Мы сделали это. Перезагрузка

Я принцесса не потому, что у меня есть принц, а потому, что мой отец — король.

Артур Чехов

26 марта 2024 года

В последний раз я гнал так по дороге, когда был совсем зелёным пацаном. Больше двадцати лет назад. Мне нравилась скорость: напряжение, когда вжимаешь педаль газа в пол, а ветер врывается во все открытые окна и хлёстко лупит по лицу. Я надевал широкие солнцезащитные очки и носился по городу — рядом пристраивался Костя Хенкин, и мы с остервенелым упрямством обгоняли друг друга на поворотах. Потом мать постоянно лупила меня полотенцем, называя безголовым щенком, хотя я к тому времени был уже совершеннолетним и выше неё почти на две головы. Скорость канула в прошлое, когда родилась Оля.

И вот я снова вжимаю педаль газа в пол и мчусь по дороге, создавая аварийные ситуации — тоже из-за Оли. Пульс бешено стучит в ушах с тех самых пор, как позвонил Хенкин и сообщил о стрельбе в университете, а телефон дочери оказался недоступен.

Коротко взвизгнув, Лариса вжимается спиной в кресло и хватается за ручку над окном с пассажирской стороны, когда я подрезал серый Седан и врываюсь в поток машин впереди.

— Артур, притормози! — чуть не плача просит она. — Мы же так убьёмся.

Не убьёмся, я больше двадцати пяти лет сижу за рулём, а Хаммер регулярно проходит осмотр в мастерской — он не подведёт в критический момент.

Зелёный свет светофора уже сменился на жёлтый, но я всё равно проскакиваю. Стрелка спидометра показывает почти девяносто километров в час при разрешённой скорости шестьдесят. Антирадар уже раз десять просигналил, предупреждая о камерах, но я не стал подсчитывать, во сколько мне обойдётся такая внеплановая гонка по улицам Вята.

— Не понимаю, — дрожащим голосом говорит Лариса, перекрикивая шум двигателя, — зачем мы так летим? Ты же не пойдёшь в корпус лично обезвреживать стрелка!

— Если надо — пойду, — сквозь зубы выдавливаю я и сворачиваю на перекрёстке. Впереди показывается главный корпус ВЧУ.

— Не смеши меня! — Лариса нервно смеётся и тут же бьётся головой о стекло. — Ай!

— Я же сказал тебе пристегнуться. — Я уже не пытаюсь быть милым и почти что рявкаю на неё. — Три раза сказал!

— У меня от ремня блузка мнётся!

Лариса упирается руками в бардачок, зажмурившись, и я сопротивляюсь внезапному порыву врезать по тормозу. Влетит лбом в стекло и запомнит раз и навсегда — жизнь дороже глаженой блузки. Как с ребёнком, честное слово.

Но я продолжаю ехать вперёд и сбавляю скорость, когда мы подъезжаем к воротам. Всю дорогу заполонили машины: гражданские и служебные. Я насчитываю штук пять полицейских, два чёрных фургона и четыре кареты скорой помощи. К горлу подкатывает тошнота. Отстегнув ремень, я глушу двигатель и выскакиваю из автомобиля, даже не дождавшись Ларису.

В последний раз я видел столько людей на дне города. Непонятно, кто из них мимо проходил, кто услышал о стрельбе по новостям и пришёл поглазеть, а кто — обеспокоенные родные и друзья. Шум стоит запредельный: все кричат, охают, кто-то плачет. И всех их удерживает стройный ряд росгвардейцев.

В отдалении, рядом с наспех собранным опорным пунктом в виде прямоугольной палатки, я замечаю фигуру Хенкина. Хочу набрать ему, но телефон показывает нулевое деление связи. Её попросту нет. Сунув бесполезный мобильный в карман, я приближаюсь к толпе, расталкиваю тех, что стоят на пути и, сложив ладони рупором, кричу:

— Хенкин, твою мать!

Голос у меня громкий — много не может быть у детского хоккейного тренера. Он должен быть таким, чтобы заставить заткнуться и начать слушать даже самую шебутную мелюзгу. Голос эхом проносится над толпой, и один из росгвардейцев грубо пихает меня в грудь.

— Отойдите. Туда нельзя.

Я почти не слышу его глухих слов из-за тканевой маски, но вижу, что меня услышал Хенкин. Костя оборачивается на толпу, рыская взглядом, и я высоко вскидываю руку.

Друг быстро пересекает парковку универа и, хлопнув по плечу одного из парней в форме, что-то говорит ему на ухо. После этого стройный ряд на секунду раскупается, и я быстро проскакиваю за ограждение. Костя тут же хватает меня за локоть и ведёт к пункту, подальше от взбудораженной толпы.

— Сейчас ещё журналюги прикатят, и вообще пиздец начнётся, — выдыхает он и вытирает пот с красного лба. — У меня пульс уже под сто двадцать.

— Известно что-нибудь? — спрашиваю я, нервно сжимая пальцы в кулаки. У меня и самого сейчас тахикардия начнётся.

— Техники подключились к службе безопасности ВЧУ, — кивает Костя и устремляет взгляд на двери всё ещё далеко стоящего корпуса. — По камерам отследили, что случилось. Их, вроде, трое. В чёрной одежде и в балаклавах, при себе полуавтоматические винтовки и дымовые гранаты. Личности пока установить не удалось.

— Тогда почему корпус ещё не штурмуют?

— Они ворвались в главный корпус, застрелили охранника, а затем палили по всем камерам из винтовки. Они сейчас буквально в слепой зоне, и мы не знаем, сколько их там на самом деле. Может эти трое зашли с главного, всё зачистили, а потом зашли остальные. Блядский случай, — внезапно разозлившись, выпаливает Костя и со всей дури бьёт носком по бордюру. — Сукины дети.

— А Оля... — Мой голос невольно начинает дрожать, когда я упоминаю имя дочери. — Ты про неё что-нибудь знаешь?

