Мы сделали это. Перезагрузка

Борис Хенкин
23 марта 2024 года

Когда я выхожу в коридор, Оля сметает в совок остатки битого стекла. Я бросаю взгляд на стену, где висела картина, которая теперь валяется в мусорном пакете. Психанув, Оля решила всё выкинуть.

Присев рядом, я отбираю совок и веник, а затем вытаскиваю из пакета холст, что висел под стеклом.

— Олькинс, не обязательно всё выкидывать, — усмехнувшись, говорю я. — Можно купить новую раму.

— Да нафиг она нужна, — ворчит Оля, почёсывая локоть. — Только пыль собирает.

— Картина упала от удара дверью? — тихо спрашиваю я. Оля кивает. — Он так и просит пиздюлей. Всё время мало.

— Забей, — отмахивается она. — Это бесполезно. Давай не будем о нём говорить, надо ещё остаток этого прекрасного «семейного» обеда пережить.

— Вдох, — командую я, — и выдох. И не обращай на Ларису внимания.

— Она почти что выклянчила у папы кольцо и предложение! — громко шипит Оля, вцепившись пальцами в моё колено. — Кто так делает?

— Оль, — отложив совок и веник, я беру её похолодевшие руки в свои и крепко сжимаю, — расслабься. Борисыч ведь и так собирался сделать ей предложение, разве нет?

— Ага, — кривится Оля. — И хочет от неё ребёнка. Может у него уже этот? — Она вертит пальцем у виска. — Старческий маразм?

— Ты такая милая дочь, — хмыкаю я. — Любовь слепа. Знаю, тебе неприятно слышать подобное, так ещё и от меня, но ты должна просто с этим смириться. Борисыч не изменит своего решения, если только что-то не заставит его разочароваться.

— Кое-что есть, — бурчит она себе под нос, поднимаясь на ноги. Я вопросительно вскидываю брови, но Оля, поймав мой взгляд, отмахивается. — Ничего. Идём, пока они не приготовили для меня очередные потрясающие новости.

Я сгребаю мусорный мешок, стараясь не разрезать его осколками стекла, а Оля убирает веник и совок в туалет.

— Что там стряслось? — спрашивает Борисыч, едва мы заходим на кухню, и он замечает пакет в моих руках. — Грохот такой стоял.

— Дверь из-за сквозняка захлопнулась, и рама у входа слетела с гвоздя, — отвечает Оля, усаживаясь за стол. Улыбка её в этот момент такая милая и наивная, будто не она только что убирала очередное последствие психа Кислова. — Пиво ещё есть?

— Конечно, — энергично кивает Борисыч и поднимается со стула, чтобы подойти к холодильнику.

Я замечаю, как он активно обхаживает дочь, чтобы смягчить то, как была подана шокирующая информация. Похвальное желание, но по Оле видно, насколько сильно она не рада, пусть и прячет это за маской. Только я знаю её всю жизнь. А Борисыч и того дольше, так что он точно понимает, что сейчас творится в её голове.

Одна Лариса чувствует себя комфортно — на лице широкая, чуть придурковатая улыбка, а пальцы демонстративно верят обручальное кольцо. Я честно стараюсь относиться к этой женщине нейтрально, но она бесит даже меня. А меня в целом по жизни мало кто раздражает, потому что на большинство людей мне плевать.

— Милая. — Лариса поворачивается к Оле, и её ладонь опускается на руку Чеховой. Я вижу, как подруга сжимает пальцами ткань штанов до побелевших костяшек — настолько ей неприятно прикосновение Кисловой. — Ты будешь подружкой невесты на свадьбе?

На этих словах Борисыч неожиданно хлопает дверцей холодильника и в недоумении смотрит на невесту. Брови Оли сходятся на переносице, а уголок рта нервно дёргается.

— Подружкой? — переспрашивает она.

— Ага, — ещё шире лыбится Лариса. — Я так придумала: ты, Оленька, будешь моей подружкой невесты, а Ваня вынесет обручальные кольца. Как тебе идея, Артур?

Она оборачивается на Борисыча, который с трудом справляется с удивлением и растерянно чешет обросший подбородок.

— Ларис, я думал, мы просто распишемся в ЗАГСе, а потом поужинаем небольшой компанией в ресторане.

Губы женщины тут же вытягиваются бантиком, а взгляд становится умоляющим.

— Ну как? Это же моя первая свадьба, и я хочу, чтобы она была нормальной, человеческой — как у нормальных людей. Выездная регистрация, ресторан за городом — желательно в бухте, — красивое платье невесты, дресс-код для гостей и фейерверк!

Оля медленно поворачивается ко мне и, склонив голову к плечу, беззвучно спрашивает:

— И я должна смириться?

М-да, я ошибся. Характера Оли не хватит на терпение. Рано или поздно она сорвётся и выскажет всё, что об этом думает. И о Ларисе Кисловой тоже.

Почувствовав резко вспыхнувшее напряжение, Борисыч предпринимает попытку купировать конфликт.

— Ларис, давай мы позже это обсудим.

Тут не выдерживает Оля.

— С чего бы? Я тоже хочу поучаствовать. — Я хватаю её за ногу под столом, пытаясь урезонить, но она даже не замечает этого. — Мне интересно, кто будет оплачивать свадьбу, которую вы, Лариса Сергеевна, так хотите. Мой папа, что ли?

— Оля, — предупреждающе произносит Артур, подойдя к столу, но и его она игнорирует, вперившись взглядом в будущую мачеху. — Не надо.

— Нет, а что? — вспыхивает Оля. — Сыграть свадьбу — нынче дорогое удовольствие. Особенно, как у нормальных людей. А свадьба в Крыму легко по стоимости может сравниться с московской. Нет, конечно, — откинувшись на спинку стула, она с театральной беззаботностью взмахивает рукой, — зачем вам лайтовая и уютная свадьба, если Лариса Сергеевна хочет нормальную?

Я снова сжимаю ногу Чеховой под столом, на этот раз сильнее, и она вздрагивает.

— Ауч, Хэнк!

— Успокойся, — тихо говорю я. — Ты сейчас никак не будешь правой. Сначала успокойся.

Зло поджав губы, Оля трясёт волосами и скрещивает руки на груди. Обиделась.

Я перевожу взгляд на Борисыча, который, кажется, и сам едва сдерживает себя в руках. Незавидное у него положение: с одной стороны Лариса с большими запросами, с другой эмоциональная дочь с претензиями.

— Знаешь, Оля, ты ведёшь себя, как ребёнок, — обиженно вскинув подбородок, произносит Лариса, и Оля тут же демонстративно закатывает глаза. — Мы с Артуром взрослые люди и сами разберёмся, как и на что тратить наши деньги.

— О да, — хмыкает Оля, — знаю я, как вы умеете тратить деньги.

Возмущенно приоткрыв рот, Лариса моментально заливается краской. Резко отодвинув стул, она поднимается на ноги и, поправив причёску, обращается к застывшему в бессилии Артуру:

— Милый, я, пожалуй, пойду. Спасибо, всё было очень вкусно. — Схватив свою и тарелку Кисы вместе с приборами, она гордо говорит: — Я уберу посуду и пойду домой, голова разболелась.

— Ларис, оставь, я сам, — устало произносит Артур, но Лариса упрямо качает головой.

Сделав движение, чтобы задвинуть стул бедром, Лариса задевает локтём Олю по голове. Подруга тихо вскрикивает от неожиданности, схватившись за затылок, а Кислова вздрагивает, и хватка на одной из тарелок ослабевает. Я вскакиваю на ноги и тут же слышу звон — тарелка из сервиза падает на пол и разлетается на мелкие осколки. На кухне воцаряется тишина.

Оля растерянно смотрит на осколки, и её нижняя губа начинает дрожать. Лариса, прижав ладони ко рту, застывает возле мойки и кряхтит нечто нечленораздельное. Борисыч с глухим стоном накрывает лицо ладонью и в бессильном отчаянии качает головой.

— Это тарелка из бабушкиного сервиза, — почти что плача произносит Оля. Медленно поднявшись на ноги, она смотрит на осколки с такой болью в глазах, словно ей под ноги бросили разбитое сердце. — Бабушкина тарелка...

— Я... Я, — лепечет Лариса, суетясь. Вторую тарелку она по-прежнему держит в руке, и Артур вовремя выхватывает её. — Я склею! Будет как новая!

— Что ты склеишь? — шипит Оля, и её яркие голубые глаза наполняются крупными слезами. От злости она переходит на «ты». — Это польский хрусталь! Он же в пыль разбился! Ты... — Задохнувшись, она тычет пальцем в женщину и выплёвывает с такой яростью, что у неё краснеет лицо: — Твою мать, да ты же дура рукожопая!

Никто не успевает отреагировать, даже резко побагровевший Артур, как Оля, снеся по пути стул, вылетает из кухни и бежит в свою комнату. Грохот захлопнувшейся двери эхом проносится по квартире, и Лариса роняет вилки, что до сих пор держала в руках. Если бы Артур не забрал у неё вторую тарелку, та тоже разлетелась бы вдребезги, как и первая.

Облизнув губы, я неловко переминаюсь с ноги на ноги. Ненавижу быть свидетелем чьих-то скандалов, особенно семейных. Мне их и дома хватает, когда отец с сестрой закатывают истерики на весь этаж.

Подняв руку, я указываю большим пальцем себе за спину.

— Пойду успокою её.

Артур только кивает в ответ, будто не в силах даже разжать челюсти. Его свирепый взгляд устремляется на Ларису, и я поспешно ретируюсь в коридор. С одной стороны я жалею, что остался, с другой — всё могло бы быть ещё хуже, и Оля осталась бы рыдать одна, пока Чехов и Кислова выясняли отношения.

Прежде чем войти в спальню, стучусь. Ответа нет, и я осторожно приоткрываю дверь. Оли в комнате нет, зато в ванной громко шумит вода. Заперев за собой дверь, я прохожу в комнату и сажусь на край кровати, отодвинув разбросанные по покрывалу подушки.

Оля выходит минуты через две — с красными припухшими глазами и мокрыми волосами у лица. Громко шмыгнув, она вытирает щёки тыльной стороной ладони и застывает, заметив меня. Я вскидываю ладонь.

— Привет. Ты как?

— Нормально, — тихо отвечает она и, замешкавшись, подходит к кровати, чтобы сесть рядом.

Она поворачивается ко мне спиной и незаметно вытирает слёзы, продолжающие бежать по щекам. Помедлив, я протягиваю ладонь и касаюсь её плеча, погладив.

— Прости, что ты стал свидетелем этой... — сдавленно говорит Оля, не оборачиваясь. — Этого всего. Ты явно не так рассчитывал продолжить утро.

— Ничего, — хмыкнув, отвечаю я. — У нас дома постоянно подобные скандалы.

— Правда? — удивлённо спрашивает Оля, повернувшись. — Почему? Ты не рассказывал.

— Да что там рассказывать, — пожимаю я плечами и смахиваю с её подбородка каплю. — Они не затихают с тех пор, как сеструха забеременела. Оксанка с отцом срутся стабильно раз в неделю — повод только меняется. Так что я давно привык.

— Дерьмово, — вздыхает она, опустив глаза.

Я пододвигаюсь к ней ближе.

— Ты же не из-за тарелки сейчас плачешь, — тихо говорю я, убирая мокрые волосы с лица Оли. — Она стала последней каплей. Даже из-за бабушкиной тарелки ты не назвала бы Ларису дурой.

Громко всхлипнув, Оля яростно вытирает ладонью щёки, из-за чего они краснеют ещё больше, а редкие веснушки на веках становятся заметнее.

— Если будешь отчитывать за моё поведение, то лучше иди домой, Хэнк.

Она даже не смотрит на меня, когда говорит — ей стыдно за свой срыв. Тяжело вздохнув, я обхватываю её плечи и притягиваю к своей груди. Оля не сопротивляется и сразу льнёт ко мне, потому что именно это ей и нужно.

— Лариса тупая сука и пошла она нахер.

Тихий всхлипывающий смех отдаёт лёгкой вибрацией в моём теле.

