парня.

— А кого как парня? — уже шире улыбается папа, и его лицо теперь не кажется таким смертельно уставшим. — Бориса?

Я закатываю глаза. Он же знает, зачем спрашивает?

— Па-ап.

— Прости, — он взмахивает рукой, — просто пытаюсь понять, ты так волновалась за друга или за бойфренда.

— Никто уже так не говорит, — фыркаю я и тихо смеюсь.

— Ладно, за друга или за молодого человека.

— За родного человека, — отвечаю я и роняю подбородок на грудь. — Ну и, может, за любимого. Хотя, как по мне, это одно и то же.

— Да, — в голосе папы слышится улыбка, — любимый человек не может быть не родным.

— Если Хэнк ещё хоть день проведёт в отключке, — вздыхаю я и, поставив локоть на стол, тру пальцами горящие веки, — я ворвусь в реанимацию и сделаю ему укол адреналина в жопу.

— Обязательно расскажу Борису об этом, как представится случай, — уже в голос смеётся папа, и я вспыхиваю.

— Да только попробуй!

— Мне нравится видеть тебя влюблённой, Лягушонок. — Папа пытается потрепать меня за щёки, но я с возмущённым криком отбиваюсь.

— Прекрати! Папа!

Наше веселье прерывает звонок папиного телефона. Он вытаскивает мобильник из кармана джинс, а я тут же мрачнею. Наверняка Лариса. Почувствовала, сука, что мы с папой помирились, и теперь хочет всё испортить.

Вскинув брови, отец ведёт пальцем по экрану и прикладывает телефон к уху.

— Да, Кость?

Я вся подбираюсь и подаюсь вперёд. Что, что такое?

Папа напряжённо молчит, вслушиваясь в речь друга, а затем его губы медленно тянутся в счастливой улыбке.

— Да, понял, скоро будем. Если что, отмажешь меня от штрафов.

— Что?! — взвизгиваю я от нетерпения, когда он сбрасывает звонок и в каком-то оцепенении смотрит на меня.

— Кажется, ты действительно сделала укол адреналина, только ментальный.

— Чего? — Мне же сейчас не до ребусов. В моей голове гуляет ветер, а по венам вместо крови течёт убойная доза кофеина. Я не в состоянии разгадывать загадки. — Какой укол? Кому?

— Боря пришёл в себя, — медленно, словно сам не верит в это, говорит папа. — И врач разрешил навестить его в палате интенсивной терапии. Ненадолго.

Кажется, я забываю, как дышать, а тело действует вперёд головы. Вскакиваю на ноги, и стул с грохотом падает на пол. Хэнк, Хэнк, Хэнки...

— Ты чего сидишь?! — визжу я и хватаю папу за руку. — Едем! Папа, блять, живо!

***

Меня колотит всю дорогу. Я даже не переоделась, выскочила из дома в растянутой майке без рукавов и спортивных штанах. Плевать даже на боль в ноге. Я увижу Хэнка. Своими глазами увижу, что он очнулся. Что жив. Что с ним всё в порядке.

Папа и правда собирает парочку штрафов по дороге, а я с остервенением тру потные руки о штаны. Моё сердце опережает скорость Хаммера и рвётся на сотни метров вперёд, стремясь скорее оказаться в палате Хэнка и упасть к нему на грудь. Я несколько дней глушила тоску по этому парню скандалами с отцом и Ларисой, и вот теперь она стремительно собирается в огромное цунами высотой в десятиэтажный дом и надвигается на меня.

Боже, может всё-таки стоило переодеться? А как я выгляжу?

Откидываю козырёк над головой и вглядываюсь в маленькое зеркальце. Пиздец, я выгляжу, как случайный выживший во время зомби-апокалипсиса. Волосы грязные, спутанные, кожа бледная, как у мертвеца, под опухшими глазами круги размеров с картошку, губы сухие и кровят. Увидев меня, Хэнк провалится обратно в кому — настолько ужасно я выгляжу.

— Успокойся, Оль, — хмыкает папа, — у тебя сейчас паническая атака начнётся. Поверь, Борис сейчас выглядит гораздо хуже, чем ты.

— Но не должен же он думать, что всё это время я лежала в соседней палате! — вскрикиваю я и пытаюсь причесать волосы. — Блин, у тебя есть резинка?

— Посмотри в бардачке.

Именно там я и нахожу свою старую жёлтую резинку, которую потеряла несколько месяцев назад. Кое-как приглаживаю «петухи» и собираю волосы в высокий хвост. Уже лучше.

Легонько хлопаю себя по щекам, чтобы к лицу прилила кровь, и стучу кончиками пальцев по векам, чтобы уменьшить припухлость. Папа смеётся над моими приготовлениями, но хотя бы больше не комментирует.

Конечно, Хэнк не порвёт со мной из-за внешнего вида — он видел состояния и похуже, мы же дружим почти с пелёнок. Бывало всякое, он даже видел мои грязные от крови штаны. И не испугался, когда меня вырвало на него после шота текилы в десятом классе. Но сейчас всё иначе. Мы ведь... пара? Не могу же я заявиться в своему воскресшему парню в образе бомжа.

Константин Анатольевич встречает нас у входа в больницу, чтобы провести мимо охранников. Выглядит он так, словно ему хочется горланить песни от счастья. Они с папой обнимаются, а потом он клюёт меня в щёку и тоже сжимает в объятиях.

— Возможно, придётся немного подождать, пока Валя утопит сына в своих слезах, — смеётся он, ведя нас по коридору реанимации. — Спрашивает у Бори, как он себя чувствует, но не даёт даже слова вставить и начинает рыдать.

Ой-ой, кажется, я буду вести себя так же, как и тётя Валя, потому что слёзы подступают к глазам, как только мы останавливаемся перед нужной двустворчатой дверью. Ладони опять покрываются потом, и я снова вытираю их о штаны.

Хенкин-старший стучит костяшки по двери, а затем распахивает её, пропуская меня вперёд.

— Тук-тук, тут ещё гости.

На негнущихся ногах переступаю порог и не вижу ничего, кроме кровати, застеленной синим постельным бельём и Хэнка на нём. А потом не вижу даже парня, потому что пелена слёз застилает глаза. Быстро вытираю мокрые щёки и делаю ещё один несмелый шаг.

Хэнк лежит на спине, подключённый к аппаратам — я слышу их мерный писк, — и от его рук тянутся прозрачные трубки. Его лицо бледное, осунувшееся, под глазами пролегли тёмные круги, из-под тонкого покрывала выглядывает полоска белоснежного бинта, почти сливаясь с белой кожей. Он с трудом поворачивает голову, и его глаза распахиваются шире, когда он видит меня.

Его сухие губы растягиваются в слабой, болезненной улыбке, и он говорит тихим, хриплым голосом:

— Привет, Олькинс.