Мы сделали это. Перезагрузка

Оля Чехова

26 марта 2024 года

Я не могу отвернуться, чтобы перестать смотреть на мёртвое тело Смирновой. В том, что Галя мертва, нет никаких сомнений — она лежит на полу, раскинув руки, а из-под её головы стремительно растекается багровая лужа.

Но мозг отказывается понимать случившееся, ищет опору, придумывая объяснение. Это, наверное, розыгрыш такой. Жестокий, но розыгрыш. Выстрелом был звук из колонки, а лужа под затылком девушки — всего лишь бутафорская кровь. Я знаю, что в университетском театре её иногда используют, например для постановки дуэлей.

Новый выстрел из коридора выбивает из меня короткий вскрик, и широкая мозолистая ладонь Хэнка накрывает мой рот. Обняв — или схватив — за талию, он тащит меня прочь, а я неловко пячусь, не видя смысла сопротивляться.

— Уходим, — шепчет Хэнк мне на ухо, и я с трудом киваю, потому что его рука всё ещё на моём лице.

Он отстраняется, и мы беззвучно шагаем к читательской зоне, чтобы забрать свои вещи. Хотя, зачем они нам сейчас? Мозг, постепенно сбрасывая оковы страха, с ужасом вопит: «Делай ноги, дура!». Хэнк быстро шагает впереди, а я пялюсь ему в спину, чтобы сконцентрироваться на одной точке и не думать, от чего нас отделяет стена библиотеки и несколько книжных рядов.

Мы не успеваем добраться до столов — Хэнк резко хватает меня и прижимает к шкафу. Голова беззвучно ударяется о книжные корешки. Сцена могла бы быть романтичной и интимной, если бы не одно «но» — меня потряхивает вовсе не от предвкушения, а глаза парня широко распахнуты и смотрят куда-то в сторону. Посмотрев на меня, он без слов указывает пальцем на своё ухо, и я прислушиваюсь.

Кто-то ходит по библиотеке. Шаги суетливы, быстры, под ними скрипят старые дубовые доски. Что-то с грохотом падает, и я слышу жалобный шелест страниц. Пытаюсь сглотнуть, но ком из иголок встаёт поперёк горла, вызывая неприятное жжение и тошноту.

Взглядом спрашиваю у Хэнка, что нам делать, потому что сама я сейчас не соображаю. Парень обхватывает мою ладонь и осторожно ступает вдоль ряда, утягивая меня за собой. Я иду на цыпочках, опасаясь, что любой неверный шаг выдаст наше местонахождение. И ведь даже не знаю, от кого мы прячемся. Хотя, нет, знаю — от убийцы.

Раздаётся щелчок затвора — я резко вздрагиваю, и мы с Хэнком замираем, — затем грохот падающих книг. Совсем недалеко от нас. Рядов пять или шесть. Кто-то резкими движениями скидывает их на пол, а затем ступает по ним, сплющивая корешки. Время растягивается, как резина. В глубине здания раздаются новые вскрики и жутко длинная автоматная очередь — звуки доносятся через открытую дверь, на пороге которой лежит Галя.

На щеках становится влажно — я сама не заметила, как начала плакать. Непроизвольная реакция. Хэнк снова меня тянет, и мы оказываемся в другом ряду. Перед глазами мелькают книжные полки, и сквозь мутную пелену я догадываюсь, что мы в разделе мировой художественной культуры. Не понимаю, куда идёт Хэнк, ведь выход в другой стороне. Пока стрелок углубляется в пространство огромной библиотеки, у нас есть шанс из неё выбежать. Но подсознание велит слушаться Хэнка, что я и делаю.

Проскользнув в читательскую секцию, мы оказывается у панорамного окна. Я невольно поворачиваю к нему голову и смотрю на небо. Его постепенно затягивают плотные облака, и солнечный свет, проникающий через стекло, медленно меркнет, погружая библиотеку в лёгкий полумрак. Хэнк успевает схватить свой рюкзак и подталкивает меня дальше, не даёт остановиться и взять свои вещи — они лежат под столом, слишком далеко. Я ныряю в тёмные закуток и вижу спасительную надпись:

Выход

Зелёный свет кажется поразительно ярким, он притягивает взгляд, подталкивает скорее распахнуть дверь запасного выхода и выбежать. Остаётся только молиться, что она не заперта и мы не привели себя в ловушку. Моя ладонь, зажатая в руке Хэнка, становится влажной от волнения. Капли пота стекают под кофтой, скапливаются бисеринками на лбу. В библиотеке работает вентиляция — я слышу её мерное гудение над нашими головами, — но воздух душный. Мне нечем дышать. Это паника. И она подстёгивает меня двигаться быстрее. Когда я хватаюсь за ручку, и дверь беззвучно распахивается, выпуская нас на лестницу, мне кажется, что самое страшное уже позади.