***

Меня вообще не должна было быть в этот день в городе. Ещё в воскресенье я уехал на сборы со своими мелкими. Никакого дурного предчувствия перед отъездом, как у многих бывает перед какими-то страшными событиями, у меня не было. Мои мысли занимал предстоящий матч и грядущая свадьба. А ещё я пытался придумать, как убедить Ларису, что пышная свадьба в стиле «Свадебного переполоха» — это слишком, и как поговорить с Олей, чтобы всё это не превратилось в очередной скандал со слезами и битыми тарелками.

А в понедельник выяснилось, что у одного из пацанов лицо обсыпало не аллергией на шоколад, как сказала его мать, а грёбаной ветрянкой. Многие из команды ею не успели переболеть, поэтому пришлось экстренно разводить всех по углам и вызывать родителей. Потом я ещё и наорал на безголовую мамашку, которая, оказывается, соврала. Она прекрасно знала, что с её ребёнком, но хотела побыть несколько дней дома в одиночестве, и сплавила сына на матч.

Мальца Щукина мне пришлось везти в город самому, потому что его родители были в отъезде и вне зоны доступа. Сегодня, во вторник, я успел закинуть пацана к бабушке и заехал за Ларисой. Она узнала от меня по телефону, что я возвращаюсь, и слёзно умоляла провести с ней обеденный перерыв. Хоть я был с дороги, почти не спавший двое суток, я всё же согласился, и мы отправились обедать в кафе. Именно там меня и застал звонок Хенкина, потому что за беседой с невестой и чизкейком у меня не было времени заглянуть в интернет и увидеть, что там творится. А я тут же вспомнил, как Оля писала, что её наказали, и сегодня после пар она останется в библиотеке. Тогда-то у меня и пронеслась вся жизнь перед глазами, а кружка с кофе вылетела из ослабевших пальцев, разлетевшись по всему полу.

Родителем в принципе быть сложно, а уж отцом девочки — сложно втройне. Дочь всегда останется для отца маленькой принцессой, которая должна спать на перине, верить в сказки и Деда Мороза и плакать только от счастья за просмотром фильмов, где герои живут долго и счастливо. А когда принцессы вырастают, оказывается, что они ещё и пошли в отца характером — становятся упрямыми, вредными, взбалмошными. Разбивают головы, перелетев через мотоцикл, на котором не должны ездить, дерутся с коровами в деревне и смотрят не романтичные комедии, а кровавые ужастики, где кому-то обязательно отрывают конечности. Потом у них случаются первые ссоры с подругами, глупые комплексы из-за внешности и драмы с тупыми парнями, которые не понимают, что принцесс обижать нельзя. А ты, как умный родитель, не должен мешать ребёнку познавать мир таким, какой он есть, позволять учиться на собственных ошибках и пить литрами валокордин, когда дочь задерживается по вечерам.

И парадокс в том, что я точно знаю, что не знаю и половины всего того, что происходит в жизни Оли. Она не прячется от меня, но и так глубоко в душу не пускает — переживает особо травматичные события самостоятельно. Так было с нашим с Катей разводом, смертью любимой бабушки, расставанием с футболистом и скандалами с Кисловым. Я знаю, что этот парень бесконечно треплет моей дочери нервы, доводя до слёз, и я нахожусь буквально в сантиметре от того, чтобы его убить. Да простит меня Лариса, но сын у неё — полный ублюдок.

Но я же взрослый. Я же отец. И я должен позволять ей самой принимать решения, которые влияют на её жизнь. Даже если мне порой — очень часто — хочется запереть её в комнате и заставить сделать так, как надо. Как правильно.

И несмотря на все страхи, на все опасности, что таит в себе окружающий мир, каждый родитель верит, что все страшные новостные сводки про детей — это то, что никогда не случится с его ребёнком. Такие несчастья просто не могут постучаться в нашу дверь. Это не про нас.

А всё же постучались.

Оля сейчас где-то там, в главном корпусе ВЧУ, и я не знаю, что с ней. И жива ли она до сих пор. Всё самое страшное, что могло случиться, я уже прогнал своей голове, доведя себя до молчаливой истерики. И ожидание новостей — как хороший, так и плохих, с каждой секундой у меня прибавляется по парочке седых волос.

Всё, что знает Костя, от тех же техников, подключившихся к камерам, что Оля всё-таки была в библиотеке, пришла туда с другой студенткой. А позже, ещё до начала стрельбы, в библиотеку пришёл и Боря. Я смотрел на бледное лицо лучшего друга, когда он мне об этом сообщал, и понимал, что в его голове сейчас мечутся все те же мысли, что и в моей.

Что с нашими детьми? Живы ли они?

— Раз Борис с Олей, то они точно нашли способ спрятаться и переждать, — твёрдо говорю я, убеждая то ли себя, то ли его, то ли нас двоих сразу. — У Бори всегда холодная голова, он справится.

— Да, это так, — кивает Хенкин, а нижняя губа у него всё равно дрожит.

Хоть Костя порой и бывает слишком жёстким со своими детьми — может манипулировать ими, ставить в рамки и в условия, орать и ругаться до звона стёкол, — но он их любит. И сына очень любит — боится потерять и мечется сейчас от неизвестности.

— Когда спецназ войдёт в здание? — спрашиваю я, возвращая нас в суровую реальность, где нужно не паниковать, а трезво мыслить.

— Не знаю. — Хенкин указывает на палатку. — Операцией руководит полковник Бедров. Он и решает. В здании минимум тридцать студентов и десять-пятнадцать преподавателей. Наверняка кто-то из обслуживающего персонала тоже ещё там.

— И один мёртвый охранник, — мрачно дополняю я его приблизительную статистку.

— Камеры не писали звук, но судя по картинкам, он даже не понял, что это стрелки. Может на розыгрыш подумал. У него было время нажать на тревожную кнопку, пока его не застрелили.

— А как вы вообще узнали о стрельбе?

