Мы сделали это. Перезагрузка

Рита Грошева
23 марта 2024 года

Влажная простыня липнет к голой спине, такой же мокрой, как и всё тело — в комнате стоит отвратительная духота, от которой поступает тошнота сразу же после пробуждения. Как только я открываю глаза, нос тут же улавливает сладковатый тошнотворный запах. Не могу даже описать толком... Будто гниющее мясо залили мёдом и оставили возле раскалённой печки.

Нахмурившись, я сажусь и осматриваюсь, потирая глаза, в поисках источника запаха. Первые рассветные часы льются в комнату через незашторенное и плотно закрытое окно, окрашивая стены и мои голые ноги розоватым цветом.

Сладкая вонь усиливается, но я не могу понять, откуда она исходит. Всю вчерашнюю еду из доставки мы доели, а грязные контейнеры я сложила в мешки, завязала и оставила в коридоре. На кошачью мочу тоже не похоже.

Бросив взгляд на спящего поперёк кровати Сеню, я осторожно к нему наклоняюсь и втягиваю носом жаркий воздух. Да, от него воняет перегаром, но это всё ещё не тот запах.

Натянув футболку и шорты, я подхожу к окну и распахиваю его настежь. Свежий чуть солоноватый воздух хлещет по щекам, и мои кудри на химической завивке мечутся по плечам. Прикрыв веки, я опираюсь ладонями на подоконник и, подавшись вперёд, дышу глубоко и размеренно полной грудью. Окна Сениной квартиры выглядывают на юго-западную сторону, а сам дом находится на возвышенности, поэтому прямо сейчас я вижу чуть сероватое небо, нависшее над морем, и нежно розовые отблески восходящего солнца. В порту на волнах качаются небольшие рыбацкие лодочки.

— Блять, закрой окно, — недовольно хрипит парень, ворочаясь на кровати. — Холодно же.

А ведь вовсе и не холодно. Наоборот, стало хорошо, когда духоту в квартире разбавил морской бриз. Семён лежит на кровати абсолютно голый, скинув простыню на пол, но даже без одежды не так уж и холодно. Зима отступила, весна уже в Вяте.

— Ты чувствуешь странный запах? — спрашиваю я, игнорируя ворчание. — Будто чем-то воняет.

Сеня кряхтит, переворачиваясь на спину и, широко зевая, чешет яйца. У меня от этого зрелища ком к горлу подступает, и я отворачиваюсь. По утрам во мне не вспыхивает никакого возбуждения по отношению к нему — утром я, наоборот, задаюсь вопросом, что сподвигло меня прийти сюда вчера вечером.

Подруги предупреждали меня, но покажите хоть одного человека, который всерьёз слушает советы и нравоучения близких, когда вспыхивает влечение. Семён оказался самым настоящим алкоголиком. Обычно мужики в сорока годам жить без бухла не могут, а Сеня чуть младше меня и уже пропащий.

— Ну, может мои ноги воняют, — спустя несколько секунд размышлений лениво отвечает Сеня. — Я хуй знает. Чё пристала? Я ничего не чувствую.

Он и вонь от себя, своего перегарища тоже не чувствует. Это не показатель.

Слышу, как скрипит матрас, и бросаю взгляд через плечо. Парень садится и придвигается к краю, глядя на меня всё ещё пьяными глазами. Мой взгляд опускается ниже, и я вижу его наливающийся кровью член. Только не это.

— Иди сюда.

— Я не хочу, — хмуро отзываюсь я. — Мне домой надо.

Оставив окно открытым на проветривание, собираю свои вещи, которые вечером положила на стул, но ночью их скинула тупая кошка Сени. Британская лопоухая сука Миля ненавидит меня с первого дня, хотя у неё чистый горшок и каждый день свежий корм только благодаря мне. Иначе пришлось бы хвостатой дряни лакать джин тоник на пару со своим хозяином.

Глубокие полосы на предплечье напоминают, как Миля вчера полоснула меня по руке когтями, когда я зашла в ванную и потревожила её сон на стиральной машинке. Сеня сказал, что она просто играется. А мне вот так не кажется. В следующий раз она вцепится мне в горло или в глаза. Тогда точно будет не до веселья.

Натягиваю джинсы, стараясь не смотреть на парня. Вряд ли смогу скрыть отвращение во взгляде и сдержать кривую мину. Воспалённые царапины неприятно натягиваются, когда я двигаюсь — делаю себе мысленную пометку «обработать раны, когда вернусь домой».

— Да ладно тебе, Рит, — тянет Сеня, проводя ладонью по взъерошенным волосам. Лицо красное, опухшее, глаза с лопнувшими капиллярами и заплывшими веками. — Ещё семи нет. Зачем тебе домой? Останься.

Его хриплый голос звучит тягуче, приглушённо, как сквозь вату или толщу воды. Не слышу в нём искреннего желания, чтобы я осталась — просто вялая попытка удержать, чтобы не оставаться одному в квартире. Ну, и желанием воспользоваться моим телом.

Я молчу. Не хочу с ним разговаривать. Все диалоги у нас плюс-минус одинаковые, а я и так не выспалась, чтобы ещё и отвязываться от него, как от навязчивого насекомого.

Когда я подхожу к компьютерному столу, странный запах усиливается. Настойчиво осматриваю загаженную мусором поверхность и нахожу свёрток из фольги, что не видела раньше. Беру его в руку, и пальцы тут же проваливаются в мягкое нечто под обёрткой. Вонь становится просто невыносимой. Я поворачиваюсь к Сене и ледяным тоном спрашиваю:

— Что это?

Парень, успевший отключиться, уйти в своё пьяное подсознание, медленно моргает и поднимает на меня взгляд. Несколько секунд у него уходит на то, чтобы сообразить, что он видит. Тут в глазах вспыхивает осознание, и он хихикает.

— А, это люля-кебаб. Я на днях заказывал, но не доел.

Сука. Меня тошнит. Я брезгливо кладу сверток обратно на стол, вытираю абсолютно сухие пальцы первой попавшейся салфеткой и, взяв свою сумку со стула, иду в коридор. Я в жизни больше не съем люля-кебаб.

Сеня так беспечно говорит об этом, словно в оставленной на несколько дней еде нет никаких проблем. Будто нормальные люди так делают. Он самая настоящая свинья.

Перед тем, как надеть кроссовки, я принюхиваюсь, чтобы убедиться, что кошка не нассала в них. К счастью, от них пахнет только дезодорантом. Завязываю шнурки с единственной мыслью в голове: «Рита, ты идиотка. Ты просто идиотка». Я не стала даже умываться и чистить зубы. Лучше дотерпеть до дома.

Сеня выползает из комнаты даже не одевшись. Опавший член уныло болтается под небритым лобком. Тошнота снова подкатывает к горлу. Это утро будто решило добить меня окончательно.

Наклоняюсь за вторым кроссовком, и парень пользуется моментом, чтобы пристроиться сзади и игриво толкнуться в меня бёдрами. Мои щёки моментально вспыхивают, а к голове поднимается волна злости. Я отшатываюсь к стене и оборачиваюсь.

— Охренел?

— Чё сразу охренел?

Кривая ухмылка на его лице раздражает. Он не видит — или принципиально игнорирует — моё настроение. В каждом моём жесте и слове видно, как сильно я хочу уйти. Несмотря на то, что сама вчера пришла. Добровольно. Но с этим мне ещё предстоит разобраться, за пределами этой квартиры.

Сеня тянется пальцами к моему лицу, но я шарахаюсь в сторону. Он точно не коснётся моё кожи после того, как этой рукой чесал свои яйца.

— Ну давай потрахаемся, а, — с какой-то невнятной мольбой в голосе просит он и пытается состроить страдающее выражение на лице. — Потом иди домой.

Удивлённый смешок вырывается невольно. Вскинув брови, я бросаю на него недоумённый взгляд.

— Ты меня к себе только ради секса зовёшь?

— Не-ет, — сведя брови к переносице, тянет Сеня. — Конечно нет. Не только ради секса. Ради минета тоже.

Он ржёт, будто сказал что-то смешное, а у меня от обиды наворачиваются слёзы на глазах. Отворачиваюсь, чтобы парень не видел моей подавленности — он всё равно этого не оценит и не станет утешать и успокаивать.

— Какая ты нервная, — недовольно произносит Сеня, и эта первая его искренняя эмоция за это утро. — Всегда причём.

Нервная.

Это слово застревает в сердце, как заноза. А я не нервная, не нервная. Я просто живу в долбаном дне сурка, каждый раз одно и то же. Вечером во мне просыпается тяга к этому парню — я игнорирую все доводы разума и здравого рассудка и бегу к нему, теряя тапки, — а на следующее утро, когда магия ночи растворяется, передо мной предстаёт отвратительная картина — бухой Сеня, пол, усеянный бутылками пива, невыносимая вонь и отношение ко мне, как к девочке по вызову. А ведь я такой, по сути, и являюсь — мы же не в отношениях. Так что я не нервная, я заебалась. От себя в первую очередь.

— Я не нервная, — говорю тихо, не глядя на него. — Я просто хочу домой.

Семён хмыкает, но уже без прежнего равнодушия. Его плечи опускаются, взгляд скользит по полу — словно он только сейчас замечает несколько мусорных пакетов, которые я вчера собрала. В них всех бутылки и упаковки из-под готовой еды из ресторанов. На долю секунды мне кажется, что сейчас что-то изменится — появится раскаяние и сожаление за своё свинское поведение.

Но вместо этого он бормочет:

— Ну и вали.

Голос сухой, как наждачка, без эмоций. Будто я не красивая девушка, а надоевшая вещь, которую не знаешь, куда деть.

Я завязываю петлю на шнурке, проверяю сумку, убеждаюсь, что ничего не забыла. Пальцы дрожат — да меня в целом трясёт, — но я заставляю себя двигаться спокойно, чтобы Сеня не видел, как меня колбасит.

— Рит, — окликает он меня, когда я уже открываю входную дверь.

Я оборачиваюсь, вопросительно вскинув брови. Он стоял в коридоре — голый, взлохмаченный, с синяками под глазами и заплывшими веками. Такой жалкий.

— Что?

— Ты придёшь вечером?

Вопрос виснет в воздухе, потому что я не знаю, что ответить. Надо бы резко обрубить, ответить «нет», но у меня снова не поворачивается язык. Потому что ответ «да». Потому что завтра или через неделю я снова прибегу к нему, как только он позовёт, как только я снова почувствую себя брошенной и ненужной. Когда мне снова потребуется ощутить, что меня хотят. Что меня хоть кто-то хочет.

