Мы сделали это. Перезагрузка

О смерти много говорят. О том, какой она может быть страшной или долгожданной после невыносимых мук. Как умирают молодые, как она забирает лучших из нас, как она оказывается единственным правосудием из возможных. Никто не знает, что ждёт нас по ту сторону: рай или ад, перерождение или чистилище. Или пустота. Конечная точка нашей жизни может ждать нас именно там. И никакого света в конце тоннеля нет.

О смерти много говорят. Но никто не говорит о том, что испытываешь, когда сталкиваешься с ней лицом к лицу и уворачиваешься от её жадной хватки. Когда холодное дыхание касается твоих волос, но она отступает, потому что твоё время ещё не пришло. Почему никто не говорит об этом?

А ведь это чувство ни с чем не спутаешь. Оно не похоже на радость спасения или внезапно нахлынувшего облегчения. Это странная, почти пугающая пустота — словно мир на мгновение замер, а затем снова заработал в привычном режиме. Вот только ты остался стоять на месте.

Встреча со смертью лицом к лицу оставляет трещину в сознании, и через неё просачивается пугающий холод. Ты всё ещё жив, но в тебе словно что-то сломалось и теперь отчаянно скребётся, пытаясь срастись заново. А выходят только уродливые фигуры с полотен мрачных абстракционистов.

Что-то в тебе надламывается в тот миг, когда ты заглядываешь в бездну и понимаешь: она видит тебя тоже. И запоминает.

Не обязательно получить пулю в грудь или выжить после падения с десятого этажа, чтобы ощутить на себе прикосновение липких рук смерти. Достаточно быть там, где кто-то умер. Или умирает. Жестоко. Бессмысленно.

Ты снова дышишь, но воздух кажется чужим, будто у тебя больше нет права им дышать. У мира все те же краски, но ты с трудом различаешь цвета, а голоса доносятся до тебя как сквозь толщу воды.

И ты ловишь себя на мысли: что, если она вернётся? Не когда ты будешь к этому готов, не когда её будут ждать, как старого друга — а внезапно. Посреди разговора с лучшей подругой, поцелуя с любимым человеком или во время беседы с родителем по телефону.

Что, если в следующий раз она не отступит?

Оля Чехова

27 марта 2024 года

В больнице должно быть тихо, чтобы не тревожить пациентов и не отвлекать медицинский персонал. Но не в эту ночь.

От меня отвязались лишь тогда, когда врач-травматолог, прогнав все части моего тела через компьютерную томографию, успокоил папу, что у меня ничего не сломано. Только две трещины в ребре и вывих голеностопа, но это лечится физическим покоем, приёмом витамина D и кальция и физиотерапией. Содранную кожу на подбородке обработали и заклеили пластырем.

Но даже тогда папа не успокоился и потребовал врача выписать мне обезболивающие, потому что я «плохо переношу боль». И только после этого нас наконец пустили в отделение хирургии, которое этой ночью забили до последней койки. Бригады скорой помощи подъезжали к больнице до полуночи и все из университета. Папа молчал партизаном, но я услышала разговор двух медсестёр, что по предварительным подсчётам, стрелки убили девятнадцать человек, а ранили около тридцати. Кто-то травмировался сам, выпрыгнув из окна, чтобы спастись от пули.

Всех моих друзей, родителей Хэнка и мать Кисы мы отыскали в небольшом холле для посетителей возле дверей, ведущих в операционные залы. Папа настойчиво просил меня сесть в инвалидную коляску, которая бесхозно, как он посчитал, стояла возле стены, но я отказалась — я не чувствовала боли, хоть она и отчётливо пульсировала в зажатой эластичным бинтом голени.

— Оля, — на выдохе выпаливает Лола, подскакивая с места, и бросается ко мне. Подруга порывисто обнимает меня, но тут же испуганно отстраняется. — Блять, прости. Больно?

Я растягиваю губы в улыбке, но по лицам девочек и остальных понимаю, что вышла она ненатуральной. Скорее всего, моё лицо перекосилось в гримасе.

— Терпимо, — отвечаю я и понимаю, что любым моим словам сейчас никто не поверит. Они слишком перепугались, чтобы сразу поверить, что я ещё легко отделалась.

В отличие от Хэнка.

Мой взгляд утыкается в двери, над которыми горит табличка «Посторонним вход воспрещён». По примерным подсчётам Хэнка оперируют уже третий час. Будь у меня телефон, я вовсю уже гуглила бы все подробности огнестрельного ранения в грудь и его последствия. Хорошо, что я свой потеряла ещё в университете — наверняка дошла бы до статистики летальности и довела себя до истерики.

Но, как ни странно, сейчас я спокойна. Это не то самое уверенное спокойствие, когда ты твердишь себе, что всё будет хорошо. Это опустошение, вызванное мучительным ожиданием. От него внутри всё леденеет и отмирает по кусочку. Когда пройдёт слишком много времени, спокойствие сменится отчаянием.

Когда хирург выйдет через эти двери, у него будет лишь два варианта новостей: Борис Хенкин выжил, Борис Хенкин умер. И я не знаю, что со мной будет, если он принесёт плохие новости.

Девочки, заботливо придерживая меня со всех сторон, усаживают на жёсткое сиденье и принимаются суетиться. Лола спрашивает, не принести ли мне воды, чтобы выпить обезболивающее, Рита предлагает лечь, чтобы не усугублять травмы ноги и рёбер, а Анж настаивает на том, чтобы умыть меня и привезти новую одежду — о том, чтобы отправить меня домой, никто даже не заговаривает, знают, что я не сдвинусь с места, пока не закончится операция.

Только Козлова держится в стороне — подпирает спиной стену, скрестив руки на груди. Но даже в её отрешённом взгляде я вижу волнение. Как бы сильно мы ни ругались и ни ненавидели друг друга в прошлом, мы знакомы с первого класса, выросли друг у друга на глазах, и это что-то да значит. Наши семьи повязаны, нравится нам это или нет, а события последнего месяца дали понять, что в целом-то мы можем даже дружить. И потому я благодарна Ане за то, что она здесь, хоть и не обязана ждать вместе со всеми.

Гена едва ли не дерётся с автоматами, чтобы накормить всех снеками и напоить кофе. Мне он суёт в руки чай.