— Кто-то из студентов позвонил по сто двенадцать. А сейчас никому не дозвониться — поставили заглушку на случай, если у стрелков при себе была бомба, и механизм срабатывает по телефонному звонку.

— Час от часу не легче, — вздыхаю я и тру лицо. — Ещё и погода портится.

Мы одновременно поднимаем лица к небу, на которое уже набежали свинцовые тучи. Тяжёлые — точно пойдёт дождь. А в разгоряченном тревогой и страхом воздухе появился запах озона. К грозе.

Я внезапно вспоминаю, что не запер машину и оставил Ларису там, за оцеплением.

— Я отойду ненадолго, — говорю я Косте, хлопнув его по напряжённой спине, и тот только кивает в ответ и вновь повернувшись лицом к главному корпусу.

С этого расстояния не слышно ни выстрелов, ни криков, к тому же толпа гудит так, что и мысли стали не расслышать. Парни из Росгвардии выпускают меня, и я направляюсь туда, где оставил Хаммер. Лариса всё ещё сидит в нём, уткнувшись носом в телефон. Её словно не особо беспокоит происходящее. Ну конечно, её-то сын точно не задержался бы после занятий в универе и не попал под обстрел стрелков. Не удивлюсь, если Иван на пары вообще не пришёл.

Заметив меня, Лариса убирает телефон и, открыв дверь, свешивает в пустоту ноги.

— Ну что там? — с робкой улыбкой спрашивает она. — Известно что-то?

— Нет, — качаю я головой и веду ладонью по лицу. — Бардак какой-то. Ни сколько точно там стрелков не знают, ни погиб ли кто-то ещё кроме охранника.

Лариса громко ахает и накрывает пальцами губы, округлив глаза.

— Какой кошмар!

Спрыгнув с сиденья, она подходит ко мне, обвивает за талию и прижимается щекой к моей груди. Я обнимаю её в ответ и утыкаюсь носом в макушку. От Ларисы пахнет цветочными духами и лёгким химическим запахом — от неё всегда так пахнет после салона.

— Всё будет хорошо, — негромко говорит она, успокаивающе поглаживая меня по спине. — Может, Оленьки там вообще нет? Вдруг она ушла раньше. Ты не пробовал больше звонить?

— Здесь связь не ловит, — отвечаю я. — Поставили заглушки.

— А! — слабо вскрикивает Лариса и сдавленно смеётся. — А я всё думаю, почему интернет не подключается!

— И Оля точно там, — продолжаю я. — Хенкин сказал, они по камерам отследили, в каких помещениях были люди до начала обстрела. Оля была в библиотеке, вместе с Борисом.

— Боря? — удивлённо переспрашивает Лариса и медленно отстраняется. Её нос морщится. — А он там что делал? Тоже наказали?

— Нет, — качаю я головой и от нервного напряжения принимаюсь разглаживать складки на чёрной толстовке. — Пришёл помочь Оле.

— Хм. — Лариса отводит взгляд в сторону и скрещивает руки на груди. — Понятно.

А вот мне её реакция непонятна. Но сейчас совсем нет ни сил, ни желания выяснять, что ей там «понятно».

— А чё за хуйня происходит? — раздаётся очень знакомый хриплый голос, и возле машины, шатаясь, появляется Кислов.

Матерь божья.

Не помню, чтобы когда-то Иван выглядел хуже, чем сейчас. Лицо — один сплошной кровоподтёк, одежда вся перемазана какой-то грязью, волосы всклокочены и походят на гнездо. Увидев нас с матерью, парень расплывается в кривой ухмылке и тут же морщится, схватившись за синюю щёку. Он шаркает своими говнодавами по асфальту и чуть прихрамывает — внезапно его кренит в сторону, и он, не дойдя до нас полметра, заваливается на мою машину, врезавшись в зеркало заднего вида.

Я стискиваю зубы, услышав скрежет. К счастью — для Кислова, — зеркало не отваливается, зато парень, выравнивая стойку, оставляет влажные следы ладоней на стекле.

— Ох ебать, земля качается... — бурчит он себе под нос и испуганно шарахается, когда Лариса бросается к нему и хватает под руку. — Мать! Блять! Напугала!

Лариса принимается, как курица-наседка, квохтать над ним и щупать его побитое лицо, а я опираюсь бедром на капот Хаммера, прикрыв глаза и качая головой. В университете такой кошмар творится, меня колотит от переживания за дочь, а тут ещё и этот чёрт из табакерки, который вместе с перегарищем притащил с собой и очевидные проблемы.

— Так чё случилось? — повторяет вопрос Иван, красными глазами оглядывая толпу.

— Ужасно, Ванечка, — Лариса принимается всхлипывать и обнимает сына, который тут же матерится, хватаясь за рёбра, которые она сжала. — Террористы!

Я решаю не поправлять её, но сомневаюсь, что стрелков можно назвать террористами. Никто до сих пор не знает, какой мотив у преступников — перед нападением не было никаких общественных заявлений, угроз, а со спецназом, окружившим главный корпус, никто не вышел на связь. Скорее всего, как я полагаю, речь идёт о типичных школьных и университетских стрелках, которыми движут личные мотивы. И это хуже всего — дезорганизованная преступность, действия которой невозможно предугадать. С которой нельзя договориться. Не заговор, не идеология, не месть государству. А сбой: накопленная обида, одиночество, искажённое восприятие мира. И взрыв — без манифестов, без требований, без логики.

— Понятно, — кивает Кислов, громко икает и тут же теряет интерес к происходящему. Он поворачивается всем телом в мою сторону и, грубо отпихнув мать, шаркает ко мне. — Борисыч, ты знал, да?

Скрестив руки на груди, я вскидываю брови и непонимающе качаю головой.

— О нападении?

— Да какое в сраку нападение? — с полпинка заводится Иван. Он вытаскивает из кармана замызганной грязью куртки телефон, ведёт по нему пальцем с обгрызенным ногтём и показывает мне экран.