— Не знаю, — выдавливаю я и выхожу, не дожидаясь ответа.

Хлопнув дверью, я быстро спускаюсь по ступеням вниз, хочу как можно скорее оказаться на улице.

Даже от моей одежды несёт вонью его квартиры. От меня пахнет Сеней, и это не приятный запаха — кажется, будто я тоже вместе с ним бухала.

На улице вовсю разгорается день. Солнце выглядывает из-за облаков уже сильнее, и тёплый ветер треплет спутанные кудри. Я иду знакомой дорогой домой, не глядя по сторонам.

Когда я перестану так унижаться и возвращаться к нему? Перестану ли вообще?

***

Комната наполняется смесью свежих, чистых запахов, когда я возвращаюсь из ванной. Гель для душа, дезодорант, духи, термозащита для волос, зубная паста, кондиционер для белья и мятный порошок для стирки — у нормального человека началась бы аллергия от такого количества ароматов одновременно, но я кайфую. Наконец пропадает эта сладкая вонь люля-кебаба. Грёбаный люля-кебаб.

Вместе с чистотой ко мне возвращается и хорошее настроение. Завернувшись потуже в банное полотенце, я включаю энергичный трек и, плюхнувшись на пуфик перед туалетным столиком, принимаюсь наносить увлажняющий крем на очищенное лицо. Мягкие движения по коже, бодрая музыка и дневной свет, льющийся сквозь приоткрытое окно, наполняют меня жизнью. Ненавижу ночевать в квартире Сени, сразу ловлю апатию и первые симптомы депрессии.

Когда я впервые пришла к нему в гости, всё было в разы хуже, чем сегодня. Без шуток, весь пол его двухкомнатной квартиры, доставшейся по наследству от родителей отца, был завален бутылками и банками пива. Разуваться не было смысла: подошва липла к полу, а глаза слезились от едкого запаха кошачьей мочи — наполнитель в лотке не менялся неделями, потому что Сеня тратил все деньги на алкоголь. Парень ходил по квартире в уличной обуви, вызывая в моей душе молчаливый ужас

Кухня была скорее декором в этой квартире: у стены стояли два холодильника, ни один из которых не был подключён к розетке. Единственную тумбу и раковину завалили грязной посудой и пакетами из-под влажного корма для кошек. Сами пакеты давно высохли, а коричневые пятна из-под соуса растеклись по столу и полу. По назначению ни кухня, ни загаженная на ней плита не использовались.

Но комната и кухня были только прелюдией — настоящий ад ждал меня в ванной. Почерневший унитаз, сколотая местами голая плитка и обоссанная ванна. Я сперва подумала, что мне показалось — ведь такого ну просто быть не может. Но Сеня действительно ссал в ванную и даже не смывал мочу водой. Про то, куда он ходит по-большому, я даже не стала спрашивать.

И после всего того ужаса я осталась. Почему? Наверное, потому что во мне самоуважения ещё меньше, чем чистоты в Сениной квартире. Бежать мне надо было — волосы назад и теряя тапки. А я не просто осталась: убралась, вынесла весь мусор, вымыла все поверхности хлоркой, нарядившись в защитный костюм, который попросила у ничего не подозревающей Лолы. В благодарность Сеня попытался трахнуть меня сзади, когда я стояла на коленях и отмывала липкий след от майонеза, намертво застывший на линолеуме. Большего унижения и придумать нельзя было.

Унижаться я продолжаю по сей день и сходить с ума. Потому что никто в здравом уме не согласится на такую жизнь. И на то, чтобы состоять в недоотношениях с парнем, который к двадцати годам спился окончательно. Хорошо, что подруги не знают всей правды, иначе насильно отправили бы в дурку.

Сеня выпивает в день минимум восемь банок пива. Утром, проснувшись, он мочит горло остатками с вечера, а на обед уходит в магазин, чтобы вернуться на работу опохмелившимся. И так каждый день. Все мои попытки помочь ему излечиться от алкоголизма с треском провалились, потому что силы у невысокой девушки с тонкими руками несоразмерны с парнем под два метра. Хотя, тот же Хенкин, что ниже Сени ростом, легко отправил бы его в нокаут. Семён тощий, как глиста.

Медленно отжимая волосы полотенцем, я смотрю на своё отражение в зеркале. Красивая блондинка с шикарными густыми волосами, большими серыми глазами и фигурой модели связалась с алкоголиком, который её не уважает. Стыд и срам.

Чехова, кстати, поступила точно также. Хотя у Кисы есть всё же какие-то плюсы. Например, Олю он любит. Но вместе им быть точно нельзя. Мои подруги достойны только лучшего.

Сквозь льющуюся из колонок музыку слышу, как хлопает входная дверь.

— Ма! — кричу я, вытаскивая из ящика фен. — Привет!

Раздаётся громкое шуршание и падение сумки на пол, и мамино улыбающееся лицо появляется в проёме комнаты.

— Ты дома, детка? — Выпрямившись, она сдувает упавшую на лоб прядь и расстёгивает молнию на спортивном костюме. — Я ждала тебя не раньше обеда.

— Подумала, что в последнее время мы мало видимся, — отвечаю я, пожимая плечами, и растягиваю шнур от фена.

— Ну, конечно, — закатывает глаза мама, проходя в комнату. Остановившись возле столика, она опирается на него бедром и принимается брать флаконы с духами, чтобы понюхать каждый. — Это не потому, что ты поссорилась с парнем?

Недовольно поджав губы, я решаю не отвечать, что Сеня, как он сам говорит, мне не парень, и включаю на максимум горячий воздух, чтобы высушить волосы. Мама не думает уходить — стянув красную кофту, она бросает её на мою кровать и распускает хвост. Её длинные светлые волосы рассыпаются по спине, и она с блаженным видом потягивается, демонстрируя подтянутую спортивную фигуру во всей красе.

Мама моя — тот самый пример сорокалетней женщины, которая вырастила, воспитала и выучила ребёнка и начала жить свою полноценную жизнь. Этим утром она вернулась с занятий по йоге — ходит каждые среду и субботу, — а вчера ходила на свидание с импозантным мужичком, владельцем автосалона.

— Кстати, — начинаю я, выключая фен, — как прошло вчерашнее свидание?

Загадочно улыбнувшись и поиграв бровями, мама отталкивается от столика, становится за мной и, глядя в зеркало, принимается расчёсывать мои волосы.

— Замечательно. Знаешь, детка, теперь я считаю твоего отца самым некрасивым и невоспитанным мужчиной в мире. Хорошо, что ты в меня пошла — гляди, какая красотка.

Она наклоняется вперёд и ласково обхватывает мой щёки пальцами. Меня окутывает знакомый аромат Диора. Мама надушилась после тренировки и теперь благоухает на сто метров от себя во все стороны.

— Мам, ты такая скромная, — бубню я, закатив глаза, и тут же смеюсь, потому что она принимается сжимать мои щёки и изображать рыбью речь. — Ну прекрати!

Отстранившись, мама гладит меня по волосам.

— Детка, не хочешь ли ты позавтракать круассанами из пекарни?

— Из Кудиновской? — нахмурившись, спрашиваю я и поворачиваюсь к ней лицом. — Мне, что ли, предлагаешь за ними идти?

— Не предлагаю! — машет руками мама, отступая на несколько шагов. — Только спрашиваю. Так что?

Простонав на выдохе, я тянусь за маминой брошенной кофтой и кидаю в родительницу. Мама заливисто, как девчонка, смеётся и выбегает из комнаты, крикнув напоследок, что я самая лучшая дочь на свете.

***

Поправив полы элегантного бежевого тренча, я проверяю, что не поставила зацепку на колготки, выходя из пекарни. Тёплый на ощупь пакет приятно оттягивает руку — я решила помимо круассанов взять кусочек бисквитного торта с малиной и несколько эклеров с разными вкусами. Мне был жизненно необходим сахар. Солнце приятно греет щёки, и я улыбаюсь, подставляя лицо. Ещё немного, и наступит лето, моё любимое время года.

Суббота оживилась с самого утра. В пекарне Кудиновых уже толпится народ, по улицам спешат и неспешно прогуливаются люди, машины выстраиваются на парковке вблизи торговой улицы. Я взяла облепиховый чай на вынос и двинулась вниз по пешеходной дорожке.

Давно у меня не было такого утра — вкусный чай в стаканчике, песни Тейлор Свифт в наушнике, прекрасная погода и возможность никуда не спешить. Все дела подождут. Когда я так гуляю, то сразу забываю обо всём плохом, что было и есть. Даже мысли о Семёне меня больше не расстраивали.

Когда дохожу до улицы перед кампусом ВЧУ, я медленно сворачиваю к торговому центру, за которым и высится моя многоэтажка. По левую сторону тянется спортивная разметка для бегунов.

Температура воздуха постепенно повышается, и я расстегиваю пуговицы на тренче. Под верхней одеждой на мне приталенное платье-лапша из розового кашемира, а на ногах замшевые оксфорды. Я чувствую на себе взгляды молодых людей, которые бросают мне улыбки. На мне нет даже макияжа — лицо чистое, покрытое кремом-SPF, — на голове гулька, а на меня всё равно обращают внимание. Значит, я хороша собой и без дополнительных стараний.

Тогда почему...

Во-первых, я не нравлюсь парню, которого люблю. Во-вторых, выбрала для отношений парня, которому интересна только как развлечение? Пазл в голове никак не сходится.

И, судя по опыту, у большинства из нас — девушек — одна и та же проблема. Мы позволяем парням относиться к нам так, будто в нас совсем нет самоуважения. Будто наша ценность в том, чтобы подстраиваться, терпеть, ждать, оправдывать и оправдываться. Будто мы обязаны быть "удобными", чтобы нас начали уважать.

Вспоминаю, как незнакомый парень в очереди за кофе улыбнулся мне, когда я случайно задела его локтём, доставая кошелёк. Как молодой сосед, недавно переехавший в наш дом, смущается каждый раз, как мы сталкиваемся в лифте. Как меня осыпали комплиментами в комментариях, когда я выложила селфи с работы.

Мысли возвращаются к Мелу — я любила его, а он бросил меня по СМС. И я до сих пор храню призрак первой любви глубоко в сердце. Сеня постоянно втаптывает меня в грязь. Но стоит ему написать, как я тут же соглашаюсь на любое предложение. Почему? Потому что его редкие знаки внимания кажутся наградой. Потому что я привыкла считать, что заслуживаю лишь то, что мне дают. Оля защищает Кислова и оправдывает его, даже когда он того не заслуживает. Анж связалась с человеком, который не собирался уходить из семьи, чтобы быть только с ней.