— У тебя сегодня и так пульс зашкаливал, — говорит он, хлопая по плечу. — Обойдёшься без кофеина.

А я и не спорю. Мне вообще без разницы сейчас, что есть и что пить. У жизни нет цвета, у еды — вкуса.

Папа разговаривает с Константином Анатольевичем — отец Хэнка держится лучше, чем его мама. Тётя Валя не перестаёт плакать с тех самых пор, как на её глазах Хэнка привезли на каталке — бледного, в крови и с кислородной маской на лице. Так сказали девочки, бросая на зарёванную женщину взгляды, полные сочувствия. Я же пропустила это, потому что была в травме и пыталась отбиться от отца и врачей. Это был мой единственный шанс увидеть ещё живого Хэнка перед тем, как его увезли на операцию.

Лариса и Киса тоже здесь. Кислова листает медицинский журнал с такой злостью, что едва не рвёт страницы, а её сынок... спит. Киса развалился сразу на трёх сиденьях и даже не проснулся, когда мы с отцом вошли в холл, и вокруг меня поднялась новая суета. От него даже на расстоянии разит алкоголем вперемешку с кислым запахом перегара. Прямо чёрная трагикомедия какая-то: я убила человека, Хэнк одной ногой в могиле, а Киса дрыхнет пьяным беспробудным сном — и пусть весь мир подождёт.

Я буравлю кучерявую макушку пристальным взглядом. Не надеюсь, что он его почувствует и проснётся, увидит меня и на его лице промелькнёт облегчение. Я уже вообще ничего от него не жду и ни на что не надеюсь. Конечно, глупо винить Кису в том, что его пьянка совпала со стрельбой в университете, но в груди уже закручивается в клубок злоба, которая даст о себе знать, когда с меня спадёт это глухое оцепенение.

Громко всхрапнув, Киса ёрзает на сиденье, и Лариса, подавшись вперёд, гладит его по волосам, как беспокойного младенца. На них устремляются взгляды всех присутствующих, кроме тёти Вали — мама Хэнка продолжает трястись в глухих рыданиях, обнимая ногу мужа.

— Вот же свинья, — раздражённо цедит Лола, бросив взгляд через плечо. — Надо же так нажраться.

— Пусть спит, — качает головой Рита. Она сидит передо мной на коробочках и ласково гладит по коленке, на которой бурыми пятнами засохла кровь Хэнка. — Хуже будет, когда он проснётся.

— Лучше бы его пристрелили, — тихо рявкает Лола и резко поворачивается ко мне. — Извини, Оль, хуйню сморозила.

А я даже не отвечаю и тем более не ругаю её за эти слова. Продолжаю смотреть на человека, с которым дружила тринадцать лет, и пытаюсь понять, что чувствую. А я ничего не чувствую. Словно в сердце и в нервную систему вкололи заморозку.

Моргнув, словно сделав глазами снимок, я медленно скольжу взглядом по холлу. Здесь не только мои родные и близкие люди. Небольшое пространство заполнено и другими людьми, ожидающими тревожных новостей. А ещё здесь Мел. Признаю, я удивилась, увидев его в больнице. Он приехал вместе со всеми, но его присутствие кажется мне чужеродным. Неправильным. Мел держится в стороне ото всех, сидит в углу со своей тетрадью. Ручка в его пальцах зависает над страницей, и он поднимает голову, чтобы встретиться со мной взглядами. В глубине его глаз вспыхивает огонёк, и он робко улыбается. А я не могу ответить ему тем же, потому что весь вид Меленина говорит о том, что он теперь считает меня соратником, союзником. Той, который тоже убила человека, как он тогда в бухте.

Для Мела это одно и то же — расправа над Сениным равняется вынужденной обороне. В его глазах теперь явственно читается: ты меня понимаешь. Понимаешь, какого это, и что другого выхода не было. К горлу подступает горькая тошнота, словно внутренности начали кровить, и я отворачиваюсь, оставив его удушливую молчаливую поддержку без ответа.

Боковым зрением замечаю, как папа отходит от Хенкина и присаживается рядом с мамой Риты — Татьяна Олеговна наплевала на работу и приехала вместе со всеми в больницу. Они о чём-то тихо переговариваются, а затем тётя Таня убирает телефон в карман пиджака и, поднявшись, идёт к чете Хенкиным. Женщина присаживается рядом с мамой Хэнка, обнимая её за плечи, и та разжижает хватку на брюках мужа. Благодарно кивнув Грошевой, Константин Анатольевич направляется к нам вместе с моим отцом.

— Должен предупредить, — сурово начинает мужчина и запинается, поморщившись и сжав переносицу пальцами.

Должно быть, он хочет сказать, что сейчас мне придётся давать показания. Ехать в полицию или в ФСБ — не знаю — и рассказывать, как всё было. От момента, когда мы услышали первые крики и после того, как застреленный Гаврилов полетел с крыши вниз.

— Насчёт этого ублюдка, — Константин Анатольевич наконец находит в себе силы продолжить, когда папа сжимает его плечо, — Гаврилова. — Он смотрит мне прямо в глаза и чеканит. — Он выжил.

Вот тут-то я и начинаю что-то чувствовать. Все события сегодняшнего дня врываются в мою черепную коробку как очередные стрелки с винтовками. Я с трудом сглатываю и стискиваю коленями моментально вспотевшие ладони.

— Выжил? — хрипло переспрашиваю я. — Как?.. Я выстрелила в него, он упал с крыши... Он не мог...

— Вот так ирония, — зло хмыкает Хенкин и, о вернувшись, бьёт кулаком по подоконнику. — Уёбок, застреливший моего сына всё ещё жив. Я не знал об этом, потому что его сначала отвезли в морской госпиталь. Но пуля застряла в позвоночнике, ему нужна срочная операция, поэтому теперь его везут сюда.

— Охренеть, — выпаливает Гена и с размаху падает на сиденье. — Его ещё и спасать будут? После всего, что он сделал?

Моя первая мысль в точности такая же: где справедливость? Гаврилов будет лежать на операционном столе, пока за стеной за свою жизнь борется Хэнк? Для чего? Чтобы он выжил, получил срок, отсидел и вышел на свободу?

— Пиздец, — рявкает Лола, вскочив на ноги, и принимается рассекать пространство быстрыми шагами. — А что с остальными? Были же ещё. Сколько?