Из-за плотных туч на мгновение проскальзывает солнечный луч и бьёт прямо в экран, ослепляя меня, а затем тут же исчезает, и я вижу фотографию. Оля и Боря стоят в обнимку в библиотеке и целуются. Дочь стоит на цыпочках, а парень наклонился, чтобы ей не пришлось тянуться. Вокруг них танцуют солнечные зайчики. Такая хорошая фотография посреди того ада, что сейчас творится.

— И? — равнодушным тоном спрашиваю я. — Чего ты от меня хочешь?

— Ты знал, что они мутят, да? — начинает орать Иван и толкает меня в грудь. Правда я даже с места не двигаюсь, а парень едва не падает. От его зловонного дыхания тошнота опять подступает к горлу. — Ты, сука, всё знал!

— Ванечка, успокойся, пожалуйста, — щебечет Лариса, цепляясь за плечо сына. — Уверена, всё не так, как выглядит!

Мы с Иваном синхронно поворачиваемся к ней. Не так, как выглядит? Это из серии: «Я голый в кровати с другой женщиной, но это не то, что ты подумала, дорогая!». Что тут можно неправильно понять?

Лариса кусает губы и заламывает пальцы, сжимаясь под взбешённым взглядом сына.

— Оленька просто запуталась! — выпаливает она, и у меня глаза лезут на лоб. — Или это вообще подделка! Ну знаешь, нейросеть! Искусственный интеллект! ИИ!

— Мать, — шипит Иван, — я, по-твоему, на долбоёба похож?

Внезапно он осекается и лихорадочно оглядывается. Его лицо перекашивает гримаса не то сомнений, не то ужаса. Губы беззвучно шевелятся, но я могу прочитать:

— А вдруг как тогда...

— Тебе надо успокоиться, — говорю я, тронув вдруг ставшего растерянным парня за плечо. Он поднимает на меня блестящие от влаги глаза — ещё немного, и он правда начнёт реветь. — Сейчас это не важно.

Я не убеждаю его ни в чём, ведь знаю правду — фото настоящее. Сам видел, как эти двое обжимались в моей машине. И я знаю, что Кислов уже много лет сохнет по моей дочери — кажется, все в курсе, кроме самой Оле, которая намёков не понимает, пока ей в лоб не скажут. Или только делает вид, потому что так проще. Честно говоря, этим она в меня пошла.

Но истерика парня — последнее, что мне нужно в такой ситуации. Схватив за оба плеча, я разворачиваю парня в сторону толпы и указываю на палатку на парковке.

— Видишь? Там менты, Росгвардия и спецназ. Как думаешь, какого хуя тут происходит?

Я говорю негромко и вкрадчиво, пытаясь достучаться до пьяного сознания парня. Он осоловело моргает и бездумно переспрашивает:

— Какого хуя?

— На главный корпус напали неизвестные с винтовками. И Оля, — я крепче сжимаю пальцы на его костлявых плечах, удерживая на месте, — сейчас там. Как и Борис.

Кислов замирает, не моргая уставившись на высокое здание.

— Там? — его голос срывается на хрип. — Оля сейчас там? Где и люди с оружием?

— Да, — отвечаю я и с трудом удерживаю парня. Приходится рвануть его на себя и впечатать в грудь, удерживая в захвате. А в нём будто лишние силы появились — он принимается брыкаться, как рыба на крючке. — Остановись! Куда ты, блять!

— Да её же там застрелят! — орёт Кислов, и на его лбу и шее вздуваются вены. — Ты хули тут стоишь! Её убьют!

— Нас никто туда не пустит, — отвечаю я и с силой встряхиваю парня, пытаясь утихомирить. Лариса так некстати лезет под руку, и я рявкаю на неё: — Отойди!

— Почему мусора нихуя не делают?! — ревёт Иван, повиснув у меня на руках. — Ждут, когда там одни трупы останутся?!

Его ор привлекает внимание толпы. На нас оглядываются и принимаются перешёптываться. Я замечаю в руках нескольких молодых людей телефоны — только что они снимали главный корпус, а теперь украдкой направили камеры в нашу сторону.

Приподняв брыкающегося парня, я волочу Кислова к машине, с трудом открываю дверь салона и заталкиваю его внутрь.

— Сиди тут!

— Да нихуя! — Иван пытается выбраться, но я преграждаю ему путь и толкаю обратно на сиденье. — Да пусти, блять!

— Слышь, не доводи до греха, — цежу я. — Иначе я тебя сам сейчас пристрелю, чтобы не бесил.

Кислов резко затихает и валится боком на спинку.

— Её же убьют...

От его слов у меня пересыхает во рту, желудок сжимается в тревоге. Он думает, я нихрена не понимаю? Да блять, будь у меня возможность, я сам схватился бы за винтовку и пошёл туда. Но это невозможно. Поэтому остаётся только молиться и надеяться на лучшее. Верить, что Боря, который в любой ситуации сохраняет трезвость рассудка, защитит мою дочь и себя. Я в него верю и надеюсь. Ещё ни разу Хенкин-младший не заставлял меня в нём сомневаться. Он надёжный человек и настоящий мужчина в свои двадцать лет. Если кому я и могу доверить безопасность своей дочери, так это ему.

Киса отключается прямо в тачке, давая время на передышку, и я, облокотившись на крышу машины, потираю ладонью свою покрасневшую рожу. Лариса подходит ко мне сзади и обнимает со спины. В нос снова ударяет цветочный запах её духов. Но я не могу принимать от неё сейчас утешения. Я никогда их не умел принимать. Пока ситуация не разрешится, я буду находиться в состоянии подожжённой петарды.

Вытащив мобильный из кармана, я оттягиваю воротник толстовки и смотрю на экран. На заставке Оля в детстве. Фотка, которую она ненавидит, а я люблю всей душой — мелкая белокурая девчонка с вытаращенными голубыми смотрит в камеру и показывает два больших пальца вверх. С головы до ног она перемазана в навозе. А на фоне, в расфокусе, стоит ржущий Генка, который и сказал ей, что говно — на удачу.