Так только ли в мужиках проблема? Может, мы просто дуры?

Легко обвинять убогих парней в том, что они нас не понимают, не чувствуют, не относятся к нам так, как мы того хотим. Гораздо сложнее среди всех мудаков осознанно выбирать хороших. Потому что с хорошими и самой нужно быть хорошей — не в смысле «удобной», а в смысле достойной.

Как же я хочу влюбиться! По-настоящему! Впустить в себя светлое чувство, не запачканное никакой грязью. Чтобы забыть про Егора, которому никто, кроме Анжелы, не нужен, чтобы уйти, разорвать связь с Сеней, потому что его пороки, его зависимость и сволочность характера потопят меня на самое дно вслед за собой.

Пусть судьба будет ко мне благосклонна. Пусть, будет неожиданна. Да, любовь находят там, где не ищут, и тогда, когда не ждут, но всё же... Пусть будет какой-то знак, чтобы я поняла, что это он самый. Что он тот самый хороший мальчик, с которым я смогу быть хорошей девочкой.

Резкий толчок в спину едва не сбивает меня с ног, и я роняю стаканчик. Он почти пустой, но крышка отлетает в сторону, и остатки чая разливаются по дорожке. Я возмущённо вскидываю голову — бегун в спортивной форме и больших наушниках даже не притормаживает, чтобы извиниться. Как бежал, так и бежит дальше. Даже не по беговой, а по пешеходной дорожке. Вот же скотина! Демонстрирую его спине средний палец, но парень даже не оборачивается и, чётко отбивая кроссовками ритм, беззаботно движется дальше. Девушке с коляской, идущей на встречу, приходится быстро съехать к краю, потому что бегун даже не меняет траекторию. Молодая мама повторяет мой жест вслед парню, а затем, раздражённо фыркнув, выравнивает коляску на дороге.

Я присаживаюсь, чтобы поднять стаканчик и крышку и выкинуть их в ближайшей мусорке. Спина бегуна уже далеко впереди, и я надеюсь, что его маршрут следует только вперёд и нахрен, и в обратную сторону, мне навстречу, он не побежит.

— Рита? — Удивлённый голос за спиной заставляет меня невольно вздрогнуть и обернуться. Пакет с выпечкой громко шуршит в руке. — Всё хорошо?

Это Валя Святов, бывший парень Оли. Он останавливается в нескольких шагах от меня, переводя дыхание. На нём серый спортивный костюм, молния на груди расстёгнута, демонстрируя майку без рукавов с ярко выраженными мышцами груди. Его тёмные волосы собраны в низкий короткий хвост, щёки раскраснелись от бега.

— О, — также удивлённо отвечаю я, не ожидая этим утром встретиться именно с ним. — Привет. Да, всё нормально, — повернувшись боком, взмахиваю рукой в сторону, куда скрылся невоспитанный бегун. — Чуть не сбил, придурок.

Святов кивает, восстанавливая дыхание, и я замечаю за его спиной запоздало притормозившего парня. Незнакомого мне парня. Заметив мой внимательный взгляд, Валя оборачивается и говорит: кивает,

— Знакомься, это мой младший брат. Валера. Валер, это Рита.

Я удивлённо моргаю, переводя взгляд с одного парня на другого. Брат Святова тяжело дышит, словно утренняя пробежка была не его инициативой, и теперь он жалеет, что поддался на уговоры. Валера вскидывает ладонь, чтобы приветственно махнуть мне, а затем сгибается пополам и стонет нечто похожее на проклятья в адрес Вали.

— Не знала, — медленно произношу я, наблюдая за тем, как младший Святов пытается удержать в себе лёгкие, — что у тебя есть брат.

— Он учится в Питере, — поясняет Валя. — И мы только по матери родные, у него даже фамилия другая.

— Я прошу прощения, — хрипло произносит Валера, со вздохом выпрямляясь. — Но почему всё, что ты говоришь, звучит так, будто ты разочарован тем, что я твой брат?

— Конечно разочарован, — фыркает Валя, пряча ухмылку, и пятернёй ведёт по пробору, убирая со лба налипшие пряди волос. — Ты и вполовину не такой красавчик, как я.

Валера в ответ бьёт его под дых, и между ними завязывается забавная братская потасовка.

А я со словами Святова не согласна — у их матери явно хорошие гены, потому что оба сына уродились офигенными красавчиками, чьи черты лица сразу привлекают внимание.

Оттолкнув старшего брата, Валера встряхивает спутанными волосами и, улыбнувшись, протягивает мне раскрытую ладонь.

— Лучше представлюсь сам. Я Валера, представитель первой сотни золотого фонда населения Земли. Приятно познакомиться.

От его слов меня пробирает на смех. Такая обезоруживающая самоуверенность, и при том совершенно не раздражающая.

— Рита, — отвечаю я, вкладывая свою ладонь в его. — Что за золотой фонд?

— Самых красивых людей на планете. — Валера удивлённо округляет глаза. — Не знаешь? Да ты же сама в нём состоишь!

Мои щёки тут же заливаются румянцем от комплимента, брошенного прямо в лоб. Брат Святова точно не из числа робких, особенно в общении с девушками. Не знаю, хочет он меня впечатлить или просто говорит то, что думать, но его слова заставляют меня внутренне млеть от удовольствия. Ну, а какой девушке не было бы приятно, когда красивый парень говорит ей, что она тоже красивая?

Они с Валей в самом деле очень похожи. Оба высокие — хотя Валера чуть уступает брату в росте, — спортивно-подкаченные, с тёмными волосами, которые чуть вьются от влажности. Только у Вали глаза серого цвета, а у его младшего брата карие.

Вдруг я понимаю, что мы затянули с рукопожатием. От этого я краснею ещё сильнее, но руку, почему-то не убираю, а Валера, словно прочитав мои мысли, широко улыбается.

И тут я впадаю в странный ступор. Его улыбка такая... естественная и открытая. Обезоруживающая. Не пьяная и чуть дебильная, как у Сени. Не тоскливая и мрачная, как у Мела. Валера смотрит с откровенным интересом, словно одного взгляда на меня достаточно, чтобы зацепиться. В груди расплывается знакомое тепло, которое я не ощущала уже очень давно.

Сглотнув, я отвожу взгляд, аккуратно убираю свою ладонь и, усмехнувшись, смотрю на Валю.

— Нет, Святов, из вас двоих больше красоты досталось твоему младшему брату.

Валера делает кулаком победный жест «йес», а Валя демонстративно закатывает глаза.

— Слыхал, чмошник? Я красавчик.

— Ну, — тяжело вздыхает Валя, ведя пятернёй по волосам, — Оля говорила, что у тебя, Рита, плохое зрение. Так что я не обижаюсь.

— Оля? — удивлённо вскидывает брови Валя и поворачивается ко мне. — Так ты подруга его бывшей?

— Одна из лучших её подруг, — подняв указательный палец, уточняю я.

Валера с хлопком припечатывает ладно к груди.

— Чёрт, надеюсь, ты не в обиде за то, что я пару раз наслал на твою подружку порчу на понос.

Засмеявшись, я скрещиваю руки на груди, прижав пакет с выпечкой к животу.

— Мстишь за брата?

— Конечно! — восклицает парень и закидывает руку на плечо Вали, который тут же пытается его от себя отпихнуть. — Как можно бросить такого хорошего мальчика? — Валера резким захватом зажимает шею брата в локте и костяшками пальцев чешет ему затылок.

— Да харе уже, — сдавленно смеётся Валя и бьёт Валеру под дых, отталкивая.

— Будь осторожнее с порчами, — ехидно улыбаюсь я, глядя на потешающегося над братом Валеру. — Одна наша подруга шарит в эзотерике, может не только на понос навести, но и... — Я крючком заворачиваю указательный палец вниз, и парень, театрально испугавшись, прижимает ладони к паху.

— Рита, да я же пошутил! — Принимается он тараторить, ещё шире улыбаясь. — Никаких порч! Да и ваша Оля самое чудесное чудо на земле! Правильно сделала, что бросила моего братца, он такой зануда!

Валя на это только закатывает глаза и жестом предлагает нам идти дальше, болтая по дороге. Я каким-то образом оказываюсь между ими двумя, что в целом меня устраивает: не хотелось бы столкнуться с ещё каким бегуном.

— Рита, — опять зовёт меня по имени Валера, причём так, будто ему нравится произносить его вслух, — а ты тоже с ними в ВЧУ учишься?

— Нет, — улыбнувшись, качаю я головой. — Я ещё в школе отучилась на бровиста и после одиннадцатого класса пошла работать. Сейчас ещё хожу на курсы визажиста и иногда помогаю делать клиенткам причёски.

— Мнение мастера. — Валера чиркает большим пальцем по своим густым тёмным бровям. — Они хороши?

Я делаю вид, что присматриваюсь, щурясь.

— Хороши, но я бы пару волосков пинцетом убрала.

— Ну нет, — отмахивается парень. — Я боюсь боли.

— Правда, что ли?

— Вообще-то, — встревает в диалог Валя, — он хоккеист.

— М-м, — хмыкаю я, спрятав улыбку за поджатыми губами. — И врушка, к тому же. Боли он боится, ну-ну.

— Да правда! — Валера деланно ёжится. — Я ж потому в хоккей и играл, а не в футбол, потому что там есть шлем и наколенники.

— Играл? — вопросительно вскидываю я брови. — В прошедшем времени?

— Эм... — Парень уводит взгляд в сторону. — Да. Я бросил. Недавно.

— Дурак, — коротко резюмирует Валя и сворачивает к пешеходному переходу. А мне нужно пройти ещё одну улицу.

— Кажется, за этим есть какая-то история, — говорю я, остановившись на краю дороги.

— Думаю, я мог бы тебе рассказать, — тормозит рядом Валера. — Как-нибудь. Например, за чашкой кофе в кафе?

Он смотрит на меня прямо, ожидая ответа. И это был не дежурный, вежливый вопрос. Валера что, приглашает меня на свидание? После пятиминутного знакомства?

— Эм... — Я растерянно переминаюсь с ноги на ногу. — Ну да, можно.

— Отлично, — широко улыбается парень и щёлкает пальцами. — Тогда я тебе напишу.

— Ты же не взял мой номер, — напоминаю ему я.