— Двое, — отвечает за друга папа. — Они открыли огонь при задержании и их ликвидировали. Остался только... — Его лицо краснеет от гнева. — Этот.

Вторая мысль прорвалась сквозь гвалт возмущённых друзей: конечно, врачи спасают всех, кого могут. Перед ними в этот момент не стоит вопрос «заслуживает ли этот человек жизни». Они делают свою работу.

А я учусь на юриста и знаю: закон не карает сразу — сперва он судит. Ему нужны показания, доказательства, процедура. Правосудие не может просила взять и стереть того, кто причинил столько боли и принёс столько смерти и разрушения. Система не создана для мести — она создана для порядка. Мы живём во времена, когда общество не доверяет никому: ни силовым структурам, ни букве закона, ни публичным заявлениям.

Остался только один преступник, и, если Гаврилов скончается до суда, до вынесения приговора, люди начнут говорить, что всё было подстроено. Что виновато правительство, масоны, инопланетяне. Что стрелков подставили, что их устранили, чтобы они ничего не могли сказать. Каждая массовая трагедия возводит вокруг себя стены и теории заговоров.

И только горстка людей, таких как я, может сказать, как всё было на самом деле. Что Марат был под наркотой, угрожал мне и намеревался добить Хэнка. Что мне пришлось взять оружие и остановить его. Но даже так — что я знаю на самом деле? Зачем Гаврилов это сделал? Какие наркотики спровоцировали его на массовый расстрел? И где он и двое других достали оружие?

Любая массовая трагедия — результат действий не одного человека или группы людей. Это целая цепочка преступлений, ведущих к одному роковому дню, меняющему жизни десятки и сотни людей одномоментно.

Невольно перед взором всплывает образ Гали Смирновой. В последнюю минуту её жизни я злилась и ненавидела за то, что она слила нас с Хэнком в Будни. А затем она умерла. Мы были ровесницами — я осталась, а она ушла. Как правосудие возместит эту утраченную жизнь?

— Один из них выжил? — громко ахает женщина, сидящая за нашими спинами. — Они ранили мою дочь! А теперь врачи будут спасать этого ублюдка?!

Её крики привлекают внимание. Люди, прежде переговаривавшиеся шёпотом, начинают возмущаться во весь голос и вскакивают со своих мест, мгновенно заводясь.

Стакан с чаем едва не падает, когда мои пальцы начинают дрожать — папа успевает его выхватить, и я поднимаюсь на ноги. Тело заваливается набок, и в щиколотке вспыхивает острая боль — закончилось действие обезболивающего. Или я просто знаю, что нога должна болеть.

Сквозь мутную пелену перед глазами вижу обращённые ко мне взгляды, и прижимаю руку к груди, где неистово колотится сердце.

— Мне нужно... в туалет, — с трудом выдавливаю я, сдерживая рвущиеся рыдания.

— Мы с тобой! — вскрикивает кто-то из подруг — из-за шума в ушах даже не могу узнать голос.

— Нет, нет, — почти стону я, замахав рукой. — Пожалуйста, пустите меня одну!

Последнее слово срывается на жалкий всхлип, и из глаз брызжут горячие слёзы. Я пячусь прочь из холла, почти наощупь шарю по стенам, чтобы добраться до туалета.

— Накрыло, — доносится до меня полный скорби и печали голос. Кажется, это Гена.

— Когда-то это должно было случиться. — Точно папа. — Оля за всё это время даже слезы не проронила. Дадим ей время, через десять минут проверим.

Я вываливаюсь в туалет, провонявший моющими средствами, и запираюсь в первой же кабинке. Падаю на опущенную крышку унитаза, и меня по-настоящему накрывает.

Слёзы катятся по щекам, заливаются за воротник футболки, падают на джинсы и расплываются уродливыми мокрыми кляксами рядом с бурыми пятнами. Всхлипы перерастают в хрипы, и я кусаю кулак, чтобы не разрыдаться в голос. Всё прожитое в университете обрушивается на меня, как удар смертоносной волны по побережью. Каждую клеточку тела сводит от судороги, а перед глазами вращаются стенки кабинки.

Я жду приступ паники, жду, когда стены вокруг сомкнутся вокруг меня, задавив, но они остаются на месте. Паническая атака стала бы моим спасением, потому что рано или поздно она бы отступила, оставив после себя пустоту. Но вместе неё меня накрывает волна абсолютного, всепоглощающего отчаяния.

Оно не приходит урывками — отчаяние заполняет меня целиком, вытесняя остатки сил. Я больше не могу прятаться в коконе, как делала это последние несколько часов.

Слёзы льются без остановки, а вместе с ними наружу рвутся сдавленные стоны. Тело содрогается от рыданий, и я обхватываю себя руками, пытаясь удержать то, что рассыпается на тысячи осколков. Возможно, это моя душа.

Перед глазами мелькают обрывки сегодняшнего дня: крики в коридоре, странные хлопки, похожие на выстрел, удар всем телом об лестницу, запах озона и крови, холодный металл приклада винтовки, падение Гаврилова, окровавленный Хэнк у меня на руках...

Сжимаю кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Боль отрезвляет на мгновение, но она не идёт ни в какое сравнение с той, что жжёт изнутри. Она растёт, ширится, заполняет каждую клетку тела, сдавливает грудь и сжимает голову в раскалённых тисках. Руки и ноги немеют, а по спине бегут мурашки — знакомые предвестники мигрени, что выдернет меня из жизни на следующие несколько дней. Но мне нельзя расклеиваться. До тех пор, пока Хэнк и врачи борются за его жизнь, я должна цепляться за собственное сознание и держать голову на поверхности зыбкого болота.

Я прижимаюсь лбом к коленям, пытаясь унять дрожь. Ну же, Оля, ты уже была сегодня сильной, нужно ещё постараться. Нужно продержаться ещё немного.

Слёзы всё ещё текут, но рыдания постепенно стихают, оставляя после себя опустошение. Глубоко вздохнув, я поднимаю голову и вытираю лицо. На тыльной стороне ладони остаётся влажный розовый след — нужно умыться и смыть с себя следы крови. И, возможно, попросить кого-то привезти мне вещи. Любые, я сейчас даже мешок из-под картошки надену.

Раздаётся тихий скрежет петель, а затем негромкий стук по двери кабинки.