— Спасибо, именно это я и хотела сейчас услышать.

— Если ты готова пожертвовать остатком сервиза, то мы можем обстрелять её посудой, как в вышибалах, — смеюсь я, поглаживая девушку по волосам. — Спорим, я попаду в яблочко, а ты, как обычно, промажешь?

— Ой, иди в жопу, Хэнки, — фыркает Оля. — Если движущаяся мишень — это Лариса, то я попаду даже вслепую.

— Вот, — одобрительно киваю я, — другой разговор. Это по-нашему. А то нашла из-за чего плакать.

— Да понимаешь, она просто вывела меня! — Оля отстраняется и, сев в пол-оборота, хватает меня за локоть. — Сидела такая довольная, счастливая! А я не верю ей, понятно? Ни в любовь к моему отцу, ни в то, что она такая хорошая, какой пытается казаться. Мы же с ней раньше не так часто пересекались, не было необходимости. А теперь у меня будто глаза открылись. Только папа слепой, будто вообще не понимает. Жопой жую, ей бабки его нужны. Ну и статус замужней женщины. Вон какие планы на свадьбу строит, мымра.

— Можно вставить немного непрошенного мнения? — склонив голову плечу, спрашиваю я и беру её ладонь в свою. Вздохнув, Оля нехотя кивает. — Насчёт свадьбы. Я согласен, что запросы у неё слишком большие. Лариса не зарабатывает столько, чтобы что-то требовать. Но, с другой стороны, ты же можешь по-женски её понять. Она никогда не была замужем, у неё тупо не было этого праздника. Лариса — она же как девчонка по развитию. У неё всё в радужных тонах и в розовых единорогах.

— Наоборот, — глядя в сторону, говорит Оля.

— Что наоборот?

— В розовых тонах и радужных единорогах.

Фыркнув, я закатываю глаза.

— Да без разницы. Ты хоть поняла, что я пытаюсь донести?

— Да поняла я. Вот только мне, — её пальцы крепко сжимают мои, — если бы получила предложение от любимого человека, было бы всё равно. Я не стала бы думать ни о банкете, ни о шикарности торжества. Важен сам факт — я стану женой любимого человека.

Её слова пробуждают несвойственный мне приступ нежности. Так хочется Олю поцеловать в этот момент, стереть слёзы губами и попросить больше не плакать.

— Вы просто разные. Мы же не можем всех судить по себе.

— Как же меня порой бесит твоя осознанность, — раздражённо выдыхает Оля, но на её губах появляется едва заметная улыбка. — Рядом с тобой я чувствую себя тупой истеричкой.

— Ты не тупая, — тихо смеюсь я, качнувшись на мягком матрасе. — И не истеричка. Ты просто принимаешь всё близко к сердцу. И это нормально, речь о твоём отце. Но если все аргументы против Ларисы будут строиться на подобных доводах, отец никогда тебя не услышит. Вы только больше разругаетесь.

— Да мы точно поругаемся, — снова всхлипывает Оля, и её прекрасные голубые глаза наполняются новыми слезами. — Я так не люблю с ним ссориться и спорить, но он точно не оставит эту ситуацию без внимания. И выскажет всё, что думает о моём поведении.

— Да, — киваю я. — Но перед этим вам двоим нужно успокоиться. Принести тебе воды?

— Да, пожалуйста, — шмыгает носом Оля и высвобождает ладонь из моей руки. — Не хочу видеть Ларису, а она ещё не ушла.

Притянув девушку к себе, я оставляю своевольный поцелуй на виске и поднимаюсь с кровати. Оля остаётся сидеть, обняв себя руками и уставившись в пустоту покрасневшими глазами.

Плотно закрыв дверь, я иду в сторону кухни, но замедляю шаг, когда слышу негромкие голоса Артура и Ларисы. Мне точно не следует подслушивать — да и не хочется, — но Оле нужна вода, я не могу вернуться ни с чем, а разговор, судя по интонациям, не терпит вмешательства. Я застываю в тени коридора, почёсывая затылок, а Лариса приглушённо восклицает:

— Я не сделала ничего такого, чтобы так на меня кричать!

— Ларис, успокойся, пожалуйста, — устало просит Борисыч. — Оля ещё ребёнок, ей свойственны подобные срывы. К тому же это действительно был любимый сервиз моей матери. Ты знаешь, как Оля была к ней привязана.

— Надо же, ребёнок! — вспыхнула Лариса, проигнорировав остальную часть речи Артура. — Ольга уже взрослая, должна уметь держать себя в руках!

— Ты сейчас себя тоже не особо контролируешь.

— Потому что она меня довела! Я весь обед делала вид, что не замечаю её отношения ко мне и к нашей свадьбе. Но это уже перебор! Она обозвала меня рукожопой дурой! Считаешь, это нормально?

— Нет, — ледяным тоном отвечает Борисыч, и следом раздаётся громкий женский всхлип. — И я поговорю с ней об этом. Но давай будем честными, сколько проколов у твоего сына? Думаешь, мне он никогда не хамил? Да ему повезло, что от моих подзатыльников ещё не отвалилась голова — я не прикладывал силу.

— И что, мне тоже треснуть её, чтоб неповадно было? — визжит Лариса, уже не сдерживая эмоций.

— Да только попробуй, — грубо осаживает её Борисыч. — Я, её отец, никогда не поднимал на Олю руку, и ты не посмеешь.

— А может стоило, — ядовито шипит Лариса. — Может, она тогда не выросла бы такой оборзевшей.

— Ещё раз напоминаю про твоего ребёнка.

— А мы что, соревнуемся в проблемности наших детей?!

— Нет. Но прежде, чем говорить о невоспитанности моей дочери, задумайся о том, где своего сына прошляпила ты.

У меня горят уши. Я точно не хочу быть свидетелем этого скандала, но уже поздно сдавать назад. К тому же, как ни стрёмно признавать, мне хочется знать, чем всё закончится. Надеюсь — ради спокойствия Оли, — отменой свадьбы.

— Я воспитывала Ваню одна! — принимается защищаться Лариса. — Он вырос без отца! А у тебя была и бывшая жена, и мать!

— И? — невозмутимо отзывается Артур. Его холодное спокойствие вызывает уважение. Он стоит стеной перед Олей, не давая её чихвостить даже своей невесте. Конечно, Чехова потом огребёт сполна, но это произойдёт, когда они останутся наедине, без лишних ушей. — Ты прекрасно знаешь, что Катя только унижала Олю, ей было плевать на её воспитание. А мама постоянно баловала единственную внучку. Думаешь, тебе было сложно, потому что ты мать-одиночка? Вырастить дочь, будучи единственной её опорой и воспитателем, тоже нихрена не легко. И при этом Оля выросла умной, доброй и порядочной. Да, она сорвалась, и я — повторяюсь — поговорю с ней. Но не тебе указывать, как мне следовало воспитывать дочь.

— И как же у нас тогда сложится семейная жизнь? — громко фыркает Лариса. — Если мне нельзя воспитывать свою падчерицу?

— Ты будешь строить семейную жизнь со мной, — отрезает Артур, — а не с моей дочерью. Ей уже двадцать, её поздно воспитывать и переделывать под себя.

— Она против нашего брака! — не сдаётся Кислова. — Мне что, просто это терпеть?

— Оля больше не будет так себя вести. Уверен, когда она успокоится, ей станет стыдно. И я точно так же, как и тебе сейчас, объясню, что моя личная жизнь — касается только меня. Ей остаётся это только принять.

— Ну-ну, — обиженно произносит женщина, и я слышу её шаркающие шаги. — Я не расскажу Ване о том, что устроила Оля. Не хватало, чтобы ещё и они разругались из-за нас.

— Как хочешь, — равнодушно отвечает Артур.

Его голос только кажется безразличным — я знаю этого человека всю жизнь и сразу улавливаю недовольные, даже злые нотки. Что-то мне подсказывает, Артур знает и понимает, что у Оли и Кисы давно в отношениях не всё в порядке. Знал бы всей правды, давно прибил бы будущего пасынка. После свадьбы Кислову придётся ходить на цыпочках вокруг Чеховой — если Артур что-то заметит, какие-то нездоровые признаки, он ему башку открутит.

Поняв, что разговор сбавил обороты, я изображаю топот шагов и осторожно заглядываю на кухню. Артур стоит у открытого окна и курит — я за всю жизнь видел его с сигаретой в руках от силы пять или шесть раз, — а Лариса выгребает остатки несъедобной лазаньи на тарелку, чтобы освободить поддон. Заметив меня, женщина тут же натягивает на лицо умиротворённое выражение, улыбаясь.

— Боря, проголодался? Лазанья ещё осталась. Можно разогреть.

— Нет, спасибо, — вежливо улыбаясь, качаю я головой и поворачиваюсь к Борисычу. — Оля попросила принести воды.

— Я отнесу! — тут же вскидывается Лариса, едва не уронив стеклянную форму на стол. — Заодно и поговорю с ней.

— Не надо, — жёстко перебивает её Артур, туша сигарету о металлический козырёк под окном. — Борис сам отнесёт. Но лучше налей ей чай, так она быстрее успокоится.

— Хорошо, — киваю я и, подойдя к гарнитуру, включаю чайник.

— Но я хочу поговорить с ней, — растекается лужей перед Артуром Лариса. — О случившемся. Думаю, я найду правильные слова!

Я украдкой бросаю на неё недоумённый взгляд и, отвернувшись, качаю головой. Только что она говорила совершенно другое, а в моём присутствии начала распинаться. Думает, я поверю в то, что она заботливая мачеха?

Хотя, может до Ларисы дошло, что не стоит ругаться с Артуром из-за Оли. Она в любом случае проиграет — Борисыч никогда не предпочтёт женщину своему ребёнку. И она пытается хоть как-то нивелировать последствия своих слов.

— Ларис, — устало вздыхает Артур, закрывая окно, — не надо. Оле сейчас нужен друг, а не твои разговоры. Борис сам её успокоит. Только, Борь — он косится на меня и выразительно вскидывает брови, — успокоить надо в разумных пределах.

Я сохраняю невозмутимость на лице, но внутри всё сжимается от неловкости. Напоминает о том, что видел нас с Олей в машине.

— Конечно, Артур, я понял.

— Вот и славно. Пойдём, Лариса, — он мягко берёт Кислову под руку, — я провожу тебя.

Оставшись на кухне в одиночестве, я быстро наливаю Оле чай, размешиваю одну ложку сахара, чтобы не было слишком сладко и, миновав прощающуюся в коридоре парочку, захожу в спальню подруги. Не знаю, что сказала Лариса, но только что Борисыч выглядел не таким злым и даже улыбался. Перед тем, как закрыть за собой дверь, я вижу в отражении, что они целуются.

Оля сидит на том же месте, что я её оставил, и всё в той же позе. Продемонстрировав ей дымящуюся чашку, говорю:

— Борисыч сказал налить тебе чай вместо воды.

— Спасибо, — с облегчением выдыхает Оля и украдкой стирает со щёк слёзы. Опять плакала. — Как там, всё тихо?

Отведя взгляд в сторону, я задумываюсь, стоит ли пересказывать ей диалог Артура с Ларисой на кухне. Лучше, наверное, не говорить. Оля и так вся на нервяках, не стоит добавлять ей поводов для ненависти к будущей мачехе. А о том, что нужно, Борисыч расскажет ей сам.

— Да, Лариса уже уходит.

— Слава богу, — закатывает глаза Оля. — Хочу насладиться её отсутствием, пока можно.

— Думаешь, после свадьбы они будут жить тут? — спрашиваю я, устраиваясь на кровати поудобнее.

Оля сжимает горячую кружку и осторожно придвигается к стене.

— Естественно. Папа не станет переезжать в их квартиру. Да и Лариса наверняка спит и видит себя хозяйкой нашего дома.

— Она скорее будет жить на два дома, — почесав переносицу, отвечаю я и, схватив ближайшую подушку, подкладываю себе под поясницу. — Надо же за Кисой присматривать.