— А я ему дам, — отвечает за брата Валя и тянет его за рукав. Светофор для пешеходов загорелся зелёным. — Идём, нас дома уже ждут. Пока, Рит.

— Пока, красавица Рита! — кричит Валера, утаскиваемый прочь старшим братом, и машет мне рукой. Засмеявшись, я машу ему в ответ.

Когда они оказываются на той стороне дороги, а светофор загорается красным, я иду дальше.

По шкале от одного до десяти — насколько я дрянь? Сплю с одним парнем, убираю в его квартире и пытаюсь добиться от него официального признания наших отношений, а затем соглашаюсь на свидание с Валерой, которого совсем не знаю. Я что, совсем легкомысленная? Или в край отчаявшаяся?..

***

— Мам, ну куда нам столько продуктов? — в который раз спрашиваю я, пока мы катим две тележки с пакетами до машины на парковке. — Даже праздников никаких в ближайшее время нет.

— И что? — Мама беззаботно откидывает волосы на спину и продолжает толкать свою тележку, качая бёдрами при ходьбе. — Мне дали премию, разве я не могу побаловать себя и свою любимую детку вкусняшками?

Мимо нас проходят двое мужчин, направляясь ко входу в супермаркет, и мне даже не нужно оборачиваться, чтобы знать, что они провожают мою шикарную маму долгими восхищёнными взглядами. А ещё наверняка думают, кого она им напоминает.

Но моя мама не всегда была такой роскошной и потрясающей, как сейчас. Когда я вспоминаю свои детские и подростковые годы, мамин образ там размытый, приглушённый. Тусклая, незнакомая женщина. А ведь природа одарила её яркой, впечатляющей внешностью, цепляющей взгляд и запоминающейся с первой встречи. Тонкие черты лица, живые голубые глаза, роскошный золотистый блонд, который у профессиональных колористов стоит уйма денег. Мама — вылитая Риз Уизерспун, голливудская актриса, которую я полюбила ещё в детстве, пересмотрев «Блондинку в законе» раз пятьсот.

А ещё был мой отец — точнее, он и сейчас есть, но далеко от нас, — вредный мужик на двадцать лет старше мамы. Она в него влюбилась, будучи в моём возрасте, а он презирал блондинок, считая их глупыми. И мама перекрасилась в тёмный, чтобы понравиться ему. Мне она в этом призналась, когда я стала достаточно старше, чтобы понять такие вещи. Она была юной, глупой и влюблённой и не хотела, чтобы я повторила её ошибки.

Брак родителей развалился, когда мне было пять. Причина была простой — как у многих — и оттого более болезненной: отец ушёл к другой — к той самой «умной брюнетке», какой, по его мнению, никогда не была мама. Для неё же это стало ударом, от которого она отправлялась слишком долго.

Те годы я помню, как череду серых дней. Мама перестала краситься, носила бесформенные джинсы и свитера, совсем не выходила в свет — только в магазин, потому что даже работала она из дома. Будь тогда актуальны доставки продуктов, мама совсем бы не выходила на улицу. Всё своё время она посвятила мне — готовка, стирка, проверка уроков, — а в её потухших глазах застыла вселенская тоска. Мама не знакомилась с мужчинами, забила на свидания, окончательно поставила на себе, как на женщине, крест.

Но время шло. Я выросла, закончила школу, начала работать и жить свою жизнь. И тогда, как по волшебству, мама начала «просыпаться». Сначала незаметно: купила новую помаду, затем — пару новых блузок. Потом вдруг заявила, что хочет вернуть свой родной цвет волос.

Через полгода маму как подменили. Блонд, который она столько лет прятала, вытащил наружу всё то, кем она была — её глаза засияли, улыбка из дежурной превратилась в изящный изгиб накрашенных красным губ. Она словно помолодела лет на пятнадцать. Появились пробежки по утрам, занятия йогой, кружки по рисованию и арт-терапии, гардероб моднее моего. Свидания, комплименты и ухажёры — мама больше не тосковала и не скучала по мужчине, что подарил ей ребёнка, а затем полностью сломал.

Я не могла — да и до сих пор не могу — насмотреться на эту потрясающую женщину, вслед которой оборачиваются и мужчины, и женщины. Теперь она — главный редактор в местном новостном портале и работает исключительно в офисе.

— Кстати, детка, — мама вынимает из сумки ключи от красного Опеля, припаркованная в третьем ряду, — как у тебя дела с тем мальчиком?

— С каким? — удивлённо вскидываю я брови, с трудом вытаскивая из тележки пакет.

— С тем, у кого ты постоянно ночуешь.

Мама хитро поигрывает бровями и громко хмыкает, подталкивая свою тележку ближе к багажнику. Отодвинув в сторону знак аварийной остановки, она помогает мне уложить пакет.

— А, с Сеней?.. — Я хмыкаю, не зная, что ей ответить.

— Значит Сеня, — кивает мама и бросает на меня взгляд. Заметив моё чуть растерянное выражение лица, она перестаёт улыбаться и выпрямляется, уперев руки в бока. — Так, а что такое? Не вижу влюблённой улыбки и сияющих глаз.

— Да какой там... — Я только отмахиваюсь. — Всё... сложно, в общем.

— Рита? — Мы с мамой одновременно вздрагиваем и оборачиваемся. К нам, через всю парковку, шагает отец Оли, Артур Борисович. — Здравствуй, подружка.

Моё лицо тут же трещит от радостной улыбки. Артур — тот самый мужчина, при виде которого всегда хочется улыбаться и танцевать. Лучший мужик во всём мир, честное слово.

— Здрасьте, Артур, — я оставляю тележку у машины и припрыжку бегу к отцу Оли, чтобы обнять.

Он хватает меня одной рукой и приподнимает, крепко сжав. Хихикнув, я нашариваю ногами землю, чтобы вернуть себе опору. Обернувшись на маму, оставшуюся стоять возле открытого багажника, я тяну Артура к ней за руку.

— Артур, ты помнишь мою маму? Татьяна Олеговна. — Мы подходим к маме. — Мам, это отец Оли, Артур Борисович.

Окинув Артура внимательным оценивающим взглядом, мама аккуратно поправляет волосы и протягивает ладонь.

— Кажется, мы виделись на собраниях в школе, — говорит она и кидает мужчине одну из своих сексуальных обворожительных улыбок.

Артур удивлённо вскидывает брови, но пожимает руку в ответ. Кажется, я впервые вижу, чтобы Чехов растерялся при женщине.

— Да... — Он задумчиво трёт затылок и едва заметно улыбается. — Только тогда, кажется, у вас были тёмные волосы.

— Так точно, — кивает мама и, пожав плечом, заводит руки за спину. — Но тогда я выглядела не очень... запоминающейся. Но вас я запомнила — до сих пор работаете хоккейным тренером у детей?

— Да, что-то не меняется, — уже шире улыбается Артур.

Поджав губы, я перевожу взгляд с мамы на отца Оли и мысленно присвистываю. Мама с ним флиртует, а Артур, как будто... реагирует на её флирт?

Не успеваю я разогнать эту мысль, как мужчина замечает наши тележки и, спохватившись, предлагает:

— Давайте я помогу вам?

— Да не надо... — машу я рукой, но мама бьёт меня ладонью по запястью и строит страшное лицо.

— Да, спасибо большое, Артур, мы сегодня переборщили с покупками.

Мама подталкивает к нему тележку, и пока Артур выгружает пакеты в багажник, я дёргаю родительницу за рукав и склоняю голову к плечу. В ответ она жестом велит не встревать.

Нет, я была бы совсем не против, начни мама встречаться с Артуром, но у него, вроде как, отношения с матерью Кислова. Не хочется, чтобы она зря растрачивала свою энергию на заведомо проигрышный вариант.

— Большое спасибо, — мама опускает ладонь на предплечье Артура, когда он заканчивает с пакетами. — Вы просто наш герой!

— Да не за что. — Взгляд Чехова как будто невзначай опускается на мамину руку, но он её не убирает. — Вы до квартиры-то донесёте?

— Да справимся, что нам, девочкам, ещё делать, да? — Мама оглядывается на меня и подмигивает. — Привыкли уже, без мужской помощи.

Артур неловко прокашливается, снова чешет затылок и, бросив взгляд на циферблат наручных часов, говорит:

— Мне уже пора, но... — Он поднимает взгляд на маму и в его взгляде — зуб даю — показывается какая-то новая эмоция... заинтересованности? — Если вдруг вам нужна будет с чем-то помощь, вы не стесняйтесь, обращайтесь. У Риты есть мой номер.

Прикусив нижнюю губу, мама скромно уводит взгляд в сторону.

— Спасибо вам.

Кивнув, Артур треплет меня по плечу и подмигивает.

— До свидания. Пока, подружка.

— Ага, — я взмахиваю рукой, а когда Артур уходит на почтительное расстояние, поворачиваюсь к маме. — И что это сейчас было?

— А что было? — тут же прикидывается дурочкой мама и, отвернувшись, закрывает багажник Опеля. — Я была мила с отцом твоей подруги. Ты против?

Она ловко уворачивается от моей хватки на локте и резво, стуча каблуками по парковке, запрыгивает на водительское сиденье. Я быстро оббегаю машину и плюхаюсь на пассажирское, хлопнув дверью.

— Нет, мам! Ты только что заигрывала с отцом моей подруги!

— Пристегнись, — игнорирует мои слова мама, заводя автомобиль.

Я делаю, что она просит, и шлёпаю её по коленке.

— Женщина, я знаю твои приёмчики. Ты его кадрила. Я всё видела.

— Ну, — пожимает она плечами, — допустим. А что, ты против?

— Да нет, вообще-то, — вздохнув, я устраиваюсь поудобнее. — Но у него женщина есть, если что.

Помолчав несколько секунд, пока мы выезжаем с парковки, мама вкрадчиво интересуется:

— Жена?

— Нет, они встречаются. Лариса Кислова, помнишь? Она работает со мной в салоне. Мама другого моего одноклассника.

— Это тот, которого с наркотой несколько раз ловили? — вскидывает брови мама.

— Ага, он самый. Мне Оля недавно рассказала, как застала их в квартире. Ларису и Артура. Ну... вместе. Если ты поняла, о чём я.

— Помню я Кислову. — На её лице появляется брезгливое выражение, и она ёжится. — Ебанутая женщина.

— Мама! — восклицаю я и бью её по плечу. — Не матерись!