— Чехова, — я узнаю голос Козловой, — жива?

Из груди врывается сдавленный смешок.

— Они серьёзно отправили тебя, чтобы проверить меня?

— Нет, я соврала, что не могу найти в этом автомате баунти и хочу попытать счастье в другом. К счастью, дверь никто не караулил.

Протягиваю руку и сдвигаю щеколду в сторону, и Аня толкает дверцу. Она стоит, подперев плечом косяк, и смотрит на меня сверху вниз со странно озабоченным выражением лица. Я спешно вытираю остатки слёз воротником футболки, по которой плачет помойка.

— Бабич вспомнила, что у неё в машине есть запасная спортивная форма. Анжелка, конечно, тощая, как глиста, но думаю, спортивка на тебя налезет.

— Да, — киваю я и роняю голову на грудь, — мне срочно нужно переодеться. От меня воняет всем, что только может.

— Точно не хуже, чем от Кислова, — фыркает Аня и тут же мрачнеет. — Он, кстати, проснулся. И сразу же куда-то съебался.

— То есть? — непонимающе переспрашиваю я, сведя брови к переносице.

— То есть ушёл, — закатив глаза, поясняет Козлова. — Встал, отряхнулся и пошёл. Правда, по пути сшиб медсестру и опрокинул ведро с водой. Поломойка пол мыла. Его мать что-то вопила ему вслед, но он даже ухом не повёл.

— Надеюсь, — раздражённо выдыхаю я, — Лариса свалила вместе с ним.

— Сегодня вселенная не очень-то спешит тебя обрадовать — она осталась, и теперь ебёт мозги твоему бате, потому что он пытается дозвониться до твоей мамы. Связь до сих пор работает с перебоями — её глушат по всему городу. Боятся, что стрельба в универе может спровоцировать новые атаки или протесты.

— Понятно. — Я поднимаюсь с крышки унитаза, но больная нога подводит, и меня ведёт в сторону. Козлова подставляет руку, удерживая меня, и я благодарно ей улыбаюсь. Или вымученно. — Спасибо.

— Даже с бодуна ты выглядела лучше, — замечает Аня и ведёт меня к раковинам.

— Лучше мучиться с похмельем, чем убегать от убийц, — парирую я и включаю холодную воду.

— Резонно.

Аня помогает мне умыться, а затем и вовсе предлагает вымыть голову — пряди слиплись и висели сосульками. А я в таком раздрае, что соглашаюсь. Это поможет убить время, и, может быть, мне станет немного лучше.

— Почему Лариса выносит мозг папе из-за попытки дозвониться до мамы? — спрашиваю я, когда Аня скоблит жидким мылом и ногтями по моей голове, вымывая запёкшуюся кровь и намертво въевшуюся грязь.

Я застыла в согнутом положении, сунув голову в раковину, и уже через минуту спина отозвалась тупой болью.

— Ну, я не особо прислушивалась к тому, что она говорила, но, думаю, это ревность.

— Мои родители давно развелись.

— И что? — хмыкает Аня и, включив воду, настраивает тепло. — Вдруг твои предки, как в романтичном фильме, сойдутся на фоне того, что их общий ребёнок едва не отбросил копыта? Мать Кислова не очень похожа на здравомыслящую женщину, которая способна думать хоть о ком-то, кроме себя. Она даже за сыном не пошла, будто ей похер, что он в таком состоянии может сигануть с крыши, попасть под машину или подраться с бомжами в переулке.

— Киса может, — киваю я, и по моему лицу стекает пена. Жмурю веки и позволяю Ане дальше играть в салон красоты на минималках. — Ничего удивительного, у Ларисы отсутствует материнский инстинкт.

— Да у людей в принципе нет инстинктов, тем более материнского. Женщина или любит своего ребёнка, или нет. Третьего не дано.

Я ничего не отвечаю, и следующие десять минут мы сушим мои волосы под тёплыми струями воздуха из слабо работающей сушилки. Затем раздаётся стук в дверь, она открывается, и в туалетную комнату входят Анж, Рита и Лола.

— Прости, Оль, — говорит Рита, закрывая дверь. — Но мы не могли больше ждать и думать, что ты тут без сознания валяешься.

— Да они тут времени не теряли, — фыркает Лола и вытаскивает из рюкзака пачку сухих салфеток. — Вы так сушиться будете до следующей недели. Хотя бы просто промокни.

Анжела принесла спортивную одежду в пакете кричаще розового цвета. Девочки с заботой и вниманием помогают мне привести себя в порядок — выкидывают грязную одежду, вытирают остатки макияжа, которые не смыла вода, и осторожно причёсывают, словно одно неаккуратное движение расчёской вызовет у меня новую волну истерики.

Двадцать минут назад я хотела, чтобы все оставили меня в покое, дали возможность отплакать своё наедине с самой собой. Но сейчас, когда девочки окружили меня заботой и поддержкой, я понимаю, что без неё не справлюсь. Тупо не переживу эту ночь.

Когда мы выходим из туалета и возвращаемся в зону ожидания, я сразу нахожу взглядом отца. Он разговаривает по телефону, и по обиженному виду Ларисы понимаю, что с мамой. Папа замечает меня, вскакивает с места и быстрым шагом приближается, протянув мобильный.

— Поговори с мамой, пока связь есть.

Едва я прижимаю телефон к уху, на меня обрушивается поток рыданий.

— Доченька, зайка, Оля, как ты?

Впервые, кажется, слышу, чтобы мама так плакала. Тем более из-за меня.

— Мам, мам, — я стараюсь говорить как можно бодрее, чтобы не выдать своего разбитого состояния, — всё хорошо! Я в порядке!

— Поверить не могу, что это случилось, — громко всхлипывает мама и шумно сморкается. — У нас как по новостям передали, я всё пыталась до тебя дозвониться, но ты была вне зоны доступа. И Артур тоже. Я вся извелась!

— Да, видимо связь по всему городу глушат, — киваю я под пристальным отцовским взглядом и веду пальцами по ещё влажным волосам. Не стану говорить маме, что мой телефон умер, упав с лестницы. — Но тебе не нужно теперь переживать. Со мной всё хорошо — я с папой и друзьями.

— Я приеду, — с жаром восклицает мама. — Мы с Костей приедем!