Хэнк подхватывает дверь, не дав ей с грохотом захлопнуться, и осторожно прикрывает за собой. Мы оказываемся на площадке лестничного пролёта — ступени ведут высоко наверх, на другие этажи и крышу, но нас интересует только одно. Спуск вниз. Закинув рюкзак на плечо, Хэнк шёпотом говорит:

— Давай выбираться.

Его губы трогает лёгкая, ободряющая улыбка, но зелёные глаза выдают настороженность. Пока мы не окажемся далеко за пределами главного корпуса — а лучше всего университета, — он не сможет расслабить напряжённые плечи. Он просто хочет успокоить меня, видит, как я то краснею, то бледнею из-за паники. Кровь то шумит в ушах, то резко схлынывает куда-то вниз — кончики пальцев леденеют, а нервы в коленях болезненно подрагивают.

Я первой спускаюсь вниз, цепляясь за поручень. Ноги трусятся, колени подгибаются, но единственное, о чём сейчас думаю — нам надо выбраться наружу. Тень Хэнка, накрывающая меня сверху, подстёгивает. Я почти бегу. Лестница заканчивается небольшим коридорчиком — за узкой дверью с замком должна быть подсобка или щитовая, а за двустворчатыми дверьми с нажимными ручками через толстое стекло я вижу задний двор главного корпуса. Абсолютно пустой.

Врезавшись в дверь, опускаю ручку, похожую на поручень в автобусе, но она не поддаётся. Только протестующе щёлкает замок, но на одна из дверей так и не открывается. Я суетливо шарю руками по стене рядом в надежде найти какую-то кнопку, механизм для открывания, но нахожу только коробку для включения аварийной сигнализации. Паника накатывает новой волной, и я громко всхлипываю.

— Не открывается! — громко шепчу я, обернувшись к Хэнку. — Она не открывается!

— Отойди, — велит слишком спокойным голосом парень, и я тут же отшатываюсь к стене, уступая ему место.

Хэнк с такой силой жмёт на рычаг, а затем толкает дверь от себя, что громкий резкий звук эхом отталкивается от стен и поднимается вверх по лестничным пролётам. Но дверь так и остаётся закрытой, а мы замираем, прислушавшись. Эхо стихает, но больше ничего не происходит. Хэнк прижимается корпусом к двери и выглядывает в окно. Качнув головой, он ещё раз дёргает за рычаг, но не чтобы открыть, а выплеснуть хоть каплю злости и напряжения.

— Придётся подниматься, — цедит он, оборачиваясь ко мне.

Я яростно качаю головой.

— Нет, ты что, там же этот!

— Оль, у нас нет выбора. — Хэнк находит мои руки в полумраке закутка и крепко сжимает. — Здесь оставаться тоже нельзя. Это ловушка.

— Нас застрелят, — беззвучно произношу я, и парень встряхивает меня, а затем обхватывает голову, прижав большие пальцы к щекам.

— Нет, не сегодня, понятно? Доверься мне. Идём.

Я нахожу в себе силы только кивнуть, потому что если открою рот, то тут же разревусь. Комок в груди становится всё больше — это мой страх, и он разрастается, как гнилостная плесень. Автоматная очередь до сих пор гремит в ушах отдалённым эхом, и я вспоминаю все истории про стрелков в учебных учреждениях. Колумбайн, Беслан, Пермь. Везде люди умирали.

Хэнк идёт первым — он ступает осторожно, беззвучно — или я не слышу их, потому что сердце в висках стучит как ненормальное. Мы быстро преодолеваем первую лестницу, затем вторую и оказываемся перед дверью, ведущую в библиотеку. Но Хэнк не останавливается перед ней, а поднимается выше. Он всё время оглядывается на меня, проверяя, что я не отстала.

Мне остаётся всего несколько ступенек, чтобы очутиться на третьем этаже, но тут меня отвлекает шум за спиной. Грохот или выстрел, я даже не поняла. Рефлекторно оборачиваюсь, делаю шаг, и ступня в кроссовке соскальзывает с гладкой ступени. Сердце падает вниз вместе с моим телом — я нелепо взмахиваю руками, пытаясь найти опору в стене или в поручне, но они ловят только пустоту.

Из горла вырывается громкий — слишком громкий — вскрик, и я, ударившись ребром, падаю на лестницу и скатываюсь вниз, считая подбородком ступени. Щиколотку пронзает резкая вспышка боли, от которой из глаз сыплются искры, челюсть немеет. Мой телефон, всё это время лежавший в кармане джинс, выскакивает и, ударившись о плитку, летит в проём между этажами. Всего через секунду я слышу его громкий треск.

Хэнк подскакивает ко мне и хватает за плечи. Каждая клеточка тела отзывается болью — возможно, я что-то сломала.

— Живая? — тихо спрашивает он, поднимая меня и забрасывая мою руку к себе на плечо. — Идти можешь?

— Да, — хриплю я, понимая, что не могу сделать глубокий вдох. — Поднимаемся.