— Нет, ну а что, если это правда. Я, конечно, большую часть твоей школьной жизни провела в астрале, но до сих пор помню, как она перепутала класс своего сына. А ещё она несколько раз заходила в мужской туалет вместо женского. Уверена, не просто так это было.

— Лариса с приветом, это да. Оля её недолюбливает.

— Артур не похож на человека, у которого проблемы с восприятием. Он точно её хорошо знает?

— Ну, знаешь, у мужиков такое бывает, — пожимаю я плечами. — Им часто нравятся кринжовые женщины.

— Кринжовые — это вызывающие стыд?

— Да. Лариса олицетворение слова кринж. — Наклонившись, я чешу ляжку под сапогом. — Она всех мастеров в салоне бесит, но хозяйка её не увольняет, потому что никто больше за такие копейки работать не будет.

— И что он в ней нашёл... — задумчиво произносит мама. — Эффектные мужчины должны быть с эффектными женщинами.

— Надеюсь, ты не собираешься лезть в их отношения? — Вытащив телефон, я кидаю сумку на заднее сиденье. — Я, конечно, была бы рада иметь Артура в роли своего отчима и стать с Олей сёстрами, но не таким образом.

— Ты за кого меня принимаешь? — Мама бросает на меня недовольный взгляд и поджимает губы. — Я мужиков ни из семьи, ни из отношений не увожу. И тебе не советую.

— Рада, что у меня здравомыслящая мать, — отвечаю я, закатив глаза.

— Ладно, — резко взмахивает рукой мама. — Забыли про мужиков. Что на ужин приготовим?

***

24 марта 2024 года

Вернувшись домой после волонтёрской уборки на пляже, я влетаю на кухню и на эмоциях кидаю телефон на стол.

— Ты не поверишь! — кричу я. Мама вздрагивает и чуть не роняет тарелку, в которую накладывала пасту.

— Господи, зачем так громко? — Она с грохотом ставит сковороду на плиту и облизывает пальцы, испачканные в томатном соусе. — Где пожар или цунами?

— Оля рассказала, что Артур и Лариса собираются жениться! — до сих пор не веря в эту «чудесную» новость, отвечаю я и падаю на стул, подогнув ногу под себя. — Он ей кольцо купил!

— И в чём трагедия? — вскидывает брови мама и берёт со стола полотенце.

— Как в чём? Ты забыла, что мы вчера в машине обсуждали? Ты же сама сказала, что Лариса ебанутая.

— Детка, — мама дёргает меня за гульку на затылке, и я с возмущением отбиваюсь от неё, — насколько я помню, мать твоей подруги, бывшая жена Артура, тоже не айс какая женщина. Крест у него, видимо такой, не тех себе в пару выбирать.

Придвинув к себе телефон с горящим экраном, я подставляю под щёку кулак.

— Обидно просто. Артур — топовый, мировой мужик, а ему с бабами так не везёт.

— В жизни всякое бывает. — Вздохнув, мама ставит передо мной тарелку с пастой. — Поешь, а то ты в последнее время совсем отощала.

— Кто бы говорил, — фыркаю я, глядя на мамину стройную фигуру в обтянутом домашнем костюме, и берусь за протянутую вилку. — У нас с тобой один размер одежды.

— Я другое дело, — вздыхает она, садясь за стол напротив. Её порция почти в два раза меньше моей. — В моём возрасте лишний кусок уже не съешь — потом хрен скинешь. Так что, детка, наедайся, пока метаболизм делает за тебя всю работу.

Намотав на вилку пасту, я склоняюсь над аппетитно пахнущей тарелкой и бросаю взгляд в сторону, когда вибрирует мой телефон. От одного взгляда на сообщение желудок скручивает узлом.

Сеня: Придёшь?

Облизнув губы, я блокирую телефон и переворачиваю его экраном вниз. Вероятно, на моём лице что-то отображается, потому что мама спрашивает:

— Всё нормально?

— Сеня написал, — глухо бучу я себе под нос и засовываю пасту в рот.

— Что-то неприятное? — Мамин тон становится напряжённым. — Детка, я не в первый раз вижу у тебя это выражение лица, когда ты упоминаешь имя этого парня. Он тебя обижает или что?

После маминой сказочной трансформации мы стали гораздо ближе, больше похожими на мать и дочь, но я не особо делюсь с ней подробностями своей личной жизнью. Так, абстрактно обрисовываю. Например, она знает, что я встречалась с Мелом, но о том, что он просила меня в переписке — нет. Но что-то сегодня — и именно сейчас — подстёгивает меня рассказать правду.

— Да он мне даже не парень, — мрачно отвечаю я. — Мы как бы делаем всё то, что делают люди в отношениях, но он говорит, что мы не пара.

— Отношения без обязательств? — осторожно уточняет мама и подвигает стул в сторону, чтобы сесть ближе. — Ты об этом?

— Ага, — киваю я и беру из корзинки хлеб. Он к пасте не подходит, но я всё равно откусываю половину. — Меня это бесит, мне от этого плохо, а я всё равно, как дура, прихожу, когда он зовёт.

— Ты ему говорила, что тебе такие отношения не нравятся?

— Говорила.

— И что он?

— Сказал: или так, или вообще никак.

— И почему ты осталась?

— Я же сказала, — довольно резко отвечаю я, проглотив вязкий ком хлеба, — потому что дура. Мне... — Говорить об этом тяжело. Я даже с подругами не делюсь самым сокровенным, что удерживает меня рядом с Сеней, несмотря на весь тот кошмар, что с ним связан. — Мне одиноко.

На кухне воцаряется молчание. Мама не спешит отвечать, но я чувствую кожей её пристальный взгляд и не нахожу в себе смелости, чтобы поднять глаза. Они становятся предательски мокрыми от темы, которую я не хочу — и одновременно хочу — обсуждать.

— Это ведь из-за отца, да? — вдруг тихо спрашивает мама, и у меня дёргается щека.

— Причём тут вообще он?

— Знаешь, я ведь тоже росла без отца. Точнее, он был, но где-то там. Как твой. — Отложив вилку в сторону, мама садится совсем рядом, и я осмеливаюсь поднять голову, чтобы увидеть её мягкий, полный любви взгляд голубых глаз. — Я тебе не говорила, но пару лет назад я ходила на терапию. Чтобы вернуться к нормальной жизни. У девочек, брошенных отцом, часто такая проблема — нехватка мужской любви. Примера мужской фигуры, примера нормальной семьи со здоровыми взаимоотношениями. А когда мы вырастаем, то начинаем искать эту фигуру в других, понимаешь? Но только проблема в том, что мужиком отца не заменишь.

— Мам, — раздражённо закатываю я глаза, — причём тут вообще отец? Я, когда сексом с Сеней занимаюсь, не называю его «папочкой».

В ответ мама криво усмехается.

— И слава богу. Но я о другом. Ты разве сама не помнишь, как старалась привлечь внимание папы? Чтобы он приехал, уделил тебе время. Ты так старалась — рисунки для него ко Дню отца рисовала, училась хорошо, чтобы похвастаться оценками в дневнике. Ты даже про первую свою зарплату сначала рассказала ему, а не мне.

— Ага, — качаю я головой, уткнувшись в тарелку. — А он написал, что лучше бы я хвасталась приказом о зачислении в универ, а не тем, что так и останусь неучем.

— Вот, — мягко отвечает мама. Опустив руки на стол, она вырисовывается пальцем невидимый узор на столешнице. — Тебе казалось, что если ты будешь лучшей, постоянно стараться, то у отца будет причина, чтобы позвонить, приехать, похвалить тебя. Дать тебе свою отцовскую любовь, которую ты так ждала. А чего ты сейчас ждёшь от этого парня?

До меня постепенно доходит смысл сказанного. Вот, как мама видит мою проблему.

— То есть, ты хочешь сказать, — медленно произношу я, чувствуя, что меня начинает тошнить, — я так унижаюсь перед Сеней и соглашаюсь на не устраивающие меня отношения, потому что мне нужно его... внимание?

— Вроде того. — Мама ловит мою ладонь с похолодевшими от напряжения пальцами. — Тебе может казаться, что он — единственный, кто хоть как-то обращает на тебя внимание. Ведь он тебе пишет, зовёт — делает то, чего не делает отец. И какая разница, что он за это хочет, да? Главное, что в этот момент ты чувствуешь, что нужна ему.

— Когда он мне пишет, — я делаю паузу, потому что в горле начинает першить, — я будто обо всём забываю. А когда утром просыпаюсь, меня словно ледяной водой обливают... Не понимаю, что я там делаю и зачем. Вечером Сеня классный парень, ради которого можно много чего потерпеть, а утром — отвратительный мудила, от прикосновений которого хочется отмыться. И так каждый раз.

— А когда он какое-то время не пишет и не звонит, тебя ломает из-за этого? — Мама крепче сжимает мою руку, и я медленно киваю. — Знаешь, не зря говорят, что утро вечера мудренее. Самые глупые и бессмысленные поступки мы совершаем вечером и ночью, а утром, после сна, голова трезво оценивает то, что случилось. Самое верное и точное ощущение — утром.

— Это то, что у тебя было с папой? — тихо спрашиваю я, подняв на маму глаза. — У тебя было также?

— Да. — Мама с сожалением качает головой. Она не хочет говорить плохо об отце, но и врать не собирается. — Только у нас всё хуже вышло. Я так хотела заполучить его внимание, что заставила себя измениться — не только внешне, но и внутренне.

— Я ради Сени не меняюсь, — протестующе качаю я головой. — Наоборот, пытаюсь заставить его поменяться?

— Его? Зачем? — От удивления мама отклоняет голову назад и закидывает локоть на спинку стула.

— Он алкаш, — нехотя признаю я. — Говорит, что бросит, если я ему помогу, но постоянно находит способ, как снова бухнуть. Например, в пятницу он поклялся, что не купит пива. Вообще, ни одной банки. А когда я пришла, что увидела у него на столе три бутылки джин-тоника. Смекаешь?

Мама выгибает бровь, а её губы кривятся от отвращения.

— Мол, пиво он не купил, а про джин-тоник речи не шло?

— В точку, — щёлкаю я пальцами. — И так постоянно. А когда я спрашиваю, зачем он меня обманывает, Сеня цитирует доктора Хауса. Все люди лгут.

— Боже, — закатывает мама глаза и запрокидывает голову, — да он же ещё мальчишка, детка. Только подростки так делают. Мыслят полярно: или так, или никак. А ещё берут за основу своих убеждений высказывания вымышленного героя, у которого зависимость от обезболивающего.