Слёзы подкатывают к глазам, и я поспешно смаргиваю их. Нет, надо верить в лучшее. У моего ребёнка вся жизнь впереди, и я очень рассчитываю на старости лет понянчить своих внуков.

— Пройдись вокруг и всё засними! — раздаётся громкий женский голос неподалёку. — Только, бога ради, не тыкай никому объективом в лицо!

Расцепив руки Ларисы, я поворачиваюсь и вижу мать Риты. Татьяна Грошева. Невысокая женщина с собранными в высокий хвост светлыми волосами выскочила из машины — на ней только брючный розовый костюм и туфли на тонкой шпильке. Размахивая блокнотом, она раздаёт указания двум парням, у одного из которых на шее висит фотоаппарат. Я смутно припоминаю, что мама Риты работает в новостном интернет-портале. Главред, кажется.

Второй парень, чьё лицо усеяно белыми прыщами, направляется было к толпе, но Татьяна хватает его за локоть.

— Инициативный ты мой дорогуша, не вздумай приставать к людям, ясно? — сердито говорит она. — Общайся только с теми, кто сам изъявляет желание, понятно? И строго по списку вопросов, что я тебе скинула! Без импровизации, иначе я сниму сидушку с твоего стула — будешь сидеть своей костлявой жопой на штыре!

— А у сотрудников что спрашивать? — испуганно лепечет парень, вытирая потные ладони о штаны.

— Ничего! — орёт Татьяна. — Я сама с ними буду говорить, а ты даже не приближайся!

Она разжимает хватку, и бедняга тут же скрывается в толпе вслед за фотографом. Женщина выдыхает и поправляет рукава пиджака, после чего ёжится и поднимает голову к хмурому небу. На её лице появляется выражение собранности и сосредоточенности, и она направляется к оцеплению, повесив на шею бейдж.

— Татьяна? — окликаю я, сам не знаю зачем. Она же на работе.

Женщина притормаживает и бросает на меня хмурый взгляд, а затем морщинки возле глаз разглаживаются. Она изящно переставляет ноги на высоких каблуках и подходит ближе. Лариса тут же цепляется за мою руку.

— Артур, и вы тут! По новостям услышали?

Она приветственно кивает мне, ослепляя своей обворожительной улыбкой. Я смутно помню её со школьных времён Оли и Риты, но Татьяна сильно изменилась. Расцвела, если можно так сказать. В каждом её движении сквозила уверенность в себе. Я невольно сравниваю их с Ларисой: Татьяна держит спину прямо и слегка выставляет вперёд ногу, Лариса же постоянно горбится и переминается с ноги на ногу. Причёска Грошевой сохраняет изящную сексуальную небрежность, Кислова же, работая в салоне красоты, иногда забывает причесаться. Татьяна, разговаривая, смотрит прямо в глаза, Лариса избегает прямого контакта — ей это неприятно.

Моргнув, я качаю головой.

— Не совсем. В корпусе Оля, моя дочь.

Глаза Татьяны округляются, и она прижимает ладонь с серебряным браслетом на запястье к груди.

— О господи! Это точно?

— Да, — киваю я и чувствую, как ногти Ларисы ревниво впиваются в мою ладонь. — Хенкин видел по камерам, как она зашла в библиотеку незадолго до начала стрельбы. И его сын, Боря, тоже там.

— Твою мать, — цедит женщина и с тревогой оглядывается на толпу, которая с каждой минутой становится всё больше. На дорогу выруливает фургон телевизионщиков, но она даже не дёргается. — А это было такое прекрасное утро до первого звонка источника.

— Мне тоже так казалось, — отвечаю я, и мой голос невольно срывается. Я пытаюсь откашляться.

Вдруг Татьяна делает шаг вперёд и, игнорируя Ларису, берёт меня за вторую руку, сжимая пальцы в своей маленькой ладошке.

— Всё будет хорошо, Артур, я уверена. Доверьтесь моему профессиональному чутью.

— И как же твоё профессиональное чутьё спасёт Оленьку от пули? — зло спрашивает Лариса, и я бросаю на неё удивлённый взгляд. Лариса покраснела до кончиков ушей и сверлила Татьяну полным ненависти взглядом.

— У вас со мной какие-то проблемы? — спокойным голосом спрашивает мать Риты.

— Ты вцепилась в моего мужчину, — рявкает Лариса, и мне становится стыдно за её поведение. Я аккуратно высвобождаю руку из ладони Татьяны, и она бросает мне понимающую усмешку. — Лучше иди, пока телевизионщики не отобрали у тебя эксклюзивный материал.

Татьяна закатывает глаза, а я чувствую, как краснею от неловкости.

— Оля — лучшая подруга моей дочери. Вам кажется странным, что я выражаю поддержку её отцу? Оставьте свою ревность, Лариса Сергеевна, сейчас не время и не место, чтобы драться за мужчину.

С этими словами Татьяна кивает мне и, развернувшись на каблуках, идёт к оцеплению. Я раздражённо стряхиваю руку Ларисы, которая оставила на моей коже вмятины от ногтей.

— Ты что устроила?

— Я знаю таких, как она! — взвизгивает Лариса. — Охотница за чужими мужиками! Хрен ей, ты мой!

— Никто на меня не претендует, успокойся, — я начинаю откровенно беситься. — Лариса, у меня дочь в опасности, а ты устраиваешь тут сцены ревности. Лучше следи за сыном, пока он не проснулся и начал опять рваться в универ.

Лариса гордо вскидывает подбородок и, скрестив руки на груди, обиженно поворачивается ко мне спиной. Я крепко стискиваю веки и сжимаю зубы. Спокойно, Артур, с этим ты разберёшься позже.

Оставив Ларису у машины вместе с Иваном, я широкими шагами пересекаю дорогу и пытаюсь растолкать толпу, но тут меня хватают за ткань толстовки на спине.

— Артур Борисыч!