Только я ставлю правую ногу на ступень, как тут же ломаюсь и заваливаюсь всем весом на Хэнка. Подвёрнутая — если не сломанная — щиколотка горит, словно её лижут языки пламени, я не могу на неё опираться. Я поднимаю мутный взгляд на Хэнка и впервые за последние минуты вижу, каким бледным стало его лицо. Пытаюсь улыбнуться и распрямляю спину, игнорируя боль в рёбрах. Мышцы лица сводит в судороге, и я киваю.

Хэнк перехватывает меня удобнее, чтобы взять на себя весь вес. Хоть я и невысокая, мало вешу для своего роста, но это не значит, что сильному Хенкину легко. Я стараюсь двигаться как можно быстрее, чтобы не быть обузой, хотя я, твою мать, ею и являюсь.

Мы делаем передышку на площадке между третьим и четвёртым этажами — из моей груди вырываются хрипы, я едва дышу. Когда в ушах что-то гремит, мне кажется, будто взорвалась барабанная перепонка. Но Хэнк вздрагивает, впившись пальцами в мою талию, я понимаю, что звук прогремел не в моих ушах. Я стою ближе к поручням и чуть вытягиваю шею. Кровь мгновенно отливает от лица, потому что в зазоре я вижу высокую мужскую фигуру в тёмной одежде и чёрной балаклаве. В руках он держит полуавтоматическую винтовку, стволом которой резко рассекает воздух, оглядываясь по сторонам. Должно быть он услышал, как я упала.

Резкий рывок, и Хэнк почти закидывает меня на себя и быстро тащит наверх. А впереди ещё шесть пролётов. Я качаю ногами, пытаясь нащупать опору, но понимаю, что вишу в воздухе, а Хэнк упорно несёт меня по ступеням, и уже не так беззвучно — моим весом его шаг становится тяжелее, громче.

Снизу звучат торопливые шаги — берцовые ботинки с каждой новой ступенью забивают в крышки наших гробов очередные гвозди. Неизвестный в балаклаве точно бежит за нами наверх.

Мы успеваем пробежать ещё один этаж, когда Хэнк мельком бросает взгляд через плечо и вдруг швыряет меня к стене. Над головой будто разрывает воздух — автоматная очередь оставляет на стенах глубокие следы от пуль, и краска пылью поднимается вверх. Я истошно визжу, криком раздирая себе горло. Меня отшвыривает к стене, ногу и рёбра пронзает новая вспышка боли. Хэнк падает сверху. накрывая меня собой.

Стрелок будто и не целится вовсе — он стреляет напропалую, будто веселится. А затем смеётся. Смех громкий, квакающий, булькающий — мужчина словно захлёбывается истерикой, срываясь на стонущий визг. Я с трудом отрываю щёку от холодного, покрытого плиткой пола и вижу застывшую на нижних ступенях фигуру.

Стрелок закидывает автомат на плечо и, вцепившись ладонью в перчатке за поручень, медленно поднимается — всё ближе и ближе. Он не стреляет, хотя мог бы — мы с Хэнком как на ладони. Это начинает походить на игру в «Кошки-мышки». Он хочет загнать нас в тупик, превратив наши страх и отчаяние в нечеловеческий, звериный ужас.

Хэнк приподнимается на локтях, и я слышу его тяжёлое дыхание над ухом.

— Подняться сможешь? — шепчет он, задевая горячими сухими губами моё ухо.

Я лишь киваю. Мне придётся подняться. Пока есть шанс выжить, надо хотя бы попытаться. Кровь прилила к лицу; я чувствую, как она давит на виски, превращая острую боль в тупую, как при мигрени. Когда кто-то без остановки сжимает пальцы на извилинах и выкручивает их, отдирая от спинного мозга.

Мельком замечаю, как Хэнк медленно тянется к лямке рюкзака на плече. Я сразу понимаю, что делать.

Резко откатившись на спину, парень швыряет рюкзак в стрелка — мужчина не успевает увернуться и падает, роняя автомат, а я подскакиваю и, опираясь на левую ногу и заваливаясь набок, мчусь наверх. Адреналин, волной цунами прокатившийся по телу, заставляет меня бежать, несмотря ни на что. Как и желание выжить. Хэнк бежит за мной следом.

— Сука! — визжит стрелок этажом ниже. — Бляди! Да я вас щас грохну, твари!

Кажется, мы оказываемся на последнем этаже всего за несколько коротких рваных вдохов. Я с разбегу налетаю на дверь, ведущую на крышу, и, взвизгнув, падаю на настил. Грохот оглушает, и я на несколько мгновений теряю ориентацию в пространстве. Хэнк выбегает на крышу следом и с силой захлопывает дверь, навалившись на неё всем весом. Его плечи сильно поднимаются, спину колотит мелкая дрожь. Бросив на меня короткий взгляд, он велит:

— Найди, чем подпереть.

Я ползком, стирая джинсы на коленях о шершавую поверхность крыши, добираюсь до скамьи, где мы с девочками часто сидим между парами, и тяну на себя. Мышцы в предплечьях мгновенно забиваются — она охренеть какая тяжёлая, — но то ли от страха, то ли от злости на всё это дерьмо во мне появляются силы, которых не было раньше. Уперев пятку здоровой ноги, я, запрокинув голову и взвыв от напряжения, подтаскиваю скамью ко входу. Вместе с Хэнком мы поднимаем её и ставим так, чтобы ножки подпирали дверь под углом в градусов сорок или пятьдесят, я хрен знает.