— Нет, нет! — качаю я головой и давлю пальцами на прикрытые веки. — Мам, не нужно приезжать. Правда, со мной всё в порядке.

Мне приятно рвение мамы — впервые за последние годы она проявила по-настоящему материнские чувства, будто вспомнила, что у неё есть родная дочь. Но мне не нужна её профессиональная психологическая помощь. И что мы будем делать? Обниматься и плакать? У меня не получится, не с ней.

— Ну, ладно. — В мамином голосе слышится обида, но она старается её приглушить бодрыми нотками. — Главное, что с тобой действительно всё в порядке, тогда я могу быть спокойна.

Не знаю, сказал ли папа, что мы всё ещё в больнице из-за Хэнка, но она об этом не заговаривает. Ещё несколько минут я слушаю её наставления о постельном режиме, психологическом покое и в конце обещаю, что позвоню ей завтра, чтобы рассказать о своём самочувствии. Скорее всего, мы обе забудем об этом, как только закончится звонок.

Мама просит вернуть трубку отцу, и он, кажется, выслушивает всё то же самое. Мы так и стоим посреди прохода, мешая снующим туда-сюда от безделия людям, а девочки тактично нас покинули, усевшись на сиденья. Пока папа уверяет маму, что не спустит с меня глаз, скольжу взглядом по лицам и понимаю, что Кисы действительно нет. Вот так просто — взял и ушёл. Интересно, он хоть вспомнил, почему вообще был тут?

В конце длинного коридора вдруг слышатся возня и крики. Я оборачиваюсь и вижу медсестёр: они везут каталку в нашем направлении и вскриками велят всем отойти с дороги. Сбросив вызов, папа тянет меня за руку, и мы сторонимся, пропуская медиков. Когда каталка равняется с нами, моё сердце заходится в бешенном ритме — на каталке лежит Гаврилов. Голова парня запрокинута, на бледном лбу выступили крупные капли пота, а изо рта обильно течёт кровь и пена. Переднее колёсико каталки внезапно тормозит, выворачиваясь, и голова Гаврилова запрокидывается сильнее — губы приоткрываются, и я вижу на их внутренней стороне синеву, что заметила ещё на крыше. Словно он наелся красящих конфет.

Медики вместе с каталкой скрываются за дверями операционного блока, сопровождаемые абсолютной тишиной. Все посетители вскочили на ноги и молча смотрели на то, как человека, разом изменившего все наши жизни, везут на операцию. Операцию, которая спасёт ему жизнь.

Никто не произносит ни слова, словно мир застыл в манекен-челлендже, а затем посетители тихо рассаживаются по своим местам. На их лицах застывают гримасы ненависти. На моём должно быть, отражается то же самое.

— Про Хэнка что-нибудь слышно? — дрожащим шёпотом спрашиваю я, и ладонь папы, всё ещё держащая меня за кисть, сжимается крепче.

— Пока нет, всё ещё оперируют.

— Как же долго.

Когда Рита приносит мне новый стакан с горячим чаем, я понимаю, что нигде не вижу Зуева.

— Где Гена? — спрашиваю я, повернувшись к отцу. Он чертыхается в попытке достучаться до интернета и, убрав телефон в карман, поднимает взгляд на стоящую рядом Лолу.

Подруга закатывает глаза и нехотя отвечает:

— Пошёл за пьяным обрыганом. Побоялся, что тот внатуре что-нибудь сделает.

— Эй, — вклинивается Лариса, скривившись, — ты говоришь о моём сыне.

— Ну да, — усмехается Лола и разводит руками. — Кстати, где он?

Кислова открывает рот, но ничего не отвечает, закрывает, а потом всё же выпаливает:

— Не твоё дело.

— Лариса, — качает головой папа. Он даже не смотрит на неё, уставившись в стену поверх моей головы, и я понимаю, что он ещё не взорвался только потому, что вокруг люди.

— Что «Лариса»? — грубо обрывает его мать Кисы. — Он тебе почти что сын, а ты позволяешь так о нём говорить этим малолеткам.

— Он такое же невоспитанное хамло, как и вы, — внезапно вспыхивает Рита, которая редко вступает в конфликты, начатые Лолой. — Мы тут все на нервах из-за Хэнка, а вы защищаете сыночку-корзиночку, который нажрался в хламину и вырубился!

Перенервничав, Грошева повышает голос, и на нас снова обращают внимание. Господи, надеюсь, нас не снимают исподтишка.

— У него проблемы с алкоголем, — цедит Лариса, сжав пальцы в кулаки. — И это не вашего ума дела. Следите за собой, — вскинув ладонь, она тычет в нас пальцем, — девочки.

Даже Лола не решается ей ответить. На каждое слово у Ларисы есть свой аргумент, и ей плевать, насколько тупо он звучит.

У Кисы проблемы, но он не виноват. Вот так всё просто у неё.

Мельком смотрю на папу, когда Лариса отворачивается к окну и принимается стучать ногтями по экрану телефона. Он смотрит ей в спину долгим изучающим взглядом и думает, кажется, о чём-то действительно важном. Надеюсь, об отмене свадьбы. Хотя сейчас это меньшее из моих — наших — проблем.

— Девочки, — зову я подруг, когда папа отходит к Хенкину и матери Риты, — она меня достала.

— Мать уже зубами скрипит, когда Лариса открывает рот, — скривившись, отвечает Рита. — Ты бы видела, как она себя вела, пока мы ждали возле кампуса. Артур, видите ли, должен был её и Кислова отвезти домой, потому что она, блять, замёрзла. Огонь мачеха, ничего не скажешь.

— Она мерзкая, — тихо добавляет Анжела, которая обычно воздерживается от прямых оскорблений в чью-либо сторону и старается держать нейтралитет. — Эгоистичная сука. До этого я считала, что Артур Борисович вправе сам принимать решения, касаемые его личной жизни, но теперь согласна, что он не должен на ней жениться. Ни при каких условиях. Она паразит.

— Да говно она, — бросает Лола, развалившись на сиденье, и берёт мою ладонь в свою. — От говна же нет никакой пользы, ведь так? Переработанные продукты. Вот и эта такая же — переработанные отходы.

Я понимаю, что в моё «отсутствие» произошло больше неприятных сцен, чем девочки рассказали, потому что до этого даже тет-а-тет они не высказывали подобных вещей. Да, мы ругали Ларису, бесились из-за её тупости, но никогда она не вызывала столько агрессии.