— Будто она до этого дня за ним смотрела, — фыркает Оля и, покачав головой, делает глоток чая. — Ему-то хорошо будет — один в своей квартире. Как бы ни понесло его опять в прежние дебри.

— Не думай о нём, — прошу я. — Давай про Кису вообще говорить не будем.

Взглянув на меня, Оля едва заметно улыбается и кивает.

— Хорошо, нахер Кису.

— Нахер Кису.

Издав тихий скрип, дверь в комнату открывается, и в проёме появляется фигура Артура в куртке. С подозрением покосившись на нас, он говорит:

— Я сгоняю в магазин. Ведите себя прилично.

— Папа, — со стоном закатывает глаза Оля, — я уже взрослая девочка!

— Н-да, — ехидно кивает Артур, хлопая себя по карманам, — я заметил. Мудрая, понимающая, контролирующая свои эмоции.

Оля не находит, что ответить, а Борисыч переводит взгляд на меня.

— Борь, выйди на секунду.

Кивнув, я поднимаюсь с кровати, а Оля хватает меня за локоть и, прищурившись, с подозрением смотрит на отца.

— Пап, ты же не будешь сейчас говорить ему всякие неловкие вещи, за которые нам всем потом будет стыдно?

— А что такое? — в притворном изумлении вскидывает брови Артур и широко разводит руками. — Вы же взрослые люди, чего вам бояться неловких вещей?

Дёрнув меня за руку, Оля громко шепчет, чтобы отец услышал:

— Удачи, Хэнки.

Усмехнувшись, я иду к выходу из комнаты, и Борисыч пропускает меня в коридор. Он хочет уже затворить за нами дверь, но его окликает Оля:

— Пап! — Артур снова заглядывает в комнату. — Прости меня.

Едва заметно улыбнувшись, он кивает.

— Поговорим об этом позже, хорошо?

— Ладно, — вздыхает Оля, и Артур закрывает дверь.

Мы остаёмся одни в коридоре, и я опираюсь плечом на стену в ожидании неловкого разговора. Интересно, если у меня будет дочь, то мне тоже придётся разговаривать о таких вещах с её парнями? И кому ещё будет стыдно после этого?

— Борь, — выдержав многозначительную паузу, говорит Артур, приближаясь к зеркалу. Наклонившись к своему отражению, он поправляет воротник куртки. — Ты, вроде, парень взрослый, умный. Я в тебе и твоей сознательности не сомневаюсь.

— Сейчас будет какое-то «но»? — хмыкаю я, и Борисыч тихо посмеивается.

— Но. Я надеюсь, что вы оба с головой подходите ко взрослым вещам. И понимаете, что сейчас не тот возраст, чтобы становиться родителями, а из меня и твоего бати делать дедов.

Я поджимаю губы, сдерживая смех. Борисыч выглядит одновременно и серьёзным, и чуть смущённым.

— Не переживай, Артур, — качаю я головой. — У меня дома живёт яркий пример необдуманных поступков. Я к таким пока не готов.

— Вот и славно, — кивает мужчина и наклоняется за обувью. — Оля часто бывает импульсивной и сначала делает, а потом думает. Так что, у меня вся надежда на твоё благоразумие.

Думать о сексе с Олей в присутствии её отца — это заставляет краснеть мои уши. Но сами мысли... Блять, они приятны. Но так далеко я ещё не смотрел в будущее. Для меня до сих пор шок, чем обернулась наша поездка за устрицами. И торопиться самому — а тем более торопить Чехову — я не собираюсь. Хотя еще в машине мне казалось, что я вот-вот сорвусь.

Мне нужно понять, насколько Оля серьёзна в отношении меня. Я не соврал, сказав, что не смогу всё забыть и сделать вид, что она не вытащила наружу все мои чувства. Я не Киса, в таких делах притворяться не умею.

И потому нам нужно время, чтобы всё понять друг для друга. Я ведь однозначно «за» наши отношения, и надеюсь, что у Оли — не просто взрыв чувств и эмоций. Что она тоже увидела меня другими глазами. Не просто как лучшего друга, но и как мужчину рядом с ней.

— Артур, не беспокойся, — улыбаясь, отвечаю я, упираясь ладонью в дверной косяк. — Я её не обижу.

— А в этом я и не сомневаюсь, — качает головой Борисыч, выпрямляясь. — Лишь надеюсь, что она не обидит тебя.

Я ничего не отвечаю, и мужчина, похлопав меня по плечу, уходит. Мне требуется немного времени перед тем, как вернуться в комнату. Сомнения крутят мысли, как в центрифуге. Я переживаю, хоть и не показываю этого. Как вести себя, чтобы не спугнуть мнительную Чехову? Как дать ей понять, что я близок к тому грин-флагу, о котором она говорила? Что я действительно способен и хочу дать ей всё то, в чём она нуждается. Надеюсь, я не слишком высокого о себе мнения.

Оля уже допила чай и разлеглась на кровати, закинув ноги на стену. Качая носками, она стучит кулаками по матрасу, напевая под нос какую-то мелодию. Услышав мои шаги, она запрокидывает голову и спрашивает:

— Ну как?

— Всё хорошо. — Я сажусь рядом, и матрас прогибается под моим весом. Олю кренит в сторону, и она задевает ногой мой затылок. — А ведь твой батя предупредил, что ты будешь меня обижать.

Оля громко и задорно смеётся, а затем, согнув ногу в колене, толкает меня в плечо. Хорошо, что ей полегчало — невыносимо смотреть на её слёзы.

— Папа не прочитал тебе лекцию о том, что ещё рано заводить детей?

— И как ты только догадалась, — фыркаю я, закатив глаза. — Именно это он и сделал.

— Как предсказуемо, — вздохнула Оля и закинула ноги обратно на стену. — Ему бы самому понять, что от Ларисы не надо иметь детей. Пусть вон, — она взмахивает рукой и указывает на стену за моей спиной, — полюбуется на первый результат.

— Мы же договорились не обсуждать Кису, — улыбнувшись, напоминаю я.

Заёрзав, Оля переворачивается на живот и тычет пальцем меня в бедро.

— Ты же не ревнуешь меня к нему?

— Ревновал, — признаю я. — Как я и сказал тогда, в машине, меня злит ваша связь. Но ты ответила, что ничего к нему не чувствуешь, и я тебе верю. Так что нет, я не ревную.

— Но всё ещё злишься? — догадывается она и, подперев голову кулаком, смотрит на меня виноватым взглядом.

— Злюсь, — нехотя отвечаю я. — И недоумеваю. Не понимаю, почему он себя ведёт, как гандон. Точнее, понимаю, но не понимаю.

Оля невесело усмехается.

— Я тоже не понимаю. Ну ладно, раз договорились не обсуждать его, то не будем. А то я опять заведусь и буду крыть матами его безголовую мамашку.

Улыбнувшись, я дотрагиваюсь до её растрёпанных волос и расправляю спутанный колтун на затылке. Оля морщится, когда я дёргаю пряди, распрямляя. Мы молча смотрим друг на друга, думая каждый о своём. Я — о том, какая она красивая даже после долгого плача, а она — наверняка о неизбежных переменах в семье.

В последнее время у нас всех что-то изменилось. И будто мы сами начали меняться. Только пока непонятно, в какую сторону. Хочется верить, что с возрастом мы становимся лучше, умнее, разумнее, но пока будто сами уводим свои дороги куда-то не туда. Ещё и эта дуэль... И труп в бухте.

Вероятно, мои раздумья отражаются на лице, потому что Оля дотрагивается до моей щеки, и в её голубых глазах застывает немой вопрос.

— Как-то всё в последнее время очень быстро меняется, — вздохнув, отвечаю я на её невысказанный вопрос.

Поджав губы, Оля садится и вплотную приближается ко мне.

— Переживаешь?

— Немного, — киваю я.

— Всё же будет хорошо? — тихо спрашивает она, нервно закусив губу. — Мы со всем справимся?..

Я накрываю ладонью её щёку и касаюсь большим пальцем едва заметной ямочки на подбородке.

— Обязательно. Со всем справимся.

Подавшись вперёд, Оля утыкается носом мне в ключицу, обхватив руками шею.

— Хорошо.

Я обнимаю её за талию, прижавшись подбородком к острому плечу. Кажется, Оля немного похудела от переживаний.

Отстранившись, я сжимаю пальцами острый подбородок и внимательно заглядываю в распахнутые глаза. Её губы маняще приоткрываются, и я принимаю это как приглашение. Наклоняюсь и целую.

Оля приподнимается на коленях, и я запрокидываю голову, сильнее впиваясь пальцами в её талию и сминая футболку. Светлые, ещё влажные по бокам волосы падают мне на лицо, щекоча шею, и я порывистым движением убираю их, стянув в кулаке на затылке. От неё всё ещё пахнет морем и солью, на коже застыл одурманивающий запах лимона.

Напирая сверху, Оля углубляет поцелуй и кусает мои губы. Дразнит с каким-то надрывом, и дышит так часто, словно дело не только от вспыхнувшей резко страсти. Её пальцы погружаются в мои волосы на затылке, путаясь и до боли стягивая, а короткие ногти царапают кожу. Болезненная жажда охватывает меня целиком, и я перебрасываю волосы Чеховой на спину и порывистым движением рук спускаюсь по спине вниз, чтобы крепко сжать мягкие ягодицы. С губ Оли срывается приглушённый стон.

Кровать едва слышно скрипит под нами, когда Оля забирается ко мне на колени и ведёт руками по плечам, очерчивая каждый напряжённый мускул. Сомкнув пальцы на моих запястьях, она порывисто отрывает ладони от своей задницы и ведёт их под футболку. Мои мозоли на руках контрастируют с её мягкой и такой горячей кожей на спине. Я надавливаю на поясницу, и Оля прогибается с тяжёлым судорожным вздохом, обнажая для поцелуев шею.

Ей плохо. Ей очень плохо. И я хочу ей помочь, но не могу позволить зайти этому слишком далеко. Первый секс под гнётом тяжёлых мыслей — плохое начало для любых отношений.

Я прокладываю дорожку из поцелуев от подбородка до выпирающих тонких ключиц, впиваясь пальцами в острые лопатки. Оля ёрзает бёдрами на мне, посылая сигналы ниже пояса. Под закрытыми веками пульсирует пульс и во все стороны расходятся цветные пятна. Сердце колотится так, будто я бегу марафон.

Надавив на плечи, Оля толкает меня на кровать и падает сверху, целуя. Я перестаю поспевать за ней — она мечется, как в лихорадке, и вся дрожит, трясётся. И её дрожь передаётся мне. Каждый глоток воздуха, который я пытаюсь поймать, она отбирает новым поцелуем и скольжением бедра по моему твёрдому паху. Всё, запретная на сегодня граница почти пересечена. Я должен её остановить, пока Оля не оседлала меня, как послушного и покорного ей мальчишку.

Стиснув челюсти, я ловлю Чехову за руки и отвожу от своего лица. Оля, кажется, не осознаёт, что я делаю, потому что кусает меня за пальцы, оставляя следы зубов на костяшках. Я пытаюсь осторожно столкнуть её себя, но она только крепче сжимает бёдрами таз, и ноющий член едва не взрывается от этого движения. Мой контроль рассыпается прямо у меня в руках. Ещё чуть-чуть, и я сделаю всё, что Оля просит. А потом буду жалеть.

— Оля, стой, — с трудом бормочу я, когда она прогибается, как кошка, и влажными губами касается моего дёргающегося кадыка. Она меня просто не слышит. — Оля, остановись!

Мне приходится прикрикнуть, и только тогда она останавливается. Замирает, как пойманный на месте преступник. Её щёки пунцовые, грудь тяжело вздымается, а шумные вздохи сменяются жалобными хрипами. Я моргаю, пытаясь найти в её лице точку опоры, чтобы вернуть контроль.

— Ты не хочешь меня? — жалобно спрашивает она, глядя на меня глазами, наполняющимися слезами. Это зрелище разрывает сердце на части. — Я что-то не так делаю?

Я сажусь и ловлю её красное горячее лицо в свои ладони.