Едва мы отходим, как дверь со всей дури толкают с той стороны. В неё словно влетают с разбега — раз за разом, ещё и ещё. Я слышу нездоровый, абсолютно ненормальный истерический визг. Почему-то на ум приходит сравнение с избалованным ребёнком, которому отказались покупать игрушку, и он закатил истерику прямо в магазине, рухнув на пол.

Выпал шанс выдохнуть — в груди горит и от бега, и от боли. Я морщусь и прикладываю пальцы к ноющему подбородку. Удивительно, но я не растеряла зубы, пока считала лицом ступени. Отвожу руку и вижу на подушечках пальцев кровь. И на рукаве кофты. На жёлтой ткани брызги такие яркие, будто ненастоящие. Взгляд скользит вниз, и я замечаю кроваво-красные разводы по всей толстовке — и на плече, и на животе, и, твою мать, даже на джинсах. Вряд ли это кровь вытекла из разбитого подбородка, её слишком много.

Растерянно оглядываю себя: свою немеющую лодыжку, руки, даже щупаю голову в поисках травмы, которую в пылу адреналина и ужаса не заметила. Но ничего. Только на джинсах небольшая прореха в районе левого колена. Крови просто неоткуда бежать.

Поднимаю глаза на Хэнка, и вопрос застывает на губах вместе с каплями дождя, который постепенно начинает накрапывать. Его стук почти глохнет под ударами кулаков по железной двери.

— Хэнк? — зову я друга, и мой голос срывается на хрип.

Парень стоит, всё ещё прижимаясь к двери, словно одной скамьи недостаточно, чтобы удержать. Да эту дверь мы даже сами с трудом сможем открыть — скамья ножками намертво упёрлась в настил. Тело Хэнка бьёт сильная дрожь, и он как-то странно провалился к двери, словно ему тяжело стоять. Левая ладонь прижата к телу чуть пониже груди. Я чувствую боль в том же месте, но крови у меня нет. Точнее, есть, но не моя.

— Хэнк? — снова зову я, уже чуть громче и истеричнее. Почему он не поворачивается, а продолжает прижиматься с двери.

Я срываюсь с места, едва не падаю на подворачивающейся ноге, хватаю парня за плечо и разворачиваю к себе. Хрип ужаса застревает в горле, и я только разеваю рот.

Синий трешер Хэнка от груди до самого низа залита кровью, она же перепачкала штаны и теперь по капле падает на выжженный солнцем настил. Дождь, стремительно набирающий обороты, собирается в лужи и тут же размывает багровые капли в розовые кляксы. Хэнк тянет побледневшие губы в кривой улыбке и качает головой.

— Всё не так страшно, как выглядит.

А всё реально страшно, и даже хуже, чем можно представить. Его кожа стремительно теряет цвет и будто натягивается, как пергаментная бумага. Хэнк делает шаркающий шаг ко мне и едва не падает. Я успеваю подхватить его, и из глаз брызжут слёзы — весит Хэнк немало, и весь вес приходится удерживать на обеих ногах. В рёбрах печёт.

Хэнк пытается найти опору, выпрямиться, но только сильнее сгибается и вдруг кашляет. Хрипло, надрывно, прикрыв рот рукой. Я даже не вижу его лица, потому что всё ещё держу его, на давая упасть на землю.

— Прости, — сипит он. — Сейчас... Я сейчас...

— Давай, иди сюда, — бормочу я и пытаюсь утянуть его подальше от двери.

На крыше почти негде спрятаться: только бытовой мусор, немного мебели, вентиляционная шахта по центру и всего две кровельные надстройки — такие коробки, расположенные над лестницами, которые ведут на крышу. Из одной такой мы выбежали, а вторая была на противоположной стороне. Сидеть так близко к двери, в которую до сих пор ломится стрелок, глупо. Пусть нам и некуда бежать с этой крыши, если он всё-таки выбьет дверь, то пока дойдёт, мы сможем что-нибудь придумать.

Ведь так?..

Ногами Хэнк пытается переставлять, но то и дело запинается, словно разучился ходить, и в какой-то момент мы едва не падаем. Во мне откуда-то берутся силы, которых никогда не было. Я не хочу, чтобы Хэнк упал. Я не хочу, чтобы ему стало хуже.

До второй кровельной настройки, коробки поменьше первой, мы добираемся уже под проливным дождём, который размывает кровавую дорожку, тянущуюся за нами. Сморгнув капли с ресниц, я помогаю Хэнку сесть и опереться спиной на стену. Он тяжело дышит, кровь совсем отлила от лица, а я, напротив, почти не дышу, и лицо у меня горит, как подожжённый факел.