— Она, кстати, всё слышала, — негромко говорит Аня и качает головой в сторону.

Мы поворачиваемся и видим Ларису, застывшую в нескольких метрах от нас. На её лице отпечаталось выражение искреннего недоумения — казалось, она вот-вот расплачется. Я открываю рот, чтобы что-то сказать в наше оправдание, но тут же передумываю и отворачиваюсь. В любой другой момент с любым другим человеком мне стало бы стыдно, но не в этот раз. Лариса достала всех, и это о многом говорит.

Слышу, как шлёпают по полу её сапоги, а затем она проносится мимо нас бегом и скрывается за дверью в туалет.

— Плаки-плаки, — мстительно усмехается Лола.

***

Проходит ещё один томительный час ожидания, и у меня не остаётся сил отвлекаться на разговоры, чтобы не думать о Хэнке. Едва девочки умолкают, как тревожные мысли врываются в сознание, и я принимаюсь ковырять ногтями заусенцы на пальцах до крови.

Почему так долго? Лола, по моей просьбе, всё же пробивается в интернет и отвечает, что в среднем подобные операции длятся три-четыре часа. А если дольше, то это значит, что во время них случаются серьёзные и непредвиденные осложнения.

Хэнка оперирует лучший торакальный хирург в городе — Андрей Валентинович Хромов. Про таких людей говорят «врач от Бога». У него никогда не дрожит рука, а за спиной — сотни успешных операций, про которые все твердили, что случаи безнадёжны. Если верить новостям, этот человек живёт в стенах больницы, потому что людям всегда нужна его помощь. Моя бабушка была с ним знакома — он, будучи на пятнадцать лет младше, ухаживал за ней после смерти дедушки.

Если кто-то и может спасти Хэнка, то только он.

Но спустя четыре часа ожидания начинает казаться, что я застряла во временной петле. Люди снуют туда-сюда, разминая затёкшие конечности, белые медицинские халаты и зелёные хирургички мелькают в разных концах коридора, и без перебоя работает кофейный аппарат, возле которого дежурит сонный рабочий. Иногда двери операционного отделения распахиваются, и выходит врач, чтобы сообщить новости родственникам.

За это время четверо пострадавших от стрелков успешно пережили операции, трое умерло. Мама Риты сказала, что власти опубликовали официальное заявление: во время стрельбы в ВЧУ погибло двадцать два человека, тридцать шесть получили ранения разной степени тяжести и были доставлены в больницы Вята. Списки погибших ещё не разместили, но уже известно, что среди них Галина Смирнова, погибшая на моих глазах, и ректор университета. Он был застрелен у себя в кабинете, когда уже собирался с работы домой. Кажется, его дочь недавно родила малыша, и наш ректор стал дедушкой. Был.

Свернувшись калачиком, насколько мне позволяют ноющие рёбра и неудобное сиденье, я пялюсь на циферблат настенных часов. Стрелки движутся так медленно, что мне хочется их разбить.

Мозг даёт временную передышку, когда я погружаюсь в дрёму на пятнадцать минут, но тут же будит меня, когда слышит голос Гены. Я поднимаю горящие веки и вижу Зуева в метре от меня, разговаривающего с отцом. Рядом стоят Хенкин, Грошева старшая и Лариса. На скуле Гены стремительно наливается гематома.

— Он врезал мне, а потом бросился с кулаками на мента, — торопливо объясняет друг. — Я даже чухнуться я не успел, а его уже запихали в автозак. Там на улице жопа, что творится.

— Что происходит? — спрашиваю я у сидящей рядом Ани.

— Кислов врезал вашему дружку, а потом напал на полицейского, — поясняет она и широко зевает, прикрыв ладонью рот. — Его увезли в обезьянник, полагаю.

— Надеюсь, — бурчит Лола, укладывая голову мне на плечо, — ещё и отпиздили в автозаке.

Я бросаю взгляд на папу. Он красный и чертовски злой. Лариса жалобно смотрит на него и дёргает за руку, как маленький ребёнок.

— Сделай же что-нибудь!

— Что? — цедит папа. Вена на лбу пульсирует от переполняющей его злобы. — Он напал на сотрудника при исполнении.

— Но ты же дружишь с майором! — истерично взвизгивает Кислова. Она бросает полный обвинения взгляд на Константина Анатольевича, будто тот лично скрутил её сына. — Сделай же что-нибудь!

Папа резко вырывает руку из её хватки и отшатывается на несколько шагов.

— Боже, Лариса, ты в конец ёбнулась? Ты вообще понимаешь, что происходит? — Он широко раскидывает руки и нервно смеётся. — Твою мать, Лариса, люди погибли! Дети погибли! Мою дочь могли убить сегодня! Сын Кости сейчас лежит на операционном столе, и лучшие хирурги города пытаются его спасти! Ты не понимаешь, что прямо сейчас нам всем насрать на твоего придурка?! Блять, Лариса, мне похуй!

Чёрт, она его довела. Папу аж трясёт от бешенства. Будь Лариса мужиком, он бы её ударил.

И я не знаю, что было бы, не прерви назревающий масштабный скандал врач. Я первая замечаю вышедшего из пугающих меня дверей хирурга Хромова и вскакиваю на ноги. Первая несусь к нему, игнорируя боль в ноге — я должна посмотреть ему в глаза и услышать правду. Какой бы она ни была.

— Здравствуй, Оля, — с усталой улыбкой приветствует меня Андрей Валентинович. — На секунду показалось, что я увидел Тоню. Успел уже подумать, что меня переклинило из-за бессонной ночи.

— Что с моим сыном?! — истерично вскрикивает тётя Валя и едва не падает от слабости. Константин Анатольевич ловит её у самого пола и бережно прижимает к себе.

Все, кто дорог мне, быстро приближаются к нам с ясно читаемой тревогой на лицах. В стороне остаётся только Лариса, плечи которой сотрясаются от беззвучных рыданий, и Мел — он всё это время держался поодаль и ни с кем не взаимодействовал. Всё писал что-то в своей чёртовой чёрной тетради.

— Мы закончили оперировать Бориса, — негромко говорит Хромов, и я подаюсь ближе, чтобы лучше слышать. Мне на спину опускается ладонь Гены — он приобнимает нас с Лолой и треплет, будто пытается заранее защитить от плохих новостей. — Были осложнения.