— А я о чём, — вздыхаю я и отодвигаю от себя тарелку с пастой. Аппетит совсем пропал. — Как видишь, мне меняться не приходится — я просто не могу смириться с тем, что он сам не хочет становиться лучше.

— Ну, может и не надо? — Протянув руку, мама заправляет прядь, выбившуюся из пучка, мне за ухо. — Мириться. Надо послать его нафиг и всё.

— Я не могу, — скриплю я сквозь стиснутые зубы.

— Сама можешь объяснить почему?

— Я же сказала, мне одиноко.

— Нет, детка, это враньё. — Мама ведёт ладонью в воздухе, будто стирает всё сказанное мной, как надпись с меловой доски. — У тебя есть мама, замечательные подруги, любимое дело. Это не одиночество. Я тебе скажу, в чём проблема: тебе нужен мужик, чтобы чувствовать себя нужной мужскому полу, а какой это мужик — дело второстепенной важности.

— То, что ты говоришь, звучит унизительно, — резко бросаю я, отвернувшись.

На самом деле, я понимаю, о чём говорит мама. Я ведь и сама об этом думала. Но размышлять об этом наедине с собой, когда никто не слышит, одно дело и совсем другое — признаваться вслух. Особенно взрослому человеку. И особенно маме, которая явно хотела бы для меня нормальных отношений, а не тот абсурд, в который я ввязалась по собственной инициативе. Это стыдно — признаться в том, что я ещё недостаточно выросла и созрела, чтобы отделять травму от настоящих желаний и руководствоваться мозгом вместо жалких потребностей.

Это вообще проблема всех людей: у каждого есть травма в большей или меньшей степени, но мы не готовы признавать, что она управляет нашими жизнями. И одна травма, заработанная в детстве, порождает кучу новых.

Мама гладит меня по руке, кончиком пальца рисуя по выпирающим венам на тыльной стороне кисти.

— Никогда, слышишь, никогда не бегай за парнем, как собачонка за хозяином. Это последнее дело. Хлеб за брюхом не бегает. Если мужчина не видит в тебе богиню, то это не твой мужчина.

Я хочу что‑то сказать, поспорить, ведь во мне не хочет умирать та часть, что уверена, будто любовь и уважение к себе надо заслужить. Чёрт, а ведь мама права. Я действительно считаю, что нужно как-то оправдывать то, что мне уделяют внимание. Никто никому ничего не должен, и чтобы что-то получить, нужно много чего отдать взамен. Твою мать, да я больная.

Мама останавливает мой протест, взмахнув рукой.

— Я знаю, ты молодая, тебе хочется нравиться, хочется быть любимой. Но настоящая любовь не требует, чтобы ты губила себя в порошок ради кого‑то. Поверь взрослой женщине. Любовь расцветает там, где два человека видят и ценят друг друга такими, какие они есть.

Несколько минут я молчу, осмысливая услышанное. И вот ведь странность — для меня же это не новость. Мама говорит самые очевидные и банальные вещи, о которых постоянно говорят психологи, модные коучи и книжки по саморазвитию. Да и я сама, уверена, говорила нечто подобное кому-то из подруг или знакомых. Человек действительно странное существо — пока не тряхнёт до нервного потрясения, мозги не начнут работать в нужном направлении.

— Думаю... — я задумчиво жую губу, тщательно подбирая слова, что скажу дальше. Мама слишком пристально смотрит на меня, ожидая ответа. — Думаю, что одиноким можно быть и в окружении родных людей. Но да, ты права. Я не одинока. Я просто не любима в том смысле, каком хочу. Это ещё с Мела началось.

— Тот мальчик, с которым ты встречалась в школе? — уточняет мама. Её пальцы мягко ведут по моему предплечью, призывая расслабиться. — Ты его полюбила, а он не ответил тебе взаимностью?

— Даже больше, — качаю я головой. — Он любит Анжелу. Я люблю Анж, правда. И готова сделать ради неё всё, что нужно, но порой... — Мне приходится сделать паузу, чтобы вдохнуть и выровнять голос, который уже начинает дрожать. — Порой я задаюсь вопросом: что в ней такого, чего нет во мне?

— Всё, детка, — нежно улыбается мама. — И одновременно ничего. Вы просто разные люди. Можно быть однояйцевыми близнецами и всё равно не нравится одному и тому же человеку. Так устроены люди — за любовь в нас отвечает не голова, а сердце. Если бы всё было так легко и просто, то хорошие были бы только с хорошими, а плохие — плохими.

— Я из хороших или плохих? — усмехнувшись, уточняю я, и мой смешок звучит слишком жалко, чтобы казаться уверенной в себе.

— Из самых лучших, детка. Знаю, ты сейчас скажешь, что я так говорю, потому что так положено говорить матерям, но всё же: я уверена, что ты встретишь самого замечательного парня. И не через двадцать лет, а совсем скоро. Но для встречи с ним тебе надо избавиться от всех камней, что удерживают тебя на одном месте. Точнее, — она бьёт кулаком меня в плечо и задорно смеётся, — от одного пьяного булыжника.

Её взгляд скользит к моему телефону, и я со вздохом смирения поворачиваю его экраном вверх. Диалог с Сеней всё ещё открыт, а он прислал новые сообщения:

Сеня: ?

Сеня: Так ты придёшь?

Сеня: Рит?

Сеня: Меня без тебя плохо, приходи.

Сердце предательски сжимается от жалости — оно реагирует так каждый раз, когда Семён включает режим «несчастного мальчика». Видимо, во мне ещё и теплится синдром спасателя. Я смотрю на его аватарку, на клавиатуру, на мигающий курсор в поле для ввода текста. Что-то одновременно меня и подталкивает, и удерживает. Я и безумно хочу прекратить это недоразумение, но и боюсь. Грамотно, чётко, разумно сформулировать, чего именно я боюсь, пока не получается. Я лишь чувствую это неприятное ощущение даже не в груди, а где-то вблизи позвоночника — оно скребётся, как запертое в клетке животное.

И всё же мамин взгляд, буравящий меня сбоку, вынуждает заглушить завывание этого животного и, решительно сжав пальцы левой руки в кулак, набрать ответ:

Я: Нет, не приду.

Парень откликается мгновенно, хотя даже не был в сети.

Сеня: Поч?

Я чувствую, что начинаю заводиться. Меня раздражает эта его манера сокращать и без того короткие слова. Решаю огрызнуться в его же стиле.

Я: Пот.

Сеня: Не потей.

Всё, животное в клетке заткнулось. Нет во мне никакой жалости к нему, не заслужил.

Лучше оставить его сообщение без ответа. Показать, что я в этой идиотской переписке не желаю принимать участие. Закрыв приложение, я отодвигаю телефон от себя и скрещиваю перед собой пальцы в замок.

— Он мне не нравится, — выдаёт мама, придвинув к себе тарелку с пастой.

— Ты что, читала? — вспыхиваю я от возмущения.

— Он мне и до этого не нравился. — Накрутив пасту на вилку, мама отправляет сразу большую порцию в рот. — Но да, читала, у меня хорошее зрение. Кто так с девушкой общается? Все мозги пропил, алкашня. Заблокируй его, детка.

— Мы работаем вместе, — бурчу я, отвернувшись.

— И что? Как твоя работа с его пересекается? И вообще, все вопросы — в рабочее время. А по остальным глупостям пусть тебя не трогает.

— Мам, — я не сдерживаюсь и демонстративно закатываю глаза, — у тебя было больше десяти лет, чтобы побыть идиоткой, страдающей по одному мужику. Дай и мне время.

— Да щас, — качает мама головой, чавкая. — Вот потому, что потратила столько лет на глупые страдания, я и не хочу, чтобы ты занималась тем же самым. Знаешь, как трудно в моём возрасте встретить достойного мужчину, который и хорош собой, и в постели ещё что-то может, который не живёт до сих пор с престарелой матерью и не имеет детей-подростков в пубертате, которые будут против его отношений с новой пассией? Охренеть как трудно.

— Вообще-то, я знаю одного такого. — Впервые за весь наш диалог я могу искренне улыбнуться. — Но он собрался жениться на Ларисе Кисловой.

— Я же говорю. — Мама чертит вилкой в воздухе крест. — Полная безнадёга. Так что, детка, не трать свои молодые, красивые годы на спасение алкашей и долбоёбов.

— Знаешь, — я бросаю на маму косой взгляд, возвращаясь к ужину, — когда ты не материлась, я чувствовала себя гораздо комфортнее.

— Так, засранка, ешь и не воспитывай мать.

— Да-да, как скажешь, мать.

***

Я уже разбираю кровать перед сном, когда телефон, стоящий на зарядке, вибрирует и освещает тусклую комнату ярким синим светом. Поправив тканевую маску на лице, я забираюсь под одеяло и, поправив подушку, беру телефон в руки.

Сеня: Придёшь?

Часы в левом верхнем углу экрана показывают двенадцатый час ночи.

Я: Ты время видел?

Сеня: И что?

Я: И то. На дворе ночь.

Сеня: Да ладно тебе. Тут идти два шага.

Идти и правда не так далеко, но от его слов на меня накатывает злость вперемешку с желанием расплакаться. Он ведь даже не понимает, что не так в его сообщениях. Ночь. Улица. Одинокая девушка. Маньяк, орудующий в городе. Действительно, что может пойти не так?

Мне не хочется с ним ругаться, потому что я хочу выспаться, а не крутиться на кровати до самого утра, не сомкнув глаз. Поэтому я блокирую телефон и откладываю его в сторону.

Жду, что день навалится на меня тяжёлой плитой, и я быстро засну, но вместо этого пялюсь в потолок, сложив руки на груди. Боже, какая глупая поза. Дёрнув головой, переворачиваюсь на бок и устремляю задумчивый взгляд на зашторенное окно. Раньше я всегда недоумевала, почему Оля почти никогда не задвигает шторы, ведь свет уличных фонарей мешает крепкому сну, а теперь понимаю: когда не спится, можно хоть на что-то посмотреть, чтобы себя занять.

Спустя несколько долгих минут я смотрю на часы. Половина первого. Я провалялась без сна больше часа и даже не заметила. Вздохнув, сажусь на кровати и беру телефон. Через несколько секунд после подключения к вай-фаю мобильный вибрирует от сообщений. Вижу имя Сени и смахиваю уведомления, не читая. Это из-за него я до сих пор не сплю, пошёл он в жопу.

Зато моё внимание привлекает другое уведомление.

Валерий Остапов хочет добавить вас в друзья.