Плюхнувшись на колени, я тяну руки к кофте Хэнка и поднимаю на него вопросительный взгляд. Он кивает и морщится — подбородок трясётся, на губах остался алый след. И, твою мать, это не моя грёбаная помада.

Я осторожно приподнимаю ткань, когда Хэнк убирает руку, стараясь не причинить ему ещё больше боли. Увидев рану, я едва сдерживаю рвотный позыв и порыв тут же отвернуться. Пулевое отверстие трудно разглядеть из-за огромного количества крови, но это оно, и судя по тому, что на спине Хэнка крови нет, оно не сквозное. Пуля застряла где-то в его теле и от малейшего движения может двинуться к другим органам. Кровь слишком много, она липкая и с пузырями. Я тут же опускаю ткань обратно и сильно надавливаю рукой, пытаясь остановить кровотечение. Хэнк сдавленно охает и, прикусив губу, бьётся затылком о стену.

— Прости, — шепчу я, не убирая рук. — Прости, пожалуйста, Хэнки.

Он качает головой, пытается что-то сказать, но его одолевает мокрый кашель. Хэнк склоняется набок, и я вижу, как ему на ладонь капает розовая пена. Твою мать.

Я лихорадочно думаю. Раз Хэнк смог дойти, значит, пуля не задела позвоночник. Это же хорошо, ведь так? И в сердце не попала, тогда он был бы уже мёртв. И плохая новость — он теряет очень много крови, а если изо рта идёт кровавая пена, значит повреждено лёгкое. Ну, я так думаю. А я, блять, не могу сейчас думать. Я паникую!

— Что делать, что делать... — бормочу я, но любая светлая мысль тускнет из-за грохота двери на другом конце крыши, стука дождя и хриплого, трудного дыхания Хэнка.

Я поднимаю глаза и вижу, как дождевые капли смывают кровавый развод над верхней губой Хэнка. Пошла кровь носом.

Вижу очертания мобильника, торчащего из кармана парня.

— Так, Хэнк, слышишь меня? — Прикрыв бледные веки, он едва заметно кивает. — Эй, не вздумай отключаться! Сожми рану! Давай!

Я хватаю его руку и заменяю ею свою. Хэнк пытается надавить, но сил в нём с каждой секундой всё меньше и меньше. Главное, чтобы он оставался со мной. Я помню из курсов медицинской помощи на первом курсе, что, если человека тяжело ранили, он должен оставаться в сознании до приезда парамедиков. Если отключится, то всё, шансов почти не останется.

Вытащив телефон, покрытый кровью, я тычу пальцем в экран и смахиваю блокировку вправо, чтобы открыть набор экстренных служб. Сенсор почти не слушается мокрых, липких пальцев. Они все в красных разводах. Наконец набираю «112» и прижимаю телефон к уху. Привстав, надавливаю на ладонь Хэнка, потому что она уже не зажимает рану, а просто лежит на груди. Он ещё в сознании, пытается держать глаза открытыми, словно борется со сном.

Всё, что я слышу в трубке, это частые гудки, словно линия занята.

— Твою мать! — не выдержав, ору я. — Да какого, сука, хрена! Мы тут умрём, пока вы наговоритесь!

Пытаюсь дозвониться до операторов ещё несколько раз, но результат всё время один и тот же — линия занята. Наверное, из-за стрельбы в университете. Или из-за тупых подростков, которые не знают, что ложные звонки в службу спасения караются грёбаным законом!

На меня накатывает истерика. Сунув телефон в задний карман джинсов, я вытираю рукавом воду и слёзы с лица, а затем снимаю толстовку и, оставшись в одной тонкой футболке, прижимаю её к груди Хэнка. Она едва поднимается — каждый вздох он вырывает с боем.

— Ну же, Боренька, потерпи немного, — прошу я дрожащим голосом. — Медики скоро приедут!

Хэнк улыбается, и на его мертвенно бледном лице улыбка, истекающая кровью, кажется жуткой. И неестественной.

— Я понял, что... — он запинается и жадно глотает ртом воздух, — ты не дозвонилась, Оль... Всё хорошо...

— Нет, — я начинаю плакать, — всё ни черта не хорошо! Ёбаный стрелок! Как он попал?! Он же по стенам стрелял!

— Видимо, — Хэнк запрокидывает голову и прикрывает веки, под тонкой кожей которых теперь видны вены, — ему сегодня фартит... А мне не особо...

— Если бы я не упала, — я упираюсь руками в свёрнутую жёлтую толстовку и качаю головой, — он бы даже не вышел на лестницу.

— Не говори так, а. — Голос Хэнка становится всё тише, а мне всё труднее разобрать его за шумом дождя. — Подставиться под пулю за... любимую девушку — разве это не романтично?

— Не говори так! — цежу я сквозь зубы. Вода заливает лицо, и образ Хэнка расплывается перед глазами. — Не будь ты сейчас ранен, я тебе леща прописала бы!

— Тогда мне ещё повезло. — Беззвучный смех сменяется яростным кашлем. Кровь теперь покрывает весь его подбородок. Такая яркая, а он такой бледный. — Но мне не больно... правда. Это рефлекс тупого тела... Не нравится ему истекать кровью... Но я в порядке, Олькинс. Ты мне веришь?