— Олькинс, хочу, конечно, хочу. Но не так. Не когда ты в таком состоянии.

Оля поджимает дрожащие губы, и её грудь начинает трястись от прорвавшейся истерики. Всё, её накрыло.

Я обнимаю горько плачущую девушку и, зарывшись пальцами в растрёпанные волосы, позволяю уткнуться себе в грудь. Оля цепляется за меня и рыдает в голос.

— Прости, пожалуйста... Я не знаю, что со мной...

— Всё хорошо, Олькинс, — медленно говорю я, успокаивая бешеное сердцебиение. — Поплачь, станет легче. Не сдерживайся.

— Я такая д-дура! — заикаясь, порывисто выпаливает Оля, качая головой.

— Нет же, перестань.

Я не знаю, что делать и как её успокоить. Оля будто барахтается в воде, пытаясь выплыть, а течение уносит её всё глубже и глубже. Давно из неё не выходили такие эмоции. Когда у неё случилась истерика из-за новостей о смерти Сенина, я понимал причинно-следственные связи. Сейчас же пытаюсь двигаться наощупь. Это расстройство из-за свадьбы отца с Ларисой, это напряжённые отношения с Кисловым, его вспышки агрессии в её сторону, это заторможенная реакция на убийство — что это, блять, такое? Может, это последствие навалившихся разом проблем. Какая разница, что из перечисленного хуже, если одно валится за другим, не давая времени на передышку. Поэтому я решаю дать Оле именно его — время, — чтобы выплакаться. Ничего не говорить и никак не мотивировать. Это всё равно сейчас бесполезно.

Постепенно Оля затихает. Всхлипы становятся всё тише, а содрогания реже. Я убаюкиваю её на своей груди, уставившись в зелёные звёзды на потолке. В этой комнате я провёл много времени — часов, которые можно сложить в сутки и месяцы. Эти стены хранят много приятных воспоминаний о беззаботном детстве и безрассудном отрочестве.

Оля едва заметно ёрзает, пытаясь освободиться, и я тут же разжимаю хватку. Она садится и откидывает волосы с лица — выглядит паршивей некуда, и её разбитое состояние не спасает даже красота. Нос красный, на щеке остался мятый след от футболки, глаза опухли до щёлок, а на веках проступили ярко выраженные синие вены.

— Мне кажется, я не могу дышать, — едва слышно произносит она, уронив руки на кровать.

— Принести воды? — обеспокоенно спрашиваю я в надежде, что приступ больше не повторится.

— Нет, — качает она головой, а затем поднимает на меня жутко красные, с лопнувшими капиллярами, глаза. — У тебя есть сигареты?

Я не напоминаю о нашем утреннем пари — в нём сейчас нет никакого смысла. В моей пачке осталось ещё немного, и Оля выкуривает их все, сидя на подоконнике, пока я стою в дверях. Курит до тех пор, пока красная кожа лица не становится бледной, а затем зелёной. Закашлявшись, она выкидывает последний окурок на салфетку, и я отношу её в мусорку. Бросаю рядом с осколками рамы и тарелки из сервиза. И как день, начавшийся так хорошо, мог скатиться в это? Просто безумие.

Спустя полчаса Оле становится лучше, но за это время она не произносит ни слова и старательно избегает встречаться со мной взглядами. Прячет лицо за волосами и ковыряет заусенец на пальце. Истерика не прошла бесследно: её руки от запястья до локтевого сгиба покрылись красными пятнами, и Оля каждую минуту проводит по ним ногтями, расчёсывая кожу ещё больше.

Наконец я не выдерживаю и подхожу к ней, чтобы схватить за руки и прекратить это издевательство над собственным телом.

— Остановись, ты до крови расчешешь.

Оля замирает и поднимает на меня удивлённый взгляд. Будто забыла, что я тоже тут, никуда не ушёл. Посмотрев на покрасневшие руки, она тихо произносит:

— Я машинально.

— У тебя осталась та мазь от аллергических пятен?

— Нет. Само пройдёт.

Я только качаю головой в ответ. Сажусь рядом и, скрестив ноги в щиколотках, накрываю ладонью её колено.

— Тебе лучше?

— Мхм, — кивает она, снова уставившись в пустоту. — Прости за всё. Я будто не в себе была.

— Я понимаю, тебе не нужно извиняться.

— Я всё испортила. — Оля повторяет слова, будто не слышит меня. — Всё было так хорошо, а я всё испортила. И обед, и наше утро.

— Ты ничего не испортила. — Крепче сжав её колено, я пытаюсь достучаться до неё единственным доступным способом. — Оля, прекрати над собой измываться.

— Я понимала, что сейчас не время для секса, но меня понесло... я себя не контролировала...

Я поджимаю губы, устремив глаза к потолку.

— Тебе не нужно передо мной оправдываться, я же всё понимаю. И если ты думаешь, то от твоего приступа истерики ты стала мне меньше нравиться, то это не так.

— Правда? — тихо спрашивает она, осмелившись посмотреть на меня. — Ты не злишься, что я...

— Что ты возбудила меня? — со смешком парирую я. — Нет, Оль. Давай будем это считать нервной прелюдией, хорошо? Я же тебя не тороплю и сам никуда не бегу. Давай сначала разберёмся с твоим психическим состоянием.

— Да по мне уже психушка плачет.

— А по кому не плачет?

— Я не пыталась тобой воспользоваться.

— Я так и не думаю.

— Хорошо.

Прикрыв веки, Оля облегчённо выдыхает и потирает ребром ладони переносицу. Выплакав все слёзы, она словно уменьшилась в размерах. Стала совсем маленькой — подавленной и уязвлённой. Делающей моё желание защищать её и оберегать совсем невыносимым. Потому что это трудная работа. Набить морду Кислову? Да легко. А вот что делать с остальным — вопрос. Надеюсь, я быстро найду решение, потому что видеть её такой — самая настоящая пытка.

***

Этим вечером впервые за последние месяцы иду на пробежку. Зал уже закрылся, а мне просто необходимо выплеснуть всю злость. Тяжёлый рок гремит в наушниках, заглушая все мысли, и я чеканю каждый шаг по мостовой с такой силой, что боль от стоп поднимается к коленям и выше, к пояснице. Нельзя так делать, я только разъёбываю суставы, но зато становится легче. Лучше оставить всю агрессию на асфальте, чем тащить её домой.

Хорошо, что вокруг нет ни души — я хочу сохранить свой эмоциональный всплеск в тайне ото всех, даже от прохожих. Только я и беззвездное небо.

Не знаю, сколько километров оставляю позади, но когда останавливаюсь, часы показывают далеко за полночь. Я весь потный, ноги гудят, в ушах онемение от громкой музыки, но в груди — чувство облегчения. Всю дорогу я не думал ни о чём, зато, когда впереди показывается моя многоэтажка, мысли догоняют и обрушиваются, как внезапный приступ зубной боли.

Оставить Олю я смог только после того, как вернулся Артур. Мне даже не нужно было ничего ему объяснять — он и так всё понял. И я знаю, что после моего ухода между ними не было никакого тяжёлого разговора. Борисыч не станет добивать и без того раздавленную дочь.

А вот я чувствую себя дерьмом, потому что не всё вокруг поддаётся моему контролю. Это идиотизм думать, что всем в жизни можно управлять, но до недавнего времени у меня это отлично получалось. Пока всё не полетело к чертям. И плевать мне на Кису и его проблемы, поехавшую крышу Мела и труп в бухте — я пытаюсь понять, как помочь Оле. Теперь она — осознанный центр вселенной, ориентир, и мне нужно защитить её от любого взрыва. Но проблема, опять же, в том, что я не могу всё контролировать, а тем более в её жизни. Какой-то замкнутый, сука, круг.

Когда я подхожу к дому, ноги гудят, словно я сижу в машине с мощным двигателем. Мне даже приходится опираться на перила, чтобы не упасть. К моему возвращению все домашние уже должны спать, но в прихожую из кухни льётся приглушённый свет. Я тихо закрываю дверь, и встречать меня выходит отец. Он до сих пор не переоделся в домашнюю одежду и держит в руке кружку с кипятком, в которую опускает пакетик чая.

— Ты где был? — удивлённо спрашивает отец, вскинув брови. Отблеск света падает на прямоугольный зажим галстука, похожий на заколку. — Я пришёл — твои вещи тут, а тебя нет.

— Бегал, — ещё тяжело дыша, отвечаю я и скидываю кроссовки в прихожей. Надо закинуть их в стирку, поди провоняли уже.

— В такое время? — ещё сильнее удивляется отец и вскидывает руку, чтобы взглянуть на циферблат наручных часов. — Половина третьего.

— Решил проветрить голову.

— М-м, — многозначительно тянет он и кивает в сторону кухни. — Я сам только пришёл, хочу поесть. Ты будешь? Мать приготовила котлеты с макаронами.

— Буду, — коротко киваю я. — Только приму душ и переоденусь.

— Хорошо. — Отец скрывается на кухне, и до меня доносится его громкий шёпот: — Тебе сколько котлет разогреть?

— Две, — таким же шёпотом отзываюсь я и, повесив куртку на крючок, бесшумно иду мимо спальни сестры.

На душ я трачу всего пять минут. Затем надеваю домашние трико и футболку и иду на кухню, шаркая тапками. Отец уже всё разогрел и выставил на стол, а сейчас наливает чай во вторую кружку, для меня. От аппетитных запахов горячей еды желудок сжимается. Я даже не заметил, насколько сильно проголодался.

С трудом ковыляя из-за ноющих коленей, я падаю на стул и тут же хватаюсь за ложку.

— Не подавись, — шутливо строго говорит отец, ставя передо мной кружку чая. Я благодарно киваю с набитым ртом, не поднимая головы от тарелки. — Борь, у тебя случилось что-то? Ты какой-то загруженный.

— У Чеховых скандал был, — отвечаю я.

Всё равно Артур потом ему расскажет, они с моим батей братаны ещё со школьной скамьи. Потому и мы с Олей дружим почти с пелёнок.

Удивлённо хмыкнув, отец садится на своё место и тоже принимается за поздний ужин.

— Надеюсь, ты не принимал в нём участие?

— Не-а, — прожевав, говорю я. — Был невольным свидетелем. Борисыч и Лариса Кислова собрались пожениться.

От резкого грохота я вздрагиваю и, перестав есть, поднимаю голову. Батя пялится на меня вытаращенными глазами, его ложка валяется в тарелке, а макароны — по всему столу. Так удивился, что выронил прибор.

— Лариса Кислова? — ошарашено повторяет он. — И Чехов?

Настала моя очередь удивляться. Положив ложку рядом с тарелкой, я ставлю локти на стол и киваю.

— Ага. Ты не знал, что они встречаются?

Батя медленно качает головой.

— Нет, Артур об этом не рассказывал...

— Ну, — пожимаю я плечами, — Оля тоже недавно узнала. Об их отношениях. Она думала, что Борисыч мутит с мамашкой одного из учеников.

— Надо же. — Удивление на лице отца сменяется глубокой задумчивостью. — Странно, что он мне не рассказал.

— Может неуверен был, — хмыкаю я, качнув головой, и отламываю от котлеты большой кусок. — В их отношениях. Но теперь, походу, всё серьёзно. Вот Оля и взбесилась.

— Почему взбесилась? — отстранённо спрашивает отец. Кажется, мыслями он далеко отсюда.

— Лариса ей не нравится.

— Ну, девчонки. Они постоянно ревнуют отцов.

— Да не думаю, что в этом дело, — уклончиво отвечаю я.

Не хватает только, чтобы батя передал все мои слова Борисычу. У Оли и так проблем выше крыши, не буду добавлять.

— Кстати, — решаю я сменить тему, — а ты чего так поздно вернулся?

— Работа, — тяжело вздыхает отец, рукой отмахнувшись от собственных мыслей. — Труп нашли.

Я нервно сглатываю вставшую поперёк горла котлету. Ну, вряд ли нашли труп Сенина — отец сказал бы об этом сразу, как только я зашёл.