— Мама, — резко выдыхаю я, сев на кровати так стремительно, что позвонки с хрустом встают на место. — Ай, блять!

Накрываю рот ладонью и прислушиваюсь. В квартире по-прежнему тихо, значит, я не разбудила маму своим криком.

Мой палец в нерешительности замирает над экраном. Валерий Астапов. Я не знаю фамилию брата Вали, но, с другой стороны, какой ещё Валера это может быть? Ладно, посмотрим.

Сперва я захожу в профиль. Парень был в сети час назад. Быстрым движением скролю его ленту — в целом, ничего необычного: несколько репостов из хоккейных пабликов, пара фотографий с друзьями из его команды, несколько граффити на стене остались ещё с той прекрасной поры, когда соцсетью заправлял Дуров. На заставке Валера — тот самый Валера — запечатлён в раздевалке до тренировки. На нём спортивная экипировка, волосы чуть длиннее, чем сейчас, и убраны назад в низкий хвостик. Он не улыбается, а сексуально ухмыляется в камеру. Ему стоило бы запостить полуголую фотку, чтобы привлечь больше внимания от девчонок. Я не видела его без одежды, но уверена — под тем спортивным костюмом на пробежке у него всё как надо.

Кожа лица становится горячей. Боже, Рита, у тебя был секс всего пару дней назад, почему ты вообще думаешь о полуголом брате бывшего своей подруги?

Отбросив телефон на покрывало, я накрываю лицо подушкой, пытаясь себя задушить. Не выходит, потому что мозг почти сразу начинает паниковать от нехватки кислорода. Отложив подушку, я подбираю ноги, прижав подбородок к коленям, и снова беру в руки телефон. Предложение добавить парня в друзья всё ещё висит в профиле. Я кусаю губы, стуча ногтём по подбородку.

Что меня останавливает? Сеня. Точнее, наши непонятные отношения. Я не хочу быть той девушкой, что трахается с одним, а потом флиртует с другим. Чувства Сени мне ни к чему щадить — его же не беспокоят мои, — но Валера не кажется тем парнем, который заслуживает, чтобы его грязно использовали.

С другой стороны: добавить его в друзья — что в этом криминального? Это ответ на его флирт вчера утром.

Да господи!

Я снова падаю спиной на матрас и бью себя по лбу телефоном. Порой я довожу до белого каления даже саму себя, потому что слишком много думаю.

Ладно, что бы сделала... Лола? Однозначно приняла бы заявку. Затем взяла бы дело в свои руки: окрутила симпатичного парня, не дав ему опомниться, влюбила в себя и завалила в постель. Правда, после этого она бы сразу распрощалась с ним, потому что ей не нужны долгосрочные отношения. Не сейчас, по крайней мере. Первая часть плана мне нравится гораздо больше второй.

Ладно, была не была.

Я принимаю заявку Валеры, а затем быстро закрываю приложение, выключаю интернет и, бросив телефон на тумбочку, прячусь под одеяло, как влюблённая школьница. Как идиотка, короче.

И, что самое удивительное, едва я поворачиваюсь спиной к телефону, как на веки наваливается тяжесть. Только успеваю натянуть одеяло к подбородку, как тут же засыпаю.

***

25 марта 2024 года

Домой я возвращаюсь к вечеру и дико уставшая. Я переоценила свои возможности и взяла за день шесть клиенток на процедуру «максимум» — всем постоянным девочкам именно в этот понедельник понадобилось обновить брови. Я чуть не опоздала на курсы визажистов и от усталости чуть не ткнула модели кисточкой для ресниц в глаз. К счастью, девушка мне попалась привыкшая и терпеливая — она даже не дёрнулась и не моргнула. Теперь у меня сердце заходится в бешенном биении, потому что я за день выпила три чашки кофе и две банки энергетика, а накрыло только под вечер.

Квартира встречает меня звенящей тишиной и выключенным во всех комнатах светом. Скинув сапоги на каблуках на коврик, я стягиваю куртку и параллельно набираю маме сообщение:

Я: Ма, ты где? Я уже дома.

Заблокировав телефон, я потягиваюсь и разминаю усталые плечи. Идиоты говорят, что работа в бьюти-сфере — самая простая, а это нихрена не так. Не каждый сможет весь день удерживать руки на весу и держать свои нервы в узде, когда клиентка решает почесать накрашенную бровь, пока мастер отворачивается, чтобы взять ватный диск. Так и хочется по щекам отхлестать. Пинцетом.

Ужинаю я в одиночестве и уставившись в стену пустым и бессмысленным взглядом — готовить лень, ждать доставку тоже, поэтому я из упитанного холодильника достаю колбасную нарезку и кладу несколько тонких ломтиков на белый хлеб. Запиваю ужин апельсиновым соком из коробки. Телефон издаёт серию коротких вибраций, и я, вытерев влажные губы тыльной стороной ладони, откладываю бутерброд на тарелку.

Мамик: Прости, детка, задерживаюсь на работе.

Мамик: Придурок стажёр решил, что он бессмертный, и опубликовал непроверенный материал в обход своего куратора.

Я: Будешь на него орать?

Мамик: Зачем орать? Я лучше сразу его зашибу.

Усмехнувшись, я кладу телефон на стол и отправляю в рот остаток бутерброда. А ведь всего пару лет назад мама не могла даже на меня за косяки наорать, не то, что ругаться на постороннего человека.

Телефон снова вибрирует. Я беру его, решив, что снова написала мама, и застываю с поднятой ко рту коробкой сока.

Валерий Остапов: Целый день пялился на твой профиль и придумывал остроумное сообщение, после которого ты поймёшь, что я самый крутой парень в мире.

Мне приходится сделать несколько больших глотков сока, чтобы привести себя в чувство. Не то, чтобы я не думала о Валере — точнее о том, что он так и не написал, когда я приняла его заявку, — но мой день был настолько загружен, что времени рефлексировать на эту тему не было. Сделав глубокий вдох, я приказываю себе успокоиться и набираю ответ:

Я: И как, придумал?

Валерий Остапов: Я крутой парень, но генератор идей из меня так себе.

Валерий Остапов: А ещё в жизни у меня лучше получается общаться, чем по переписке.

Я: Слово — не твоё оружие?

Валерий Остапов: Вообще не моё. Так что, как ты отнесёшься к моему предложению встретиться завтра и выпить кофе в той самой кофейне, где ты вчера купила булки?

Мои губы против воли растягиваются в улыбке. Какой внимательный парень, запомнил, что было у меня в руках при первой встрече.

Опомнившись, я дергаю головой. Так, Рита, ты снова слишком быстро очаровываешься. Брат Вали даже не местный. Неужели ты готова к очередному скоропалительному роману, который ни к чему не приведёт?

Кончики пальцев жжёт, когда я примеряю на себя роль взрослой и сознательной женщины, которая знает, чего хочет, и набираю сообщение.

Я: Не думаю, что это хорошая идея.

Валерий Остапов: Оу...

Валерий Остапов: Я слишком навязчив?

Я: Нет, просто...

Я: Не думаю, что мне интересен кофе с парнем, который скоро уедет из Вята.

Возле моего сообщения появляются две галочки, но парень не спешит отвечать. Грудь начинает терзать сожаление. Почему быть сознательной так неприятно? Я наверняка разочаровала Валеру. И себя разочаровала. Немного.

Мне уже кажется, что парень мне так больше и не напишет, когда от него приходит новое сообщение. Фото.

Валера прислал селфи: он сидит за письменным столом, улыбаясь в камеру, а у него за спиной, под светом лампы, лежит груда учебников и тетрадей. Мои брови сходятся на переносице, потому что я вообще ничего не понимаю. Что он хочет сказать этим фото?

Валерий Остапов: Привет, я Валера, и я приехал в Вят, чтобы поступить в ВЧУ на геофак. Вот, готовлюсь ко вступительным.

Валерий Остапов: Кстати, как у тебя дела с географией?

Не сдержавшись, я смеюсь и накрываю неожиданно горячий лоб прохладной ладонью.

Я: Красноярск и Краснодар не путаю, если ты об этом.

Валерий Остапов: Я знал, что ты умная.

Валерий Остапов: Так что насчёт кофе с парнем, который точно не завалит вступительные и останется в городе?

Моя улыбка застывает, как маска, медленно превращаясь в гримасу боли. Я хочу ответить ему согласием — ведь кофе ни к чему никого не обязывает, — но что-то меня останавливает. Что-то, вообще не связанное с Валерой.

Сеня.

Сегодня на работе мне даже не пришлось избегать его и намеренно его игнорировать. Он просто не пришёл, отпросился у начальницы, сославшись на больную собаку, которую нужно везти к ветеринару. Придурок. Зачем врать про собаку, когда есть кошка?

И Сеня больше не писал. Был в сети — да, я проверяла — и не писал. Уверена, ему всё равно, он не скучал. И меня ужасно это злит. Почему он такой? Почему мне тошно от его равнодушия, а он не видит проблем? Наверное, для того, чтобы видеть проблему, человеку должно быть не всё равно. А ему на меня плевать.

Бездумно двигаю пальцами по воздуху, как по клавишам пианино. Этот жест меня успокаивает, хотя я в жизни не играла на клавишных. Валера не шлёт новых сообщений, наверное, понимает, что мне нужно чуть больше времени на «подумать». Хороший он всё-таки, кажется. Надо будет у Оли порасспрашивать о нём. Валя, ясное дело, ничего такого мне про брата не скажет, а подруга может что-то знать про Валеру.

Экран от долгого ожидания тухнет, а мои мысли уносятся в совершенно другом направлении. Всё-таки, я не понимаю Чехову — почему она бросила Святова? Он всегда на неё смотрел, как на произведение искусство. Да и сейчас смотрит, пока она не видит. Красавчик, спортсмен, причём не тупой, вопреки стереотипам, готов носить её на руках — что ещё нужно для полного счастья? А Оля связалась с Кисловым на свою голову.

Подставив пятку на стул, я опускаю подбородок на колено.

Ладно, Кислов внешне ничего даже — высокий, жилистый, не урод, татуировки придают его образу некий шарм. Но характер... Я Сеню не возвышаю, но даже он лучше Кислова. Хотя... Нет, они из одного теста — из говна. Их только собственные чувства волнуют, о чужих они не думают.