С каждым его словом и судорожным вздохом от моего сердца отрывается по огромному куску. Меня саму сейчас изнутри заливает кровью. Хэнку срочно нужно в больницу.

Его ресницы дрожат, и он с трудом фокусирует взгляд на моём лице.

— Помнишь?.. — Он касается трясущимися пальцами моей щеки. — Песня... Как же там пелось?.. — Хэнк морщится, вспоминая. Или от боли морщится. — Пока ты меня держишь за руки... У меня ничего не болит... Так, кажется?.. Откуда это?

Я качаю головой, потому что не знаю. Или не помню. Рука Хэнка падает на пол — у него не осталось сил держать её на весу. Он пытается мне улыбнуться и снова кашляет. Снова чёртова пена. И кровь.

Злость накатывает как волны во время цунами — и всё от бессилия. Всё, что я сейчас могу: пытаться остановить кровотечение, не дать Хэнку закрыть глаза и упорно молиться, вспоминая все молитвы, каким учила меня бабушка.

Когда раздаётся грохот, перебивающий шум дождя, по крыше проходится лёгкая вибрация — стрелок таки выломал дверь. Откуда в нём столько силы? Мы подпёрли её скамьёй. Или он уже не один?..

Хэнк тоже услышал шум: он медленно, как во сне, приподнимает веки и пытается привстать, чтобы посмотреть. И тут же падает, уронив голову на плечо. Я треплю его, шёпотом прошу очнуться, но он не реагирует. Припадаю ухом к груди и с трудом разбираю тихое сердцебиение. Тело начинает трястись. Моё. Тело Хэнка лежит неподвижно. Я не могу убрать руки с его раны, но и дожидаться, пока стрелок нас найдёт — тоже. Не помню, чтобы когда-то я попадала в настолько дерьмовую ситуацию.

Тихо всхлипнув, я оглядываюсь и вздрагиваю, услышав в отдалении голос:

— Эй, голубки-и! Я знаю, вы где-то здесь прячетесь! Тук-тук? Вы туточки, а?!

Горло дерёт от сухости несмотря на то, что я наглоталась дождевой воды. В воздухе пахнет озоном, влажностью и солоноватым привкусом железа. Кровью Хэнка.

— Я же всё равно вас найду!

Прижавшись спиной к стене надстройки, я осторожно выглядываю. Стрелок, всё ещё в балаклаве, медленно вышагивает по крыше — настил прогибается под его шагами в берцах. Он подходит опасно близко к краю и, запрокинув голову, дышит полной грудью.

— Ай, хорошо! — взвизгивает он. — Погодка-то разгулялась, да?!

В голосе смесь истерического психоза, агрессии и веселья. Чёрт, да он на всю голову больной.

Стрелок начинает оборачиваться, и я тут же прячусь за стену. Успела заметить две вещи: он хромает на левую ногу, а правая рука безвольно висит вдоль тела. Кажется, он травмировался, пока выбивал дверь, но ему... не больно? Блять, да какого хрена?

Мой взгляд устремляется вперёд, и я вижу в небольшой груде строительного мусора обрывок металлического карниза. Не очень длинного, метр или около того. Мозг соображает с задержкой в секунд тридцать, а руки уже беззвучно перебирают по настилу и хватаются за карниз. Он не слишком тяжёлый, но достаточно увесистый... Для чего?

Для удара по ублюдской башке.

Прикусив до боли губу, я поднимаюсь на ноги и, игнорируя пульсирующие спазмы в щиколотке, пробираюсь к стене надстройки. Если в голову стрелка не придёт идея покружить по сторонам, то он выйдет отсюда — между ним и Хэнком буду стоять я. И вся моя долбанная смелость, которую я содрала со стенок насмерть перепуганной души. Слабоумие и отвала. Ещё никогда и никому этот девиз не подходил настолько сильно, как мне сейчас. Не позволю ему больше причинить боль моему лучшему другу. Никому на свете больше этого не позволю.

Я крепко стискиваю мокрый обрывок карниза, боясь, что от воды он просто-напросто выскользнет из пальцев, и удар не получится таким сильным, чтобы оглушить стрелка. А он тем временем подходит всё ближе — я слышу его грузные шаги. Он явно хромает, заваливаясь на раненую ногу.

— Ух, а кровищи сколько! — снова этот квакающий истеричный смех. Псих. — Так я всё-таки в кого-то попал, да? Эй, блондинка! Надеюсь, не в тебя? А то я трахать полудохлых баб не люблю! Они не кричат!

Отвращение, злоба, ненависть — меня захлёстывает всеми этими чувствами одновременно. Я превращаюсь в один сплошной оголённый нерв — или провод, который вот-вот шибанёт током.

Первое, что я слышу — шорох настила совсем рядом. А вижу — ствол винтовки, украдкой выглянувший из-за угла. Меня начинает трясти, с такой силой, что пальцы скользят по карнизу и режут кожу. Моя кровь смешивается в лужах с кровью Хэнка.