— Чей? И где?

— Девчонки молодой. — Батя качает головой, ладонью массируя затёкшую шею. — Девятнадцать лет. В мусорном бачке недалеко от детского сада, в котором она подрабатывала поломойкой.

Руки покрываются гусиной кожей, и аппетит резко пропадает. Я отодвигаю от себя почти пустую тарелку и едва слышно стучу ложкой по столу.

— Может, мужик её постарался или бывший?

— Нет, — качает головой отец, с сомнением глядя на свой ужин. Наверное, воспоминание о трупе тоже попортило ему аппетит. — Музыканта работа. Девушку задушили гитарной струной.

— Пиздец, — глухо бормочу я, уставившись на петлю отцовского галстука.

— Мхм, — кивает он, всё же решившись доесть свою порцию. — Я с Борисычем, конечно, поговорю, но и ты, будь другом, напомни Оле и её подружкам не шляться по вечерам. И сам тоже будь всегда на связи и в освещённых местах.

— Да понял, пап, не дурак.

— Ну да, не дурак, — саркастично хмыкает отец. — Это же не ты только что вернулся с ночной пробежки.

На самом деле я и думать забыл о Музыканте. Раньше мы с ребятами постоянно отслеживали криминальные новости, чтобы быть в курсе событий, но в последнее время голова не может сфокусироваться ещё и на этом. Хотя, казалось бы, из всего случившегося маньяк в городе — реально самое стрёмное. Но даже его убийства не могут переключить фокус внимания. Какой-то абсурд.

Шея внезапно начинает ныть, будто чувствует прикосновение тонкой и шершавой гитарной струны, перекрывающей доступ к кислороду. Потерев кадык, я поднимаюсь со стула и беру тарелку.

— Оставь, — качает головой отец. — Я уберу.

С чего вдруг он такой... заботливый? Обычно батя даже ложку за собой не может убрать — вечно мать вокруг него суетится, — а сейчас и сам уберёт, так и за мной тоже. Может, у него что-то случилось?

— Кстати, — останавливает меня голос отца на пороге кухни, — вы там в своей компашке никаких новостей от Сенина не слышали?

— Не-а, — ровным тоном отвечаю я, сохраняя безмятежное выражение лица. — Тишина.

— Понятно, — обречённо кивает отец и машет рукой, чтобы я мог идти спать.

На кровать я валюсь, как только снимаю одежду и остаюсь в одних трусах. Глаза моментально наливаются тяжестью, и я проваливаюсь в долгий сон без сновидений.

***

24 марта 2024 года

— Ага, спит. Я его трижды пыталась разбудить, но он будто сдох. Специально не встаёт, чтобы не помогать с Вероникой.

Я с трудом открываю глаза и поднимаю к лицу телефон. Он ослепляет меня ярким светом. Половина первого. Ночная пробежка не прошла даром — я проспал всё на свете.

Лениво чешу грудь и широко зеваю, пытаясь понять, с кем Оксана разговаривает. После нового трупа от Музыканта отец точно укатил на работу с самого утра — я его знаю, — мать должна была уехать к подруге за город, отмывать дачу после зимнего сезона. Дома только Оксана и Вероника.

Дверь широко распахивается, впуская в тёмную комнату свет, и я жмурюсь, запрокинув голову. И тут же просыпаюсь. На пороге стоит Оля, в своей любимой жёлтой толстовке и собранными в хвост волосами, и барабанит пальцами по дверному косяку.

— Ты спишь, — с укором произносит она. — Вставай.

Я послушно сажусь на постели, откинув одеяло, и протираю ладонями заспанное лицо.

— Что-то случилось? Или ты так решила отомстить за вчерашний ранний подъём?

— Я не знала, что ты ещё дрыхнешь, — фыркает она и быстрым шагом пересекает комнату, чтобы раздвинуть шторы. — Мы с девчонками и парнями из группы экологов идём на пляж, чистить бухту от мусора. И ты идёшь с нами.

— Я так понимаю, это не вопрос, — усмехнувшись, качаю я головой и, оттолкнувшись руками от матраса, поднимаюсь на ноги.

Сегодня Чехова отлично выглядит — ни следа от вчерашней истерики при том, что на ней нет ни капли косметики, которая бы скрывала отёки. Сегодня она жизнерадостна и полна сил. Это поднимает настроение и мне.

Замерев на месте, я потягиваюсь, разминая затёкшее тело, и вдруг боковым зрением ловлю на себе внимательный взгляд Оли. Вскинув брови, поворачиваюсь к ней и вижу, что она внимательно изучает моё тело, опёршись поясницей на подоконник.

Блять, я забыл, что голый. Точнее, почти голый. На мне только чёрные боксеры. И утренний стояк. Пиздец, как же неловко.

Оля уже видела — и не раз — меня голым по пояс, но теперь между нами висит очень явное напряжение, от которого член каменеет только сильнее. Прочистив горло, я отворачиваюсь и взглядом ищу домашние штаны. Как назло, они висят на стуле у окна, и чтобы взять их, надо почти вплотную подойти к Оле.

— Что такое? — с явным весельем в голосе спрашивает Оля, когда я подхожу и беру штаны. От неё пахнет цитрусами и шампунем. — Ты как будто смутился.

— Тебе показалось, — отвечаю я, закатив глаза, и быстрым движением натягиваю штаны.

Они коричневые, в клетку, и немного прикрывают то, что я — этим утром — не планировал демонстрировать своей лучшей подруге.

— Правда? — невинно переспрашивает Оля и делает шаг навстречу. Я склоняю голову, чтобы посмотреть в её голубые глаза, в которых сейчас плещется азарт вперемешку с хитрым предвкушением. — Значит показалось, да?

— Совершенно верно, — сглотнув, тихо отвечаю я.

У меня и раньше голова шла кругом рядом с этим человеком, а после вчерашнего я могу думать лишь о том, чтобы прижать к её стене и долго целовать, а ещё лучше — повалить на свою кровать, которая всё ещё не заправлена. Этого я и боялся — стоило только переступить черту, от которой старался держаться как можно дальше, и теперь не могу вернуть контроль на собственным разумом и телом.

— М-м, — тянет Оля, взмахивая своими длинными ресницами, а затем резко отстраняется, оставив после себя лишь шлейф духов. — Тогда ладно. А то я уже подумала, что ты хочешь меня поцеловать.

— Думаешь, не хочу? — вскинув брови, бросаю я ей ответку.

— Ну, ты стоишь и краснеешь, как девственница на выпускном. — Фыркнув, Оля вытягивает перед собой руку и сосредоточенно разглядывает ногти. — Милота прямо.

— Я ещё не чистил зубы, — усмехнувшись, отвечаю я и отступаю, чтобы поднять вслепую брошенную вчера футболку со стола. — А насчёт бухты: ты про это не говорила, с чего вдруг?

— Да ребята только пару часов назад написали, — пожимает плечами Оля. — У них кто-то отвалился, и они попросили помочь. Дело-то хорошее, благородное.

— Тоже верно. Сколько у меня времени?

— Полчаса на сборы есть, — кивает Оля, задумчиво жуя губы.

И только я собираюсь вывести её на кухню, как она обхватывает меня за шею, потянувшись на цыпочках, и оставляет долгий поцелуй на губах. Я ловлю её за талию и, наплевав на нечищенные зубы, целую в ответ. Нежно, терпко, бережно. Улыбнувшись сквозь поцелуй, Оля отстраняется, но не убирает рук с моей шеи, ласково ведя кончиками пальцев по линии роста волос.

— Спасибо за вчера. Если бы не ты, я... Закончилась. Ты моя солнечная батарея, Борь.

За много лет я привык к тому, что все вокруг зовут меня в основном Хэнком или по фамилии. Но когда Оля делает такие маленькие исключения, у меня губы сами по себе растягиваются в счастливой ухмылке. Как дурак, честное слово.

— Я рад, что тебе лучше. — Взяв её за руки, я тяну её прочь из комнаты. — Можешь мне что-нибудь по-быстрому сварганить, пока я в ванной? Закину перед выходом.

— Конечно, — смеётся Оля, послушно следуя за мной.

От звука её весёлого голоса у меня аж фонтанирует. Хорошо, когда она такая. Мне сразу легче думается.

После душа, переодевания и съеденной наспех яичницы, нас с Олей в прихожей ловит Оксана. Она держит в руках притихшую Веронику и недовольно качает головой.

— Сбегаете?

— Ага, — быстро отвечаю я, стараясь как можно скорее отвязаться от сестры. Сейчас начнётся. — Срочные дела. Идём спасать мир.

— Ну да, — раздражённо фыркает Оксанка и машинально подгибает ноги, раскачиваясь, хотя Вероника даже не хнычет, а внимательно разглядывает всё вокруг. — Это же важнее, чем помогать сестре.

С нихуя вдруг во мне лопается струна терпения.

— Оксанка, а ты не оборзела, а? — цежу я, опёршись рукой на стену. Оля замирает рядом, испуганно переводя взгляд с меня на мою сестру. — Я почти всю неделю вставал по ночам, чтобы кормить и укладывать Веронику, пока ты дрыхла с берушами в ушах. А я, вообще-то, работаю и учусь. Ты для кого рожала? Для меня? Так я не просил.

Оксана оторопело пялиться на меня секунд пять, а затем отступает на шаг, краснея.

— Да ты чего завёлся? Я же пошутила.

— Офигеть смешно, — театрально аплодирую я. — Будь добра, сама следи за ней. Вероника ещё не бегает, чтобы ты одна не могла справиться.

Выпалив всё это, я выталкиваю предусмотрительно молчащую Олю за порог и зло захлопываю за нами дверь. И тут же жалею об этом. Вероника может испугаться хлопка и устроить истерику.

К автобусной остановке мы идём молча. Сегодня переменная облачность, солнце иногда выглядывает из-за облаков, высушивая лужи на асфальте. Я вижу, как Оля искоса бросает на меня любопытный взгляд, и я благодарен за то, что она не комментирует произошедшее в прихожей. И решаю сам поговорить об этом, оправдываясь.

— Знаю, мои слова прозвучали слишком жестоко, но Оксанка действительно стала наглеть.

Оля издаёт короткий смешок и, вытащив руку из кармана, поправляет капюшон толстовки под тонкой курткой.

— Хэнки, я твою сестру знаю столько же, сколько и тебя. И прекрасно понимаю, что порой Оксана любит садиться на шею. Всё в порядке, я тебя не осуждаю.

— Просто понимаешь, — запальчиво произношу я, понимая, что мне просто необходимо выговориться, — она же с детства любила делать всё наперекор отцу. Решила стать пловчихой вместо подготовки к университету, волосы красила в яркие цвета, проколола пупок — всё, только бы папочка бесился. Но выёбываться в том, что касается детей? — Я качаю головой. — Тут она уже переборщила. И ведь ведёт себя так, будто её заставили оставить ребёнка, хотя на деле родители уговаривали её пойти на аборт. Я недавно упомянул в разговоре, что подумываю снять квартиру и съехать, типа, начать полноценную взрослую жизнь, так она давай реветь и орать, что я её бросаю — и с ребёнком, и с батей. Честно, мне иногда кажется, будто Вероника — плод нашего инцеста, иначе я не понимаю, чего Оксанка так в меня вцепилась. И матери продыху не даёт. Всю эту неделю совала ей внучку, а сама съёбывала из дома. И да, я понимаю, что молодой матери надо помогать и давать передышку на свои дела, но берега-то надо видеть.

Заткнувшись, я понимаю, что запыхался, пока говорил. Прорвало.

Оля склоняет голову к плечу и смотрит на меня сочувствующим взглядом.

— Может, у Оксаны депрессия? — участливым тоном спрашивает она. — Или она вообще не любит дочь. Такое тоже бывает.

— Склоняюсь ко второму варианту, — невесело хмыкаю я. — Так бывает, если рожаешь ребёнка, которого не хочешь. Но Вероника-то в чём виновата?

Тяжело вздохнув, Оля качает головой и задумчиво закусывает нижнюю губу.