Вот Кислов вроде любит Олю, а ведёт себя как конченый мудак, который думает, что Чехова будет до последнего терпеть его выкрутасы. А я вижу — она уже на грани. Говорит и делает вид, что всё хорошо, а саму невольно передёргивает, когда речь даже косвенно заходит о нём. Оля ещё не замечает этого, но скоро поймёт, и тогда Кислов пойдёт лесом-полем далеко и надолго. Безвозвратно. Чехова относится к тому типу людей, которые могут много лет терпеть и прощать, оправдывать и извиняться ни за что, а потом, в один прекрасный момент, уходят из-за мелочной причины. Только дело-то не в ней, а во всём, что было до. Если Кислов не придёт в себя, то потеряет Олю навсегда.

Сделав очередной круг, мысли возвращаются ко вчерашнему дню, на пляж, где мы убирали мусор. Я наблюдала за Олей и Хэнком, пока они вдвоём копались в гальке у самой воды. Собственно, мы все вчера поняли, что между ними всё изменилось.

Между Хенкиным и Чеховой не искрил воздух, как от пожара, а наоборот — их двоих словно окутало мягкое солнечное сияние. Оно сквозило в каждом их жесте и в каждом взгляде. Вчера впервые я увидела, как они похожи — не как брат и сестра, кем мы все считали их до этого дня, а как двое идеально подходящих друг другу людей.

Раньше мне казалось, что идеальная синергия может быть только у двух непохожих людей. Свет и тьма, спокойствие и страсть, огонь и вода — вот, что для меня было идеальной химией.

Но оказывается, союз может быть и другим. Тот, что рождается не из противостояния, не вечной борьбы противоположностей, а из-за идеального совпадения ритмов. Как в музыке — не всё любят рок, кому-то больше по душе спокойная лирика.

Один момент на пляже я запомнила лучше всего: как Оля протянула к Хэнку руку, чтобы позвать его, а он обернулся раньше, чем она его коснулась. Словно почувствовал. Меня это так зацепило, что я испытала жгучее желание разрыдаться.

Тогда я поняла, что ужасно завидую своей лучшей подруге. По-доброму, ведь я очень хочу, чтобы все мои девчонки были счастливы, но сердце болит за меня саму. Мне тоже хочется, чтобы кто-то ощущал моё присутствие без прикосновений и смотрел так, словно красивее нет никого на свете. Может, если бы я в детстве смотрела меньше ромкомов и диснеевских сказок, было бы проще.

Телефон в руке вибрирует, резко вырывая меня из размышлений. Я ожидаю увидеть на экране имя Валеры, но это Сеня. И от его сообщения меня тут же бросает в дрожь и липкий пот.

Сеня: Мне плохо.

От приложенного к сообщению фото перед глазами бегут чёрные мушки. На предплечье парня от локтевого сгиба до середины тянется длинная рваная полоса с багровыми разводами на коже. Телефон с глухим стуком падает на стол, я вскакиваю на ноги и задеваю рукой коробку с соком. Тетрапак сваливается на пол, и по паркету растекается оранжевая лужа.

Я даже не одеваюсь толком. Натягиваю куртку поверх домашней кофты, сую ноги в мамины кроссовки, потому что они стоят ближе ко входу и, схватив ключи, вылетаю из квартиры. Ключ не попадает в замок с первого раза; я психую и дважды луплю по двери ногой. Да твою мать!

Наконец ключ поворачивается, тихо лязгает замок, и я, прижав телефон к груди, бегу по лестнице вниз. Сердце колотится как ненормальное. Только бы успеть, пока он не нанёс себе новых порезов.

Пот струится по спине, хотя на улице холодно, а вечерний воздух хлещет по щекам. Я сокращаю путь через тёмные дворы с неработающими фонарями и совершенно не думаю ни о хулиганах, что часто в них тусуются, ни о орудующем в городе маньяке.

Мозг успевает нарисовать страшную картину, как я забегаю в квартиру Семёна и нахожу его, всего в крови и без пульса. Слёзы струятся по щекам, и я громко шмыгаю. Ноги уже горят, в боку колет — моё тело не привыкло к спортивным нагрузкам, — но я не сбавляю темп. До дома Сени ещё пять минут пешком, но расстояние словно растянулось на километры. В голове и перед глазами только его сообщение и фото. Зачем он так? Именно тогда, когда я была почти готова всё закончить.

Телефон в затёкшей руке опять вибрирует, и я едва не спотыкаюсь о бордюр, взглянув на экран.

Сеня: Я никому не нужен.

Сеня: Даже тебе.

Внутри всё обрывается, будто невидимая рука с топором ударила по натянутому канату. Голос в голове орёт: «Беги быстрее!», но ноги уже еле держат. Я позволяю себе остановиться на секунду, хватаю ртом холодный воздух и заставляю ноги двигаться дальше — если не бежать, то хотя бы идти быстрым шагом.

Наконец вижу знакомый подъезд, чья дверь увешана старыми объявлениями. Успеваю заскочить, когда на улицу выходит девушка с собакой. Лифт не работает — именно сейчас, когда он больше всего нужен. Я перепрыгиваю через две ступеньки, поднимаясь на пятый этаж и, врезавшись в стену, стучу по двери так, что сотрясаются стены.

— Сеня! Сеня, открой!

В ответ тишина. Беззвучные слёзы превращаются в рыдания, а тело сковывает липкий страх, от которого ладони становятся ледяными, и пальцы плохо слушаются. Громко всхлипнув, я прижимаюсь лбом к двери и ещё раз бью, на этот раз почти без сил.

Вдруг гулкая тишина обрывается скрежетом замков, и открывшаяся дверь отталкивает меня к стене. Я отступаю назад и, уронив руки вдоль тела, смотрю на появившегося на пороге Сеню. На нём только джинсы. Он вскидывает брови, глядя на меня красными глазами, и, пошатнувшись, опирается локтём на косяк.

— Рита? — говорит он таким удивлённым тоном, будто не писал мне всего несколько минут назад.

Я громко икаю и хватаюсь за ноющие от тяжёлого дыхание ребра. Взгляд скользит по обнажённой груди вниз, к рукам и видит... ничего. Ни ран, ни крови. Я глупо моргаю, приоткрыв рот.

— А где? — Я тычу пальцем на его предплечье. — Где?..

— Ты про фото? — вдруг криво ухмыляется Сеня и выставляет вперёд праву руку. Тусклый свет лестничной площадки освещает едва заметную полоску шрама — тонкую и белую. — Да ему уже года два.

— Ты... — я запинаюсь, пытаясь всё осмыслить — совместить увиденное, услышанное и прочитанное. — Ты отправил мне старое фото с порезанной рукой?

— Ну да, — пожимает Сеня плечами и слегка отклоняется назад. Он шумно выдыхает, и меня обдаёт кислым запахом свежего алкоголя вперемешку с перегаром. — А ты чё, испугалась?

Я застываю, не находя слов для ответа. Они вдруг все оказываются тупыми и бессмысленными. Внутри — вихрь из облегчения, гнева и жгучего стыда. Сеня... разыграл меня?

— Испугалась? — глухо повторяю я, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони. — Ты серьёзно?

Сеня продолжает стоять в проёме, покачиваясь, а на его лице ни капли стыда — только самодовольная пьяная ухмылка.

— Да ладно, не психуй. Давай, — он сторонится, вытянув руку, — заходи.

Я остаюсь на месте, приклеившись к полу.

— Не психуй?! — голос срывается на крик. — Я бежала сюда, думая, что ты умираешь! Что ты тут лежишь в крови со вскрытыми венами! А ты, говна кусок, стоишь тут, пьяный и радуешься, что я повелась на эту дешёвую драму?!

Сеня кривится, словно ему неприятен мой крик. Ничего, сука, потерпит.

— Да я ж откуда мог знать, что ты поверишь?

Тяжёлые вздохи превращаются в гневные хрипы. Ещё никогда в жизни я никого не хотела так ударить, как Сеню сейчас. Боже, я его просто ненавижу.

Делаю шаг назад, затем ещё один. Качаю головой и накрываю лицо ладонями, ударив ребром телефона в нос. Но эта боль, вспыхнувшая в переносице, мне нужна — она отрезвляет.

— Какой же ты конченый... Нет, я это знала, но глупо верила, что в тебе есть хоть что-то адекватное и человеческое. Думала, что если ты увидишь, как я к тебе отношусь, как забочусь о тебе, то перестанешь вести себя как мудила.

— Что я тебе плохого сделал? — хмурится парень, искренне не понимая, о чём я говорю.

Открываю рот, чтобы ответить, но в итоге только взмахиваю рукой. Какой смысл?

— Ты не хотела приходить, — продолжает Сеня. — Мы, вроде, договорились, что у нас всё будет по-простому, но ты постоянно выносишь мне мозги. А я просто хочу трахаться, без, как ты сказала, дешёвых драм.

Я смеюсь, надрывно и истерично.

— Просто трахаться? О да. А ещё ты хочешь, чтобы я с тобой жила, убирала твой свинарник, готовила, слушала твоё пьяное нытьё, не спала н с кем другим и любила твою тупую кошку. Какие тут могут быть драмы? Знаешь что? — Я решительно разрубаю ладонью воздух между нами. — Иди-ка ты нахуй, Сеня.

Развернувшись на пятках, я бегом спускаюсь по лестнице. Но Сеня даже не окликает меня, не пытается догнать и остановить. Убедить, что я не должна уходить. Извиниться за то, что сделал. Нет. Он просто захлопывает дверь.

Так даже лучше. С меня хватит.

На улице начинается дождь. Он мелко накрапывает и постепенно превращается в ливень. Я иду через двор, ступая мамиными новыми кроссовками прямо в лужи, забрызгивая грязью домашние штаны. Слёзы вперемешку с дождевыми каплями заливают лицо. Я вспоминаю, что так и не смыла макияж, когда вернулась домой. Хорошо, что улицы пустуют — прохожие бы испугались моего внешнего вида.

Внутри — дыра. И самое больное, что я проделала её сама, собственным кулаком. Сеня тут ни при чём. Я сама позволила ему вести себя так со мной. Парень пьёт по восемь банок пива в день, ссыт в ванную, считает, что все люди лгут, и оставляет люля-кебаб на несколько дней в собственной комнате — чего я вообще от него ждала? Что он будет уважать меня? Да Сеня сам себя не уважает.

Остановившись посреди детской площадки, я делаю две самые важные вещи за этот день: блокирую Семёна везде, где только можно, и отвечаю Валере.

Я: Я работаю завтра до трёх. Зайдёшь за мной?

Заблокировав экран, убираю мокрый телефон в карман и иду домой. Медленно. Потому что спешить теперь некуда.