Я наношу удар обрывком сразу, как стрелок видит меня. Воздух свистит, и карниз с грохотом опускается на вытянутую руку мужчины. Он удивлённо охает, и винтовка плюхается в лужу, обдав меня розовыми брызгами. Не думая ни о чём, я вскрикиваю и, снова замахнувшись, целюсь прямо в балаклаву. По-свинячьи взвизгнув, стрелок отшатывается, опирается на раненую ногу и мешком падает на настил.

Твою мать, получилось!

Бросив карниз, я хватаю упавшую винтовку и, прижав приклад к ямке под ключицей, направляю дуло прямо на стрелка.

Откашлявшись, мужик стягивает с головы чёрную балаклаву и жадно втягивает ртом воздух. Я цепенею, потому что тут же узнаю его. Марат Гаврилов. Любитель шантажировать замужних тёток. Какого хрена?!

Он поднимает на меня глаза с гигантскими, на всю радужку зрачками. Сосуды в белках полопались, глаза стали серыми, мутными. Под носом у него кровь, а кожа на лице тонкая, обтягивающая сильно похудевшие черты, неестественно синеватого оттенка. Как у трупака в первые часы разложения. Бледные губы шелушатся и кровят, а когда Марат открывает рот, я вижу в переднем ряду зубов дыру и синий язык. Синий, как цвет моих старых конверсов. Безумно насыщенный.

Растянув тонкие губы, Гаврилов хихикает.

— Соски видно!

Я бросаю взгляд на свою промокшую под дождём футболку, через которую и правды виден силуэт торчащих от холода сосков, и снова смотрю на парня. В нём не осталось ничего от прежнего футболиста, который оказался долбаным шантажистом. Кажется, он на наркоте. И она скрутила ему мозги в трубочку. Но от каких таблеток можно так быстро и страшно поехать крышей, чтобы достать где-то винтовку и пойти в университет расстреливать людей?

— Отошёл! — рявкаю я, когда Марат неуклюже поднимается на ноги.

— И чё, выстрелишь? — скалится он, демонстрируя синий язык, от которого я никак не могу отвести взгляд. — Кишка тонка, Чехова! Ты же Чехова, да? Тёлка этого ебучего Святова, да? — Ухмылка искажается в страшную гримасу. — Ненавижу этого уёбка. Придётся тебя грохнуть и притащить твой выебанный трупак ему под дверь!

Марат начинает ржать. Он захлёбывается безумным смехом — серые белки глаз закатываются, на губах появляется пена. Он визжит, хрюкает, квакает, кашляет и сплёвывает сгустки пены на пол. И вдруг бросается вперёд.

Я не знала, что винтовка снята с предохранителя. Я даже не помню, где он находится. Указательный палец, лежащий на курке, машинально дёргается, и раздаётся выстрел.

Гаврилов отшатывается, и впервые за последнюю минуту я вижу на его лице шок. Винтовка валится из моих ослабевших рук под ноги. Всплеск воды. Руки Марата опускаются на живот, куда с близкого расстояния попала пуля. Он вздрагивает на негнущихся ногах, приоткрывает рот в букве «О», а затем начинает пятиться назад. Я бросаюсь вперёд и кричу:

— Стой, там край!

Вот его голень врезается в низкое ограждение крыши, тело рефлекторно качается назад, будто ломается в пояснице, и в следующую секунду его уже нет. Я ловлю пальцами воздух и с грохотом падаю на настил. Боль в рёбрах превращается в адское пекло. Будто меня жгут и протыкают раскалённым прутом раз за разом. Раз, два. Раз, два. Свернувшись калачиком, я пытаюсь сделать хотя бы крошечный вздох и кусаю свои ледяные костяшки пальцев.

Звук удара я не услышала. Слишком высоко, слишком шумно из-за непогоды.

Когда вспышки адской рези сменяются одной единой волной нескончаемой боли, а перед глазами перестаёт вертеться серое небо, я поднимаюсь на колени, цепляюсь руками за ограду и смотрю вниз.

Тело Гаврилова распласталось на газоне. Ноги и руки раскинуты в стороны, неестественно вывернутые, а голова повёрнута набок. Дождь тут же смывает его кровь в решётки канализации.

— Боже... — сиплым голосом вырывается из меня всего одно слово. — Боже...

Я его... убила.

Зажмурившись, качаю головой и ползу обратно к Хэнку. Он лежит и не двигается. Бледный, холодный. Кровь перестала бежать из раны, и я не могу нащупать пульс в его запястье. Пальцы Хэнка скрючились, словно последнее, что он удивил перед тем, как отключиться, ослепляющую вспышку боли.

Сажусь рядом и осторожно обнимаю его за плечи, укладывая светлую макушку себе на грудь. Волосы мокрые, чуть жёсткие — я глажу по ним, зарываюсь пальцами, тру руками ледяные уши.