Я застываю. Воздух словно сгущается, превращаясь в желе, и каждый новый вздох даётся с таким трудом, что начинает кружиться голова. Тётя Валя громко всхлипывает и крепче цепляется за рубашку мужа.

— Пуля задела плевральную полость, началось внутреннее кровотечение, — продолжает Хромов ровным холодным тоном, каким говорят только врачи, ежедневно вытаскивающие людей с того света. — Пришлось удалять часть повреждённой ткани правого лёгкого и устанавливать дренаж. Во время операции произошла остановка сердца — на сорок семь секунд.

Кажется, моё сердце сейчас тоже перестало стучать. В ушах становится так тихо и гулко, что я едва разбираю следующие слова врача.

— Мы провели реанимационные мероприятия, и нам удалось восстановить ритм. Сейчас состояние стабильное, но критическое.

— Андрей Валентинович, — голос Хенкина дрожит; он подаётся ближе, но не решается схватить руку хирурга, — что это значит? Боря... выживет?

— Я не могу дать вам никаких гарантий, — честно отвечает Хромов, и на несколько мгновений его лицо оживает от человеческой эмоции — сожаления, что он не может нас успокоить. — Первые двадцать четыре часа после операции — самые критические. Но, я думаю, если ваш парень доживёт до утра, но дальше всё будет хорошо. Он боец. — Губы мужчины трогает лёгкая ободряющая улыбка, а затем мышцы лица каменеют, и он снова становится беспристрастным врачом. — Сейчас его переводят в реанимационное отделение, где мы будем отслеживать его состояние ближайшие часы. Если что-то изменится, вам скажут.

Константин Анатольевич и папа пожимают Хромову руку, а я утыкаюсь лицом в плечо Гены.

Хэнк. Хэнки. Боря.

Пожалуйста, услышь меня. Тебе осталось потерпеть всего несколько часов. Просто доживи до утра, и всё будет хорошо.

В моей груди вспыхивает крошечный огонёк надежды. Веры. Я не молилась с тех пор, как умерла бабушка, и сегодня та ночь, когда мой взор снова обращается к Богу в просьбе. Не прошу ничего для себя, только для Хэнка. Прошу дать ему сил на борьбу. Я знаю, что он очень хочет жить, ему просто нужно немного помочь. Врачи свою работу уже сделали, осталось только ждать.

***

Когда за окном вспыхивают первые лучи солнца и скользят по крышам больничных корпусов, я сижу на подоконнике, согнув ноги в коленях. Кроссовки остались лежать на полу. Я щурюсь от света, который обжигает сетчатку глаз, и, через силу сопротивляясь усталость, любуюсь синевой неба, с каждой минутой становящейся всё ярче. От вчерашнего дождя остались только лужи на асфальте.

Рядом с окном растёт могучая ива, раскинув во все стороны голые могучие ветви. Солнечный луч проскальзывает по тёмному стволу, и я замечаю на самых тонких ветках пушистые белые шарики. Она зацвела. В этом году весна долго не могла прогнать прочь холодную и полную дождей зиму с редкими заморозками. Но вот, наконец, она отступила.

Я вижу в этом смысл. Знак. Весь март был наполнен событиями, колющими и разрывающими сердце, как февральская вьюга. А на утро, после самой тяжёлого дня в моей жизни, я увидела первые почки плакучей ивы. Скоро она зазеленится, распушится и свесит свою крону к земле. Красиво.

— Оля, — раздаётся негромкий голос у меня над ухом, и я вздрагиваю. Так увлеклась видом за окном, что не услышала приближающихся шагов.

Обернувшись, я вижу застывшего у окна папу. Под глазами у него пролегли тени от недосыпа, за сутки появилась колючая щетина на подбородке. Он ведёт пятернёй по волосам и вопросительно указывает на место у окна. Я сильнее поджимаю ноги, и папа присаживается рядом, осторожно, даже слишком касаясь моего колена своей широкой ладонью. Мой взгляд утыкается в небольшой шрамик между указательным и большим пальцем — давно зажившая рана от лезвия конька.

Вокруг тихо — к утру «зал ожидания» практически полностью опустел. К рассвету большинство операций закончились, и остались лишь те, что ждали окончательный новостей о состоянии пострадавших. И мы: я, папа, отец Хэнка и Лола с Геной.

Рита уехала минут двадцать назад: несмотря на все ужасные события, жизнь не останавливается, и её ждали клиентки, которых она не могла перенести. К тому же, ночью во время уличных беспорядков в связи со стрельбой кто-то кинул кирпич в окна салона. И с этим ей, как сотруднику, тоже надо было разобраться. С ней уехала и Татьяна Олеговна — главреда ждали на работе, чтобы подготовить большой материал о последних событиях. Они попросили нас держать их в курсе и позвонить сразу, как появятся новости. К утру сотовая связь окончательно восстановилась.

Анжеле тоже пришлось уехать: она отвезла Риту и её маму на работу, а сама отправилась в приют, где волонтёрит — её не мог подменить никто из коллег. Куда и когда подевался Мел, я не знаю — он исчез так же тихо, как и появился в больнице. Но его отсутствие меня совсем не волнует, я до сих пор ощущаю это неприятно липкое прикосновение его взгляда, которым он соединял нас общим... делом.

Лариса же сама вызвала такси и уехала домой. Или в полицию — вызволять сына. Ни меня — к счастью, — ни отца она не поставила в известность. Но я видела облегчение на лице папы, когда она уехала с демонстративно гордым видом. Он очень устал от неё за эту ночь.

Тётю Валю положили в палату дневного стационара, накачав успокоительным — у неё случился нервный срыв. Так нас и осталось пятеро. Лола заснула на сиденье, положив голову на плечо Гены, который с ленивым видом соединял три фигуры в ряд на телефоне. Я могла только гадать, с каких пор моя лучшая подруга стала доверять Зуеву настолько, чтобы спать на нём.

Отец Хэнка не спал — он сидел у прохода и, запрокинув голову, пялился безжизненным взглядом в потолок. Ему несколько раз звонили, требуя вернуться в отделение для разбирательств с хулиганами, которые воспользовались паникой на улицах и устроили беспредел: переворачивали мусорные баки, кидали камни в припаркованные машины и даже ограбили несколько маленьких магазинчиков с продуктами. При последнем звонке минут десять назад он послал звонившего нахер и отключил телефон.