Слышу знакомый голос и оборачиваюсь. Лола со всего размаха врезается мне в грудь и крепко обнимает за талию. Рядом с нами вырастают зарёванные Рита, Анжела, бледная Аня Козлова, мой крестник Гена и сын Мелениных Егор.

— Мы приехали, как только узнали! — сдавленно говорит Лола, и я слышу, как она плачет, комкая мою кофту. — Какой пиздец!

Анжела отворачивается, чтобы вытереть слёзы, а Рита, громко всхлипнув, размазывает макияж по лицу. Аня прижимает ладони к груди и затравленно озирается.

Я глажу Лолу по голове, а затем отстраняю за плечи и заглядываю в её опухшие от рыдания глаза. Твою мать, как они все напуганы.

— Эй, эй, — я вытираю с бледной щеки Гараевой чёрные от туши слёзы, — прекратите реветь! Никто не умер.

— Но Оля же там, мы знаем! — всхлипывает Рита и, накрыв ладонями лицо, качает головой. — Лола разговаривала с ней, когда она была в библиотеке.

— Что известно, Борисыч? — встревает в полный соплей и слёз разговор Гена.

— Пока ничего, — качаю я головой и добавляю: — Борис тоже там.

— Да, — кивает Бабич, — мы знаем. Его вообще не должно было быть там. Он за Олей пришёл...

— Отойдите от толпы, — велю я и разворачиваю Лолу, которая начинает икать от истерики. Никогда не видел, чтобы эта язва и задира так плакала. — Найдите тихое место и ждите там, я скажу, если что-то будет известно. Можете пойти к моей машине, она там. Ваш Кислов в отрубе на заднем сиденье.

— Блять, не удивительно, — зло цедит Лола.

— Девки, Борисыч прав, идём.

Гена обнимает Лолу за плечи и ведёт прочь, а она прижимается к нему и снова начинает плакать. Он оставляет поцелуй на её волосах и поглаживает по спине ладонью.

— Ну всё, всё, вы чего мою систр хороните раньше времени? Да она сама кому хочешь яйца отстрелит. А Хэнка вы вообще видели? Да он любому шею свернёт. У него бицепс как моя башка.

Меленин уводит Риту и Анжелу, осторожно взяв их под руки, и возле меня остаётся только дочь Козлова. Аня потирает плечи и тихо спрашивает, подняв глаза:

— Артур Борисович, а известно, сколько там человек?

— До того, как они расстреляли все камеры, было три человека. Но сколько их там на самом деле — никто не знает.

Аня кивает и трёт кожу под носом.

— Вы не переживайте, если с Олей Хенкин, то всё будет хорошо.

В ответ я только киваю, и она отходит к остальным ребятам, окружившим мой жёлтый Хаммер. А я невольно задумываюсь: не слишком ли много ответственности мы переложили на плечи Бориса? Мы все так уверены, что он защитит мою дочь, но не будет ли ему стоить эта защита собственной жизни?

Затылок начинает покалывать, и я прогоняю прочь все мрачные мысли. Хладнокровие и здравомыслие — вот, что мне сейчас нужно.

Росгвардия снова пропускает меня, и я подхожу к Хенкину, который сидит на бордюре и курит. Завидев меня, он предлагает пачку сигарет, и я молча присоединяюсь к нему. Мы курим, глядя на полковника, раздающего указания своим бойцам. Но в сторону корпуса пока никто не выдвигается.

— Мне тут на днях Боря сказал, что ты сделал предложение Ларисе, — вдруг говорит Костя, стряхивая пепел под ноги. — Могу поздравить?

— Типа того, — невесело усмехаюсь я. — Хотя свадьба — это последнее, о чём сейчас я могу думать.

— Ещё бы, — хрипло смеётся друг и потирает указательным пальцем переносицу. — Но ты не говорил, что вы встречаетесь.

— Да всё как-то быстро произошло, — пожимаю я плечами и выпускаю в воздух струйку дыма. — Но не переживай, брат, приглашение я тебе отправлю.

— Вообще-то, — Костя толкает меня плечом, — я рассчитываю быть другом жениха. И с меня мальчишник.

Кажется абсурдом в подобной ситуации обсуждать такие вещи, но от этого становится чуть легче. Это значит, что у нас есть планы. И на завтра, и на следующий месяц. А это значит, что всё будет хорошо.

— Когда ты организовывал мой первый мальчишник, я сломал руку прямо перед регистрацией, — криво ухмыляюсь я.

— Не пизди, — морщится Костя. — Ты просто плечо вывихнул. А вот мне на штаны наблевала стриптизёрша.

— В этот раз обойдёмся без них. Мне Катя тогда весь мозг вынесла.

— Ага, а со мной Валька неделю не разговаривала. И хорошо, что у Бори теперь есть права. Он заберёт наши пьяные жопы на машине.

— Лучше на твоей, чтобы с мигалками.

Мы тихо смеёмся и умолкаем. Первая холодная капля падает мне на кончик носа. Я поднимаю лицо к небу, и по земле принимается тихо барабанить дождь. Он быстро разрастается до ливня, но мы с Костей не спешим укрываться под навесом. Даже толпа зевак не спешит рассасываться, дожидаясь развязки. Краем взгляда замечаю розовый костюм Татьяны — она общается с полковником Бедровым, и я невольно засматриваюсь на серьёзное выражение её лица. Женщина умудряется не глядя делать заметки в блокноте и не отводить взгляд голубых глаз от полковника.

Через минуту они заканчивают беседу, и Татьяна разворачивается в нашу сторону. Мы встречаемся взглядами, и она, приставив ладонь козырьком ко лбу, выходит под проливной дождь. Я тут же поднимаюсь на ноги.

— Вернитесь под навес, вы промокнете.

— Не впервой, — отмахивается она и быстрым шагом пересекает расстояние. — Полковник сказал, что спецназ выдвигается на зачистку. Прямо сейчас.

Услышав её слова, Костя вскакивает на ноги.

— Неужели? Аллилуйя!