— Даже не знаю, что тут посоветовать. Наверное, для собственного спокойствия и здоровой атмосферы лучше и правда съехать.

— Сегодня же начну смотреть квартиры, — киваю я и беру Олю за руку. Она бросает мне лукавую улыбку и переплетает наши пальцы, жамкая мою ладонь как антистресс. — Тогда и ты сможешь спокойно приходить ко мне. И пройти, наконец, «Детройт».

— Боже, — смеётся она, запрокинув голову. — Со всеми последними событиями я и думать забыла о таких простых радостях, как игра в плойку.

Игриво толкнув её в плечо и крепче сжав руку, я предлагаю:

— Давай на этой неделе вообще ни о чём не будем париться, кроме учёбы и непостоянной погоды.

— Звучит, как отличный план, — широко улыбается Оля, и у меня щемит в груди. Я обожаю эту её улыбку, за которой она не прячет свои грусть и слёзы. — Короче, сделаем так. Я помогу тебе найти квартиру, выбрать самую лучшую, и мы устроим крутую вечеринку на ней только для нас двоих. Как тебе идея? Никакого алкоголя, травы, драм и драк. Только плойка, кино, пицца или роллы и много газировки.

Теперь я уже лыблюсь от уха до уха.

— Мне нравится. Очень.

— Тогда договорились, — подмигивает она и расслабленно выдыхает, прикрыв веки. — Господи, у меня даже тело расслабилось от предвкушения! Оказывается, это так здорово — планировать всякие обыденные мелочи и думать о чём-то простом, а не находиться в постоянном стрессе в ожидании неизвестно чего. Этот блог, треугольник из Мела, Анжелы и Сенина, один из которых мёртв, Киса с его вечными психами, свадьба папы — аж голова идёт кругом. А вот строить простые планы и думать о чём-то обыденном... Кайф.

Неспешным шагом мы добираемся до остановки и садимся на первый попавшийся автобус, курсирующий до ближайшего пригорода. Оттуда ещё десять минут пешком, и мы на месте. Нас уже ждут.

Оля замечает подруг, столпившихся у приволочённого откуда-то мусорного бака, и обгоняет меня. Она радостно расцеловывает девчонок, и я подхожу ближе, чтобы тоже поздороваться. К ним и Козлова присоединилась, нет только Кристины.

— Чехова, — удивлённо моргает Лола, получив свою порцию смачных поцелуев в щёку, — ты в дёсны с утречка долбанулась? Чего такая радостная?

— У меня настроение просто, — смеётся Оля, тряся Гараеву за плечи, — замеча-ательное!

— Ой, ты такая энергичная, — говорит Рита, широко зевая. — Аж тошнит. Привет, Борь.

— О, Хенкин, — ухмыляется Лола, заметив меня, — ты тоже тут. Надеюсь, Оль, ты никого больше не звала?

По её выразительному взгляду, подведённому чёрным карандашом, становится понятно, что она имеет в виду Мела и Кису. К счастью, Оля действительно их не позвала, и все девочки испытывают по этому поводу облегчение. Кроме Риты. Она тут же скисает, поняв, что её обожаемый Меленин не придёт.

Грошева девчонка хорошая, но у неё напрочь отсутствует самоуважение — так вешаться на парня, который прилюдно обхаживает другую и признаётся той в чувствах. А знай она про то, что он сделал в бухте... Даже при таком раскладе я не уверен, что её чувства притупились бы.

— А вы чего не работаете ещё? — спрашивает Оля, доставая из пакета Анжелы две пары хозяйственных перчаток и протягивая одну мне. — Ждём какого-то сигнала или что?

— Да не, — ржёт Лола, шлёпая перчатками себя по бедру. — Витёк, зараза, оставил мусорные пакеты в тачке, а тачку — в километре отсюда. Его пузоход сюда не проехал. Нафиг вообще покупать заниженные тачки? Это же неудобно.

— Заниженная подвеска снижает центр тяжести у автомобиля, — поясняю я, поднимая плечами.

— Чё? — хмурится Гараева.

— Тебе прям объяснять надо?

— Да не, забей, — фыркает Лола, отмахиваясь. — Это был риторический вопрос. О, а вон и Витёк бежит.

К нам и правда бежит парень, размахивая упаковкой рулонов с мусорными мешками. За ним неспешным шагом бредут остальные участники экологической акции, вяло переговариваясь между собой.

Все мы получаем длинные палки с острым наконечником и, разбившись на пары, разбираем рулоны мешков. Я с удивлением замечаю, что Лола берёт себе в напарницы Козлову. Раньше они не могли пройти мимо, чтобы не оплевать друг друга с ног до головы, а теперь спокойно работают рядом — одна держит пакет, вторая собирает мусор.

— Оль, — зову я, когда мы подходим к самой кромке воды, и Оля поднимает с гальки разорванную часть рыболовной сетки, — а Гараева и Козлова давно такими подружками стали?

— М? — Оля вскидывает брови и оборачивается на девчонок — Козлова что-то рассказывает, и Лола ехидно ухмыляется. Типа смеётся. — А, да недавно. Нас, вроде как, вся эта ситуация с Машей и анонимом объединила в дрим-тим. А что?

— Да ничего, — пожимаю я плечами и отдаю Оле пакет — пусть держит его, пока лёгкий, а я буду собирать мусор. — Просто раньше они друг друга на дух не переваривали, а теперь даже не ругаются.

— Ну, — тихо смеётся Оля, расправляя края, — вообще-то ругаются, но уже несерьёзно. Так, подстёбывают друг друга. Но меня расстраивает, что девчонки никак не хотят принимать в нашу компанию Кристину. Она же ничего плохого им не сделала, а всё равно не нравится.

— Можно подумать, ты дружишь со всеми девушками в мире, только потому что они хорошие, — хмыкаю я, нанизывая на острый конец палки сплющенную банку со стёртой этикеткой. — Ты же можешь и одна с ней дружить, остальным девчонкам необязательно.

— Да это понятно, — вздыхает Оля. — Но всё равно обидно за Крис. Она одинокая и неуверенная в себе.

— Что-то мне так не кажется, — морщусь я, вспоминая, как заносчиво себя порой ведёт эта Кристина. Неуверенной в себе её точно не назовёшь.

Я бросаю взгляд в сторону и вижу неподалёку Риту и Анжелу. Они тоже о чём-то переговариваются: Грошева тащит пустой мешок, а Бабич делает вид, что орудует палкой, вхолостую втыкая наконечник в гальку. Внезапно Анжелка накрывает ладонью живот и осторожно его поглаживает — гладит абсолютно плоский живот. Рита что-то отвечает, и Анжела невесело усмехается, глядя вниз. Я тычу Олю тупым концом палки и, кивнув на парочку, спрашиваю:

— Оля, а Бабич, случайно, не беременна?

Оля испуганно вздрагивает и смотрит на меня огромными глазами. Моргнув несколько раз, она оглядывается на подругу, а затем поворачивается ко мне и очень неубедительно врёт:

— Нет, конечно. Анжелка не беременна, я бы знала. С чего ты взял?

Усмехнувшись, я качаю головой и отправляю в мусорный пакет очередной отход цивилизации, прибитый к берегу волной.

— Ладно. Но ты ей скажи, что если она не хочет, чтобы все знали, то пусть перестанет так наглаживать живот. Палится.

Оля плотно стискивает зубы, шумно выдыхает через нос и раздражённо цедит:

— Вот же дурочка.

— Я правильно понимаю, что отец — Сенин? — уже тише спрашиваю я, продолжая украдкой подглядывать на Бабич. Она то ли задумалась, то ли в целом не соображает и продолжает наглаживать живот с отстранённым видом. — Какой срок?

— Несколько недель, — тяжело вздыхает Оля и трёт кончик носа рукавом кофты. — И, конечно, ребёнок от него. Это, собственно, ещё одна причина, из-за которой мои нервы в последнее время ни к чёрту.

— Потому что Анжела надеется на его возвращение, а ты не можешь сказать правду?

Оля кивает, глядя на меня снизу вверх из-под сдвинутых бровей. Я тычу палкой в ещё одну банку без опознавательных знаков и бросаю её в пакет.

— Мне так стыдно перед ней. Прям вина сжирает каждый раз, как вижу её. Сразу в голове слова Мела о том, что он сделал всё по чести и справедливости.

От былого хорошего настроения на её лице не осталось и следа. Через весь лоб Оли пролегает хмурая складка, и она нервно жуёт щёку, краем глаза следя за подругой.

— И что Бабич решила? Будет рожать?

— Она пока не знает, — протяжно вздыхает Оля и разводит руками, сотрясая мусорный пакет. — Мне кажется, Анжелка ждёт его возвращения, чтобы принять это решение.

— Дерьмо.

— Ага. Полное. — Сглотнув, Оля отворачивается лицом к морю. — Иногда меня так и подмывает сказать об этом Мелу. Чтобы он понял, что натворил.

— Но ты не станешь этого делать, — добавляю я, вместе с ней уставившись на воду.

Море сегодня спокойное, и звук набегающих на берег волн действует умиротворяюще.

— Не стану, — качает головой Оля и, присев, поднимает с камней обломанную перламутровую ракушку. — Так хочется абстрагироваться от всего этого, а не получается. Мне не всё равно.

Мы какое-то время задумчиво смотрим на покрытый лёгкой дымкой горизонт, а затем нас окликает недовольная Лола, которая вместе с Козловой уже набрала почти полный пакет мусора. Ободряюще подтолкнув друг друга, мы с Олей возвращаемся к работе.

Чтобы очистить большой по протяжённости пляж после недавнего шторма, приходится потрудиться. Море постоянно выносит на берег мусор — туда он попадает как случайно, так и намеренно. Я всю жизнь живу у воды и не понимаю, о чём надо думать, чтобы, например, с яхты скидывать остатки вечеринки. Я нахожу даже облезлую новогоднюю мишуру, которая обмоталась вокруг шеи мёртвой черепахи. Ужасное зрелище. Я скорее закапываю маленький труп поглубже в песок, пока Оля не увидела и не расстроилась.

Собрав горсть полуразложившихся пробок от вина и шампанского в пластиковых обёртках, Оля сбрасывает их в уже довольно увесистый мешок, и к нам, обмахиваясь рукой, подходит Лола.

— Хэнк, мы с Козловой перестарались и теперь не можем поднять пакет, чтобы выбросить в контейнер. Поможешь?

— Конечно, — с готовностью отзываюсь я и поворачиваюсь к Оле, которая выковыривает из гальки битое зелёное стекло. — Не трогай мешок, ладно? Я сам его перетащу.

— Ага, — улыбается Чехова, прищурившись. Выглянувшее из-за облаков солнце лучами бьёт ей прямо в лицо.

Я следую за Гараевой и оборачиваюсь, чтобы взглянуть на подругу — конечно, стоило нам отойти, как она, кряхтя и ломая спину, потащила мусорный пакет дальше, к ещё не очищенному участку пляжа.

Козлова уже ждёт нас у мусорного пакета, набитого под завязку. Ещё одно доказательство того, как мы засрали планету. Никогда меня это особо не заботило, а сейчас будто глаза открылись. Ударив пару раз по экрану телефона, Козлова поднимает голову и убирает мобильный в карман.

— Грубая мужская сила, — хмыкает она и кивает на пакет. — Поднять-то сможешь?

— Слышь, Анька, — закатывает глаза Лола, — ты нашего Хенкина не вздумай обижать. Загрызу.

Я со смешком кошусь на лучшую подругу Оли. Забавно порой наблюдать за тем, как эта язва топит Кису и возносит меня. Глупо отрицать, что мне это нравится.

— Да кто его обижает? — в притворном изумлении хлопает глазами Козлова. — Я лишь волнуюсь, как бы он спину не надорвал.

— Не стоит, — хмыкнув, отвечаю я и поднимаю мешок за крепко завязанный узел. Тяжёлый, но не неподъёмный. — Я и тяжелее вещи таскал.

— Вот видишь, — тоном довольной мамашки отвечает Лола, обращаясь к Козловой. — Он у нас мальчик сильный и никогда не откажет помочь девочкам.