— Хэнки, пожалуйста... — мой всхлип похож на жалобный вой. — Пожалуйста, не умирай. Я тебя послушаюсь и не стану больше общаться с Кисой. Слышишь? Только останься со мной...

С трудом распрямляю скрюченные пальцы, лежащие на моей ноге, и переплетаю со своими. Всё та же большая ладонь, все те же огрубевшие от работы мозоли.

Кажется, в такие моменты должны проноситься воспоминания. Радостные, противоположные моменту, в котором мы очутились. И я вспоминаю, заставляю себя.

Детство. Как мы любили кататься на самокатах и раздирать до крови коленки, потому что старались обогнать друг друга и не смотрели на дорогу. Как отцы привезли нас в больницу с ожогами гортани, потому что мы на спор состязались, кто съест больше перца чили. С семенами. Подростковые годы. Наши ночные киносеансы на работе у Гены, когда он, называя нас «сраными извращенцами», включал наши любимые боди-хорроры. Как Хэнк всю зиму проходил в уродливой шапке, которую я связала ему в подарок на новый год. Это была моя первая и последняя попытка в вязании. Поцелуй. Наш первый поцелуй в старом вагоне электрички, пропитанный устричным вкусом, лимонной кислотой и солёным запахом моря. Как Хэнк ел отвратительную лазанью Ларисы, чтобы мне не пришлось давиться.

Слёзы градом катятся по лицу, а дождь постепенно стихает.

Я жмурюсь, вспоминая улыбку Хэнка. Лукавую, закрытую. Искреннюю, открытую он дарил не всем. Только «своим». Я была его своя.

— Хэнки, — я веду мокрой ладонью, всё ещё истекающей кровью, по его гладко выбритой щеке, — я люблю тебя. Слышишь? Пожалуйста, если мои чувства взаимны, продержись ещё немного, ладно? — Рыдания сменяются смехом. — Ты обещал мне секс, помнишь? — Снова рыданиями. — Я хочу заняться с тобой сексом, придурок, не вздумай умирать!

Мои плечи трясутся — всё тело дрожит, — и кажется, будто Хэнк тоже шевелится. Но на самом деле он остаётся неподвижным.

— И мы так и не поиграли в «Детройт»! — вспоминаю я и трясу его за руку. — Я хочу выйти на счастливую концовку, где никто не умирает! Хэнки, мне нужна эта концовка, блять!

Мир глохнут, сжимается до крошечной точки — затылка Хэнка. Я касаюсь мокрыми губами его волос, а затем, ещё раз воскликнув, прижимаюсь к нему лбом.

Господи, если ты есть, пожалуйста...

Наверное, я отключилась, потому что не услышала, как на крышу ворвались. Меня трясут, приподнимают от пола, и я с трудом отрываю опухшие, воспалённые глаза. Всё вокруг расплывается мутными пятнами. Почему-то я смотрю на хмурое, недовольное небо. Меня снова встряхивают, и звуки мира наконец пробиваются сквозь толщу воды и выдёргивают из вакуума.

— Эй, эй, живая?

Моргаю и вижу перед собой лицо в балаклаве. Сука, опять ебучая балаклава. Как же я её, блять, ненавижу. Моргаю ещё раз и вижу чёрную каску с откинутым визором. И пристальный взгляд серых глаз. Перед моим лицом щёлкают пальцами, и я невольно вздрагиваю.

— Тебя вырубили? Что-нибудь сломано?

Язык прилип к сухому нёбу, поэтому я могу только покачать головой. Мужчина в каске и балаклаве тоже качает головой, и до меня наконец доходит. Это спецназ.

Мужчина помогает мне сесть, но продолжает придерживать за плечи, потому что, честно, я бы упала без опоры. Я не могу сидеть. Я не хочу сидеть. Я хочу снова вернуться в туманное забытье. Спецназовец к кому-то обращается, и я со скрипом поворачиваю голову. Вижу Хэнка, лежащего на полу, и склонившегося над ним бойца. Ещё одного. В такой же балаклаве. Ненавижу балаклавы.

— Что с парнем? Жив?

Второй спецназовец долго молчит — щупает запястье Хэнка, затем прижимает пальца к сонной артерии на шее. Шевелю губами в попытке сказать, что мой лучший друг умер. Но не могу.

Мужчина склоняется к мертвенно бледному лицу Хэнка и через секунду резко поднимает голову.

— Жив. Дышит ещё. — Зажав кнопку нательной рации, он отчитывается кому-то. — Медиков на крышу. Тут двое студентов. Одного ранили в грудь, нужны носилки. Быстрее, у парня мало времени.

Происходит какая-то суета. Мой спецназовец с серыми глазами подхватывает меня на руки, будто я ничего не вешу, и куда-то несёт. Голова безвольно болтается на его предплечье, и я пытаюсь повернуться, чтобы посмотреть на Хэнка. Вижу только его ноги.

Стойте... Что сказал тот, второй спецназовец?

Жив. Дышит ещё.

Вспышка света на краткий миг озаряет сознание, но быстро меркнет, не успев укрепиться в подсознании. Я отключаюсь.