— Как ты? — тихо спрашивает папа, погладив меня по ноге.

— В тревожном ожидании, — тихо отвечаю я и бросаю взгляд на окно. — Видел? На иве почки появились.

— Наконец-то, — усмехается папа и трёт красные глаза. — Какая же долгая ночь.

— Она уже закончилась, — отвечаю я и, запрокинув голову, подставляю лицо под рассветные лучи. Они оседают на коже приятным теплом. — Интересно, закончилась ли операция Гаврилова? Про него врачи ничего не сказали.

— Думаю, это специально. В этом городе сейчас слишком много людей, которые желают ему смерти.

— Я думала, что убила его, — шёпотом признаюсь я и прикусываю нижнюю губу. — Пуля попала ему в живот, а потом он упал с крыши. Не представляю, как он выжил.

— Если он останется в живых, то вряд ли будет ходить. — Папа убирает руку и сжимает пальцы в кулаки. Вздувшиеся на тыльной стороне ладони вены выглядят угрожающе. — Скорее всего он расшиб голову. После таких падений люди становятся овощами.

— И в чём тогда смысл, — глухим голосом бросаю я. — Как судить овоща? Он же даже не поймёт, что его жизнь кончена.

— Это уже не наше дело, — скрипнув зубами, отвечает папа. — Но не вздумай винить себя. Ты защищалась.

— Я знаю, — киваю я и с шумом выдыхаю. Грудь сейчас походит на воздушный шарик, который то надувают то опасного треска резины, то резко выпускают весь воздух. — Но я не виню себя. Он мог добить Хэнка. Я защищала нас двоих. Если отмотать время назад, то я сделала бы то же самое.

В своём ответе я немного лукавлю. Я всегда боялась причинить кому-то серьёзный физический вред. Одно дело драка и совсем другое — отнять чью-то жизнь. Оказалось, нанести непоправимый вред очень легко. Достаточно одного нажатия курка. И меня пугает, что я действительно это сделала, даже не задумавшись. Мной двигал холодный расчёт и желание выжить, остановить человека, причинившего боль моему любимому человеку. Хладнокровно убившему Галю Смирнову.

Замерев на последних мыслях, я пялюсь в точку над плечом отца. Любимый человек.

Я всегда любила Хэнка — он был первым моим другом и всегда самым лучшим. Нас связывает много счастливых событий, и мы всегда были рядом в грустные минуты. Когда умерла бабушка, когда разводились мои родители, когда дедушка Хэнка заболел раком — мы всегда были друг у друга. О помощи и поддержке не приходилось просить — она была доступна нам, как нечто само собой разумеющееся. Наши ссоры никогда не доходили до серьёзных обид, как с тем же Кисой, и Хэнк никогда не позволял себе оскорблений в мою сторону. Он был маленьким мужчиной, так похожим на моего собственного отца.

Но теперь он стал некто большим, чем просто лучший друг, которого я знаю с детства. Я вспоминаю наш первый поцелуй и дрожь в теле от его прикосновений. Он стал родным по-настоящему — мне хочется связать себя с ним больше, чем просто дружбой. Я хочу, чтобы он стал моим, а я его. И от этой мысли сердце рвёт на части — от боли и нежности одновременно. И я впервые ощущаю нечто подобное. Неужели это и есть та самая влюблённость и любовь, о которой пишут книги, снимают фильмы и поют в песнях? Чувство, которое неотделимо от боли и счастья в равной степени. Когда ты готов отдать всё, что у тебя есть, лишь бы у вас был ещё один день.

По моей щеке катится одинокая тихая слеза, и папа стирает её шершавой подушечкой большого пальца. В его глазах читается понимание, будто он знает, о чём я сейчас думаю.

— Боря поправится, я в этом уверен, — ласково произносит он, и я перебираюсь поближе к нему, чтобы обнять. Он опускает ладонь мне на затылок и целует в висок. — Через пару месяцев он опять начнёт бегать по ночам свои марафоны, мыть машины в мойке и тискать тебя на сиденье моей тачки.

— Папа! — возмущённо шепчу я и тут же смеюсь. От его слов по телу бегут мурашки и разливается согревающее тепло. — О последнем можно было и умолчать. Это неловко.

— Кто ж имеет права тебя смущать, как не отец? — фыркает он мне на ухо, и его грудь вибрирует от смеха. Будто прижимаюсь к огромному ласковому коту.

Двери под табличкой «Посторонним вход воспрещён» тихо распахиваются, и в холл выходит грузная невысокая женщина в медицинской форме. В руке у неё карта пациента, по полу шлёпают пятки её синих кроксов. Бросив взгляд на фамилию пациента, она громко спрашивает:

— Кто родственники Бориса Хенкина?

Я резко поднимаю голову, и папа помогает мне спуститься с подоконника. Даже кроссовки толком не натягиваю и уже спешу вслед за отцом, Константином Анатольевичем и друзьями к женщине.

— Это мы, — выдыхает Хенкин, и от волнения у него снова краснеет лицо.

— Как вас много, — со смешком качает головой врач и чешет пальцем щёку. — Состояние пациента стабильно. Первые критические часы миновали. Он пока без сознания и на препаратах. Когда очнётся, мы проведём обследование, и если динамика будет положительной, мы переведём его в обычную палату, и тогда вы сможете его навестить. — Она обводит нас строгим взглядом и добавляет: — В указанные часы посещений.

Груз валится с груди с безмолвным грохотом, и я опираюсь на руку папы, чтобы не упасть. Облегчение накатывает такой ярко волной, что с губ срывается стон, а по щекам быстро бегут слёзы.

Майор Хенкин запрокидывает голову, бормоча благодарности, и папа хлопает его по плечу. Лола обнимает меня, а Гена накрывает нас руками, прижимая к себе. Тихий миг радости проникает в каждую клеточку тела, и я невольно смеюсь. Теперь верю всем сердцем, что всё будет хорошо — самое страшное позади. Он поправится.

Ведь единственное, что сейчас важно — Хэнк жив, и он точно выживет. Длинная и полная страха ночь закончилась, и теперь можно выдохнуть, чтобы найти в себе силы разобраться с другими проблемами.

Мой любимый человек будет жить.