— Да, сперва они... — Татьяна осекается, смотрит куда-то в сторону за нашими спинами, а затем громко вскрикивает и прижимает ладонь ко рту.

У меня сердце летит вниз и с хлопком расшибается в лепёшку о мокрый асфальт. Я оборачиваюсь и вижу... Ничего. Всё та же стена дождя, всё тот же многоэтажный главный корпус ВЧУ.

— Я только что видела, как с крыши упал человек, — дрожащим голосом произносит женщина и цепляется за мою локоть, чтобы удержать равновесие на нетвёрдых ногах. — Точнее, я не... Да нет, я уверена! Кто-то упал с крыши!

Костя резким движением втаптывает бычок сигареты в лужу и бежит под навес в палатку, а я мы с Татьяной остаёмся стоять под непроглядной стеной ливня. Твою мать, как она что-то разглядела в такую погоду?

***

Минуты тревожного ожидания растягиваются на бесконечные часы. Я нарезаю круги перед машиной, обнимая себя за холодные плечи. Спецназ вошёл в здание больше десяти минут назад, но до сих пор ничего не происходит. Только бригады скорой помощи заехали на парковку, и парамедики вышли на улицу, вооружившись экстренными чемоданчиками.

— Почему так долго, — сипит Лола, от которой от слёз сел голос. Гена обнимает её продрогшую насквозь фигуру, пытаясь хоть как-то согреть.

— Да, — подаёт голос сидящая в машине Лариса. — Я уже замёрзла. И устала.

— Так езжайте домой, — огрызается Татьяна, прижимающая к себе Риту. — Я вам даже такси за свой счёт вызову, чтобы вы тут зря не мёрзли.

— Да пошла ты, — истерично отзывается Лариса и дёргает меня за руку.

Я встаю возле открытой двери и приобнимаю за плечи тонкую, как спица, Анжелу, которая уже мелко сотрясается от холода. Я предлагал девушкам сесть в машину и включить печку, но они отказались. Все, как и я, неотрывно смотрели в сторону здания, в котором сейчас происходило неизвестно что. Лариса опять дёргает меня, и я поворачиваю к ней голову.

— Отвези меня домой. И Ваню.

Я не нахожу, что ответить, глядя на неё сверху вниз.

— Лариса Сергеевна, — зло цедит Лола, вцепившись в куртку Зуева, которую тот на неё надел, — вы угараете?

— А что? — тут же вспыхивает Лариса. — Мы тут и так торчим чёрт знает сколько. Пятнадцать минут погоды не сделают, а Ване плохо, ему лечь надо!

Кислов уже очнулся. Он прижимается к запотевшему стеклу задней двери и тяжело сглатывает, борясь с тошнотой.

— Да я щас вашего Ваню за ноги вытащу и уложу на асфальте мордой вниз.

— Лол, не обращай внимания. — Гена настойчиво тянет Гараеву за плечи и заставляет отвернуться. До моих ушей доносится его тихий голос. — Знаешь же, она ёбнутая. Ты хоть обосрись, но она не поймёт, лучше игнорируй.

— Да она тупая сука, — с тихим шипением огрызается Лола, но в перепалку больше не вступает.

Обернувшись к ним, я вижу, как Зуев наклоняется к мокрой и злой, как кошка, Гараевой и целует её. И, что самое удивительное, та не бьёт его кулаком в челюсть и не отталкивает. Беззвучно хмыкнув себе под нос, я отворачиваюсь от картины, не предназначенной для посторонних взглядов.

Анжела тихо смеётся.

— Да, я тоже в шоке. Лола наконец-то сдалась перед Зуевским очарованием.

— Ага, — криво ухмыляюсь я. — Генка добился-таки своего. А я правильно понимаю, — треплю Бабич по плечу, чтобы разогнать заледеневшую кровь, — что никому из вас не нравится Лариса Сергеевна?

Анжела не отвечает, и я наклоняюсь, чтобы заглянуть ей в глаза. Девушка поджимает губы и отводит взгляд в сторону.

Что-то неприятное шевелится в груди. Оля не единственная, кто не любит Ларису. С её стороны это может быть самая обычная ревность дочери, но если и её подруги, и Гена, которому обычно срать на девчачьи закидоны, считают Ларису ёбнутой... Это звоночек, разве нет?

Я не успеваю развить эту мысль, как толпа впереди резко приходит в движение.

— Выносят!

— О господи!

Меня прошибает пот, несмотря на промокшую одежду. Я выпускаю Бабич из хватки и, движимый каким-то неясным инстинктом, иду вперёд. Чувствую, что мне надо быть там. Видеть, что бы там ни было.

Быстрые шаги следуют за мной. Я протискиваюсь сквозь плотную толпу, не заботясь о том, что бью кого-то локтём в ребра или в грудь. Меня выносит к ограждению, и я вижу двух рослых мужиков в форме. Они несут носилки, на которых лежит тело в чёрном мешке, зафиксированное ремнями. Ткань мешка оседает вниз и очерчивает небольшую фигуру, явно женскую. Худую, невысокого роста.

У меня перед глазами темнеет, но упасть мне не даёт чья-то твёрдая хватка.

— Спокойно, Артур, — раздаётся над ухом голос Кости. — Это не Оля.

— А кто? — хрипло спрашиваю я, цепляясь за его плечо взмокшей от пота ладонью.

— Студентка. Огнестрел в грудь. Пыталась сбежать через окно на первом этаже.

Слёзы выступают на глазах. Чья-то дочь лежит в этом мешке. Не моя, но тоже чей-то ребёнок, у которого впереди больше нет ничего. Только пустота. Смерть. Бессмысленная и несправедливая.

— А Оля, Боря, ты что-то знаешь про них?

— Пока нет. — Зрение проясняется, и я вижу бледное лицо друга с пульсирующей веной на шее. — Спецназ ещё зачищает здание. Я слышал по рации, что один из стрелков начал отстреливаться, и его устранили.