Я тащу пакет к мусорному контейнеру, и девчонки следуют за мной.

— А я уверена, Гараева, что не будь здесь мужиков, мы бы и сами справились, — ядовито говорит Козлова, и Лола недовольно толкает её в плечо. — А будь здесь только Кислов или Рауль, ты из принципа к ним не обратилась бы.

— Ещё бы, — громко ржёт Гараева. — Будь здесь Кудинов, он бы выебал каждую ракушку на пляже, а Кислов нашёл способ скурить даже водоросли.

Тут даже я не удерживаюсь от смеха. Гараева одной репликой очень точно охарактеризовала двух этих придурков. Козлова тоже улыбается и одобрительно качает головой.

Подхватив днище пакета, я бросаю его в контейнер, уже наполовину наполненный стараниями других активистов, и отряхиваю руки, собираясь вернуться к Оле. Но Лола вдруг хватает меня за рукав куртки и взглядом просит задержаться. Хмыкнув, Козлова пожимает плечами и уходит, а Гараева тащит меня в сторону, подальше от лишних ушей.

— Хенкин, колись, — решительно требует она, когда мы тормозим возле земляной насыпи. — Что у вас с Олей?

— А что у нас? — вскинув брови, спрашиваю я. — Почти набрали пакет. Сейчас понесём в мусорку.

— Да я не об этом, — закатывает глаза Лола. — Вы начали встречаться?

Я неловко переминаюсь с ноги на ногу, раздумывая над ответом. У замешательства две причины: во-первых, я сам не знаю, в каком мы статусе, а во-вторых, вдруг Оля пока не хочет ничего афишировать. Отбирать у неё право самой рассказать подругам — жестоко. Я же знаю, как девочки щепетильно относятся к таким темам.

— С чего ты вообще это взяла?

— Так я не слепая, — ехидно ухмыляется Гараева, скрещивая руки на груди. — Даже Козлова заметила, как вы пялитесь и трогаете друг друга.

— Мы друг друга не трогали, — поспешно отвечаю я и прикусываю язык. Ухмылка Лолы становится шире, в зелёных глазах вспыхивает жгучее любопытство. — То есть, я имею в виду, что мы просто собирали мусор. Не знаю, что вы там заметили.

— Ну да, — театрально вздыхает Лола, тряхнув волосами. — Типа это не вы украдкой брали друг друга за руки и не держались слишком близко.

Я лихорадочно пытаюсь вспомнить, о чём она говорит. Возможно, такое действительно было, но я воспринимаю это как что-то естественное и само собой разумеющееся. Было бы странно после вчерашнего бояться трогать Олю даже за руку у всех на виду. Может, такое и было, но ускользнуло от моего внимания.

— М-да, ну зараза же Чехова, — цокает языком Лола, изображая обиду. — Ничего мне не рассказала. Твоя идея молчать?

— Да ни о чём мы не молчим, — вздыхаю я, подняв глаза к небу. — Просто мы не спешим. Лучше тебе это с ней обсудить, а не со мной.

— Обязательно обсужу, — кивает она, а затем дружелюбно стучит ладонью меня по груди. — Вы только при Кислове пока ничего не делайте, а.

— С чего вдруг ты о нём подумала? — недовольно спрашиваю я. Уже любое упоминание о нём заставляет меня кипятиться.

— Да с того, что этот долбоёб начнёт прессовать Олю, — отвечает Гараева, громко скрипнув зубами. — Он же после всего... ну, думает, что у него есть какая-то привилегия. Думаешь, он так просто от неё отстанет? Начнёт изводить больше прежнего. Ещё и оскорбить может, мол, поскакала по всем его друзьям. Ты будто Кислова плохо знаешь.

А я знаю, и очень хорошо. Но за вчерашний день мне не приходило ни одной мысли о том, как он отреагирует на наши с Олей отношения. Ясное дело, что хреново отреагирует. И это может быть проблемой. Гараева права, Киса сведёт Олю с ума собственной злобой, ревностью и агрессией. Уже почти довёл.

— И что делать? — растерянно спрашиваю я. — Прятаться, пока... До каких пор прятаться?

— Да прятаться не надо, — небрежно отмахивается Лола и стучит маникюром по подбородку, задумавшись. — Но сделать что-то надо. Кислова, естественно, никуда не денешь, они вон, скоро свободными братишкой и сестричкой станут. Но надо отгородить Олю. Чтобы она ограничила с ним общение до необходимого минимума. И чтобы не реагировала на его выпады так, как сейчас.

— В этом и проблема. Киса каждый раз находит больные точки и давит так, что Оля срывается. Вчера так было. Точнее, — я запинаюсь, подбирая слова, — срыв был не только из-за него, но и он приложил к этому руку.

Уголки губ Лолы опускаются вниз.

— Бедная моя девочка, она же так кукухой поедет...У меня аж руки опускаются, когда она каждый раз его прощает. Сколько можно быть такой терпилой? Люблю Ольку — безумно, — но такое отношение к самой себе не уважаю. Она будто нарисовала себе какой-то образ, а когда Кислов его разрушает, плачет. Святая наивность или беспросветная тупость — даже не знаю, чего тут больше.

— Это зависимость, развитая за тринадцать лет, — с долей злобы отвечаю я, бросив взгляд на одинокую фигуру Оли, ковыряющуюся в гальке. — Больная и бессмысленная. Не знаю, что должно случиться, чтобы она одумалась и перестала искать ему оправданий. Вчера он опять с психом съебался из квартиры, нагадив ей в душу. Думаю, ещё пара дней, и всё опять вернётся на круги своя.

— Надо поговорить с ней, — решительно заявляет Лола, сверкнув глазами. — Прямо и в лоб. Объяснить, что своими прощением и оправданиями она не помогает ему, а только топит себя. И, по правде говоря, за все эти годы я так и не увидела причины, по которой Кислов был бы достоин таких жертв.

— Раньше он так себя не вёл, — мрачно отвечаю я, стягивая перчатки. — Да, был мудаком, но такого не делал. А сейчас внатуре крышу сорвало.

— Даже многолетняя дружба и хорошие поступки в прошлом не дают ему права вести себя с Олей так, будто она — груша для битья.

— Да я это знаю. Ты ей попробуй объяснить.

— И попробую. Даже если ей придётся услышать то, чего она не хочет. И ты тоже, — она тычет пальцем мне в грудь, — подтягивайся. Ты, в конце концов, тоже много лет дружишь с Кисловым, имеешь собственный взгляд на вещи. И Оля доверяет твоему мнению — она вообще считает тебя самым умным человеком на планете.

— Она слишком высоко меня оценивает, — невесело усмехаюсь я. — Во многих вещах мне явно не хватает сообразительности. А насчёт серьёзного разговора... Ты знаешь, порой такое давление может дать обратный эффект.

— Так надо выбирать выражения.

— Давно ли ты аккуратничаешь в общении с другими людьми?

— Я буду стараться. Это же Оля. Невыносимо смотреть на её страдания и ничего не делать.

Согласно киваю, и мы расходимся. Я медленно бреду по пляжу, пытаясь уместить весь разговор с Лолой в голове. Она дело говорит, вот только проще сказать, чем сделать. Очевидно, Киса — тёмное пятно в жизни Оли, и если раньше были проблески света, то теперь — сплошной мрак. Что он может сделать, чтобы сгладить все свои поступки и заслужить прощение? Да ничего.

Но это я так думаю, а что до Оли... Чутьё подсказывает, что Киса сможет найти подход, опять залезет ей под кожу — пообещает исправиться, продержится какое-то время, а потом снова нагадит.

Когда я подхожу, Оля поднимается на ноги и одаривает меня хитрой улыбкой.

— И что у вас за секреты с Лолой?

Естественно, она заметила, как я задержался и с кем. В её вопросе нет ревнивого подтекста — только любопытство. Но я решаю пока не рассказывать ей правду, не хочется портить хороший день — у Оли их и так в последнее время не очень много.

— Да про уроки вождения. Лола хочет сэкономить на автошколе.

И это даже не ложь. Гараева действительно писала мне пару дней назад, что задумалась над получением прав. Но она увольняется из больницы и хочет приберечь накопленное для кредита на машину. А из её окружения я единственный, кто может помочь.

— А, точно, — кивает Оля. — Она же мне утром об этом рассказала по телефону. Так ты поможешь?

— Конечно, — улыбаюсь я и отбираю у неё края пакета, пока Оля снова не начала тащить его сама. — Мне не трудно.

Остаток времени на пляже проходит спокойно — больше никто не дёргает меня ради важных разговоров, мы с Олей шутим и смеёмся над будничными темами. Затем к нам присоединяются и остальные девочки. Когда день начинает клониться к вечеру, Витя, руководитель группы экологов, предлагает закругляться и выпить чай из принесённых из машины термосов. Нам достаются даже холодные бутерброды, и они оказываются очень кстати — мы ужасно проголодались.

За то недолгое время на пляже мне удаётся взглянуть на Крысиную морду под другим углом. Она не кривит лицо, не задирает высокомерно голову и в целом ведёт себя куда лучше, чем раньше. Кажется, общение с девчонками идёт ей на пользу.

Я не видел, говорила ли Оля с Анжелой, но больше Бабич не гладила живот, а занимала свободные руки вещами и не вызывала лишних подозрений.

Когда мы собираемся уходить, сумерки окончательно опускаются на землю, и вдали, у самого города, зажигаются огни фонарей. Собирая упавшие перчатки, я ещё раз прохожусь вдоль берега, чтобы убедиться, что никто ничего не забыл, и замечаю на расстоянии десяти метров мужскую фигуру с гитарой наперевес. Вглядевшись, узнаю в нём Вадика. Не знал, что он вернулся.

Вадик появился в нашем городе не так давно, а вроде и много лет назад, я точно не вспомню. Откуда он, никто не знает, да никого это особо и не волнует. Он приезжает в Вят в разное время года и снимает дом неподалёку от бухты, где мы находимся. Вольный музыкант, как говорит о себе сам Вадик. Иногда работает в ресторане Бабича, где раньше был барменом Киса, но чаще — играет на пристани или на главной площади, перебивается той мелочью, что подкидывают туристы. Мужик простой, мировой, только пьющий. Мы пару раз болтали с ним, когда я заходил за Кисой. Есть в нём что-то тоскливое. Начиная любую тему со смеха, он неизбежно заканчивал её темой смерти или другой печалью. Но Кислову он, вроде, нравится.

Заметив меня, Вадик вскидывает руку и машет, я отвечаю ему тем же. Даже сейчас его фигура с гитарой выглядит тоскливо и одиноко на фоне темнеющего неба и чернеющего моря.

— Хэнки, ты идёшь? — громко спрашивает Оля, с разбегу врезавшись мне в спину и обняв за талию.

Я растерянно моргаю, отрывая взгляд от горизонта и поворачиваюсь к подруге.

— Ага, иду. Вадика увидел.

— Вадика? — непонимающе вскидывает брови Оля, когда я обнимаю её за плечи и увлекаю прочь с пляжа, и поворачивает голову.

— Он иногда выступает в рестике Бабича, помнишь?

— А, — восклицает Оля, прижимаясь к моему боку. Тёплая и пахнущая морем. — Точно. У него ещё вечно грязная голова и взгляд побитой собаки. Помню-помню. Ну что, идём? Я бы сейчас навернула литр бананового рафа!

— Намёк понят, — смеюсь я и оставляю на мягкой щеке поцелуй. — Идём, купим тебе самый большой стакан с двойной порцией сиропа.

***

25 марта 2024 года

Начало недели выдалось спокойным. Ближайшая смена на работе только в среду, и я смог расслабиться. Хотелось бы, конечно, подзаработать лишние деньги, напросившись сегодня в мойку, но потом я понял, что уже выдохся. Мне нужны эти выходные.

Вечер понедельника я планировал провести с Олей, но её забила Лола — Гараевой нужна с чем-то помощь. Но я подозреваю, что она решила не откладывать разговор с подругой в долгий ящик. Надеюсь, у неё получится — мне не очень хочется поднимать тему с Кисой в разговоре с Олей. Уже тошнит от него.