Мрачное удовлетворение растекается по венам. Мне не нужна справедливость в виде суда и следствия — мне нужно, чтобы каждая тварь, что поставила под угрозу жизнь моего ребёнка, сегодня сдохла.

Толпа взволнованно перекрикивается, Костя затаскивает меня за ограждение, руки Олиных подруг цепляются за мою кофту на спине. Люди перемешиваются в кашу — уже непонятно, где зрители, а где спасатели. Замерев, я напрягаю слух, чтобы расслышать хоть что-то. И тогда я слышу шипение рации полковника, стоящего возле палатки.

— Медиков на крышу. Тут двое студентов. Одного ранили в грудь, нужны носилки. Быстрее, у парня мало времени.

Вижу, что Хенкин тоже прислушивается.

— Крыша, — говорю я.

— Та репортёрша видела, как кто-то упал с крыши.

— Ты думаешь?..

— Если одна из тварей загнала наших на крышу, у Бори могло не остаться выбора...

Рация снова шипит. Полковник хорошо поставленным голосом строго спрашивает:

— Сами спустить не можете? Медики не пронесут носилки по узкой лестнице.

— Да я, сука, — вдруг взбешённо отвечает боец, — вообще в ахуе, что он до сих пор жив! Жёлудь спустит девчонку на руках, но парня надо стабилизировать. Иначе не донесём.

— Понял, — кивает Бедров и даёт команду ближайшей бригаде. Те подхватывают чемоданы, носилки и устремляются ко входу в сопровождении двух бойцов в чёрном. — Свидетели видели, как с крыши кто-то упал. Проверь.

— Они ведь про Олю и Хэнка говорят? — тихо спрашивает Лола, прижавшись к моему плечу.

— Не знаю, — честно отвечаю я.

— О, вижу! — раздаётся голос из рации. — Это точно один из них. Тут на крыше винтовка и балаклава лежат. Пусть парни проверят. Вдруг эта сука ещё жива.

Полковник бросает на нас выразительный взгляд — мы не должны слышать этот разговор, — и Хенкин отводит нас в сторону.

— Это точно Хэнк, — запальчиво говорит Гена. — Я же говорил, он всех там уебёт!

— Да затихни ты, — огрызается Костя и трёт потное лицо. — Если на крыше наши, то Борю ранили, ты понимаешь?

— А... — осекается Зуев, и краска отливает от щёк. — Блять, пиздец...

— Так, — строго произносит Татьяна, — оставить мысли о худшем. Слышали, что спецназ сказал? Жив. До сих пор продержался, продержится и до больницы. Не моросите.

Мы удивлённо поворачиваемся к маленькой женщине в розовом, насквозь мокром костюме. Рита качает головой.

— Мам, тебе с Артуром надо детей тренировать.

— Мне и своих пиздюков хватает, — отмахивается Татьяна.

Я невольно усмехаюсь, и Грошева-старшая ловит мой взгляд, улыбнувшись в ответ.

— Оля! — внезапно визжит Лола и бросается вперёд.

Я сперва теряюсь, не понимая где, что, кто. А потом вижу её. Свою дочку на руках высокого бойца. Он держит её под спиной и коленями и широким шагом пересекает газон по направлению к парковке. Рядом с ним семенит бригадир с чемоданом.

В это мгновение на моей голове появляется пучок седых волос, потому что я вижу свою маленькую принцессу всю в крови. Она пропитала её белую футболку, светлые джинсы, золотистые волосы. Оля безвольно лежит на руках мужчины, уронив голову ему на плечо.

— Оля! — визжат девчонки и несутся вперёд, но путь преграждают росгвардейцы, которые отталкивают их назад. — Оля!

— Разошлись! — рявкает боец в балаклаве. Он проходит мимо нас, и перед ним распахиваются двери кареты скорой помощи.

Олю укладывают на носилки, и я хватаюсь за дверь, чуть не заваливаясь в салон.

— Куда? — верещит грузная женщина в форме, которая помогает уложить Олю и зафиксировать на каталке ремнями.

— Я её отец!

От моего крика фельдшер испуганно вздрагивает, а затем кивает. Я забираюсь в машину и хватаю дочь за руку.

— Оленька, доченька, Лягушонок, ты меня слышишь?

Ресницы вздрагивают, и Оля с трудом приоткрывает глаза. Они пустые, ничего не выражающие — бессмысленно смотрят в потолок. Господи, что ей пришлось там пережить?

— Оля, — тихо зову я её и целую её маленькую ладонь. Кровь даже под ногтями.

Дочь слабо вздрагивает и медленно поворачивает голову.

— Папа? — с трудом произносит она, шевеля сухими губами. — Папа?

— Да, Лягушонок, это я, — киваю я, и по щекам бегут слёзы. — Как ты? Ты ранена? Что-нибудь сломано?

— Н-нет, — качает она головой, и взгляд становится влажным, мутным. — Папа-а, там Хэнк, он...

— Я знаю, — перебиваю я её и глажу по слипшимся от крови волосам. — Его сейчас вынесут, повезут в больницу. Всё будет хорошо, доченька, ты только не переживай.

— Н-нет, — морщится она и пытается сесть, не замечая ремней-фиксаторов. — Папа, я убила его.

— Кого? — ошарашенно переспрашиваю я. — Бориса?

— Гаврилова, — голос Оли срывается на всхлип, и она обессиленно падает на каталку. — Марата... Он подстрелил Хэнка... Он собирался его добить и убить меня... Нас двоих... Мне пришлось, пап...

— Оля, я не понимаю.... — растерянно качаю я головой.

— Гаврилов стрелял по нам, — уже твёрже говорит Оля и, широко распахнув голубые глаза, смотрит на меня в упор. — Он убил Галю Смирнову. А потом попал в Хэнка... Мы забаррикадировались на крыше, но он всё равно прорвался. Я его ударила... карнизом. А потом... — Она шумно сглатывает и заканчивает свистящим шёпотом. — Я взяла винтовку и выстрелила в него. Марат упал с крыши. Я его убила.