Домой не тянет, поэтому после пар я иду в парк аттракционов, на базу, надеясь, что не встречу там никого из парней. Хотя обществу Гены я не против, но он сегодня работает в кинотеатре. Если Киса или Мел не припрутся, я смогу поработать в тишине и спокойствии.

Захлопнув за собой железную дверь, я бросаю рюкзак на диван, стягиваю куртку и достаю из пакета деревянную шкатулку с облезлой краской. Стол, за которым я обычно работаю и держу в чистоте, сегодня в полном хаосе. Кто-то из пацанов наплевал на неприкосновенность этой зоны и завалил её мусором — пивные банки, пепел от сигарет и скомканные пачки из-под чипсов и сушёной рыбы. Собрав всё в пакет из алкомаркета, я ставлю шкатулку на стол и осторожно открываю, чтобы не сломать тонкие детали механизма.

Дрожа, словно едва живой лист на ветке, со дна поднимается тонкая фигура балерины в розовой пачке — точнее, та была когда-то розовой, но за долгие годы потеряла свой цвет. Нащупав заводной ключ, я аккуратно двигаю пальцами. Раздаётся тихий скрежет, предвещающий мелодию, но механизм затыкается и не издаёт больше ни звука. Что-то из деталей просело — должно быть шестерёнка какая съехала или штифты повредились. А может, этой старине нужна простая смазка.

Музыкальную шкатулку в залежах барахла в гараже откопала мама. Как я понял, ей она досталась от нашей с Оксаной бабушки. И с чего-то вдруг, спустя столько лет, мать вспомнила про неё и решила, что та обязательно должна перейти в наследство Веронике. Только механизм не работает — мелодия не играет, балерина не крутится вокруг своей оси. Вот и перепала работёнка. Но мне только в радость — я люблю возиться с механикой, разбирать детали, чистить и возвращать вещи в прежнее состояние.

Разобрав деревянное днище шкатулки, я понимаю, что это будет быстро. Сразу замечаю грязь на штифтах и погнутую фишку, застрявшую в воздушном тормозе. Ума не приложу, как она вообще могла туда попасть.

Включив обогреватель и сунув в уши наушники, я принимаюсь за нехитрую работу. За знакомым и любимым делом мышцы расслабляются, а мозг становится мягким, как вата. Я вытаскиваю каждую деталь, протираю тряпкой, возвращаю на место и выравниваю. Что-то смазываю небольшим количеством машинного масла. По-хорошему, цвет балерины тоже надо обновить, но у меня нет под рукой красок. Да и кукольная фигура настолько мелкая, что я не уверен, что смогу с ней справиться. Лучше попрошу Олю.

Словно чувствуя, что я о ней думаю, Чехова присылает сообщение. Ссылку на квартиру. Просторная однушка со всеми удобствами и за приемлемую цену. Отложив в сторону перчатки, я склоняюсь над столом и задумчиво листаю фотографии ванной и кухни. Чувствуется подвох. Но в чём же? Квартира слишком хороша для двадцати тысяч в месяц. Ещё и у самого центра.

Я: Почему так прилично и дёшево? Ещё и перед началом туристического сезона.

Ольга Артуровна: Я уже спросила у хозяйки. Она ответила, что окна выходят на Барный проспект. Мол, жильцы не выдерживают круглый год терпеть громкие тусы в барах у себя под окнами. А она хочет сдавать постоянникам.

Ольга Артуровна: Квартира, кстати, на втором этаже...

— Тогда всё понятно, — хмыкаю я.

Барный проспект, он же пересечение двух самых оживлённых улиц города, знаковое место для тусовщиков. Отец как-то сказал, что если поступает вызов о беспорядках и драках с той стороны, они даже не шевелятся — к приезду полиции отдыхающие или мирятся и пьют на брудершафт, или разбегаются в разные стороны зализывать раны. Уверен, на втором этаже такая слышимость, будто весёлая тусовка происходит прямо в квартире.

Ольга Артуровна: Поищу что-нибудь ещё. Там же летом невозможно будет спать.

Плюс жизни в курортном городе у моря: движуха почти круглый год. Жирный минус: невозможность для местных снимать квартиры по разумным ценникам. Какой бы упорной Оля ни была, вряд ли ей удастся найти что-то приличное и подходящее под мой бюджет. Я, конечно, отложил неплохую сумму на «всякий случай», но этот запас же не резиновый.

Ольга Артуровна: Кстати, мы не отвертелись от наказания, как я и говорила.

Я: И к чему приговорили?

Ольга Артуровна: Меня — к исправительным работам в библиотеке. Начинаю завтра после пар и буду горбатиться до пятницы.

Я: Я помогу.

Ольга Артуровна: Спасибо, Хэнки! Но мне ещё повезло. Ректор решил спустить всех собак на Анж и Аню Козлову. Девчонки будут до конца апреля вместе с уборщицей драить туалеты...

Я: Почему так жёстко?

Ольга Артуровна: Главный аргумент: зачинщицы драки. Хотя Аня даже не участвовала. Так что это наказание за историю с Сениным и блогом. Будто девчонкам и без того мало прилетело.

Я: Мудила ректорская.

Я: А Лоле чего?

Ольга Артуровна: А эта коза выкрутилась. Сказала, мол, она же работает санитаркой в больнице и не может задерживаться после пар. А ректор уважает подобный труд.

Я: Она же увольняется.

Ольга Артуровна: Вот я и говорю — коза. Соврала, чтобы не отрабатывать наказание.

Ольга Артуровна: Ладно, Хэнки, мне папа звонит. Я тебе позже напишу и скину ещё варианты.

Отправив одобрительный смайлик, возвращаюсь к работе. Я уже почти заканчиваю и берусь за отвёртку, чтобы поставить днище шкатулки на место, когда чувствую лёгкую вибрацию пола под ногами. Удивлённо вскинув брови, я оборачиваюсь и вижу Кису. Сразу понимаю, что он в говно. Об этом свидетельствует и его внешний вид, и бутылка вискаря в руке. Сняв перчатку, я вынимаю наушники из ушей. Даже глохну сперва, потому что тишина в гараже резко контрастирует с грохотом музыки.

— Не думал, что кто-то придёт сегодня, — равнодушно говорю я, глядя на человека, которого большую часть жизни считал лучшим другом.

— Да я и не собирался приходить, — лыбится Киса и, отсалютовав мне бутылкой, пытается сделать глоток виски.

Ноги его не держат, и он заваливается на стену, пролив немного алкоголя себе под ноги. Из глубины души поднимается отвращение — как же мерзко Киса выглядит. Куртка измазана в каком-то дерьме, волосы на башке превратились в гнездо с колтунами, лицо осунувшееся и смертельно-бледное с застывшими бисеринками пота на исполосованном морщинами лбу. Под тёмными глазами с посеревшими белками два огромных мешка, налитые недосыпом и бесконтрольным пьянством.

— Пиздец ты бухой, — мрачно говорю я, глядя на его неудачные попытки, устоять на подкашивающихся ногах, царапая стену. — Что за повод?

На самом деле мне срать на повод, просто хочется, чтобы Киса быстрее свалил. Или уйти придётся мне.

— Повод? — задумчиво вскидывает глаза к потолку Киса, стуча горлышком бутылки по подбородку. — А чем понедельник — не повод нажраться? К тому же оно само получилось.

— М-м, — киваю я и отворачиваюсь к столу. — Понятно.

Надо скорее закручивать шурупы на днище и сваливать отсюда. Киса явно дошёл до той кондиции, что просто так не отъебётся. А мне совсем не хочется вести с ним задушевные пьяные беседы.

— А ты чё делаешь?

— Спрашиваешь, потому что реально интересно, или просто не знаешь, как начать другой разговор?

Лучше не начинай, мне всё равно.

— Да не то и не другое, — хмыкает Киса. — Просто ты в последнее время не часто сюда приходишь.

— А ты зовёшь? — хмыкнув, интересуюсь я, бросив на него взгляд через плечо. Киса усаживается на подлокотник дивана и морщится, разминая вывихнутое плечо.

— Нет. Ну, то есть, я знаю, что ты не хочешь видеть Мела. Хотя, если честно, — он тяжело вздыхает, а я отворачиваюсь, закатывая глаза, — он мне тоже уже надоел. Всё ноет и ноет, ноет и ноет, ноет...

Шарманка завелась.

— Я понял, — резко обрываю его я. — От меня ты чё хочешь?

— Минет и анальную пробку в жопу, Хэнки. Мне чё, уже с друганом попиздеть нельзя?

— Я вывихнул тебе плечо, — напоминаю я, торопливо работая отвёрткой.

— Ну да, — тихо ржёт Киса и шумно вздыхает. — А я съездил тебе по морде. В первый раз, что ли?

— Не первый, — качаю я головой. — И явно не последний.

Воцаряется тишина, и я молюсь про себя, чтобы Киса вырубился — просто отключился, освободив меня от необходимости вести с ним диалог. Но я кожей чувствую, как он буравит меня в спину, и слышу, как шмыгает.

— Я кое-что сделал, — вдруг медленно произносит он, нарушая молчание.

— Что на этот раз? — равнодушно спрашиваю я, на самом деле не желая получить ответа. Пусть сам разгребает своё дерьмо. — Убил и расчленил? После последних событий меня уже ничем не удивишь.

Киса молчит, будто набирается решимости в чём-то признаться. У него даже учащается дыхание. Я ставлю шкатулку на стол и наклоняюсь, чтобы завести механизм.

— Я изнасиловал Чехову.

Отвёртка, которую я продолжал держать в руке, валится из резко онемевших пальцев. Она задевает картонную коробку с гайками, шурупами и гвоздями и опрокидывает содержимое на пол. Но я будто не слышу ни грохота, ни других звуков. Только биение своего сердца, которое сперва замедляется, а затем бешено ускоряется, отдаваясь пульсацией в ушах. Слова Кислова гремят в башке набатом.

Выпрямившись, я медленно поворачиваюсь и севшим до хрипоты голосом переспрашиваю:

— Ты что сделал?

Не знаю, что именно отражается на моём лице, но лицо Кисы тут же становится совсем белым, как бумага, а острый кадык нервно дёргается. Он пытается ухмыльнуться, но ухмылка превращается в гримасу страха. Он меня боится. Боится, и всё равно это сказал.

— Ну, не, чел, — Киса поднимается на ноги и пятится вглубь гаража, — не прям изнасиловал... Это я, конечно, борщанул. Я хотел сказать...

— Что ты хотел сказать? — перебиваю его я, процедив. Мои пальцы сжимаются в кулаки, и раздаётся их предупредительный хруст. — Говори, ублюдок.

— Да я даже не помню, — принимается торопливо объяснять он. Капля пота скатывается по бледной щеке на шею и скрывается за воротником куртки. — Мне Панкуха сказала, а ты знаешь, она вечно разводит драму на пустом месте...

Я сокращаю расстояние между нами и хватаю мразоту за воротник. Голова Кисы запрокидывается назад, и он стонет, выпучив глаза.

— Что. Ты. Блять. Сделал.

Шумно сглотнув, Киса смотрит мне в глаза и медленно произносит:

— После нашей тусы, ну, на мою днюху... Оля тогда пришла, ей телефон мой был нужен... А я же дрых, вроде... Я не помню, но она сказала Панкухе, что я выебал её. Чехова ревела и терпела, а я её ебал... А потом...

Каждая кость в моём теле каменеет, а кровь, наоборот, превращается в шипящую магму. Замахнувшись, я не даю ему договорить и со всей силы бью Кислова по лицу — прямо в челюсть.

Киса с глухим вскриком отлетает назад и роняет бутылку. Стекло громко разбивается об пол, и виски лужей растекается по полу. Опёршись на столик, Киса пытается очухаться, встряхивая головой и сплёвывая кровь. А мне мало.

Перешагнув через коричневую лужу, я приближаюсь к ублюдку, хватаю его за волосы на затылке и снова бью — на этот раз нос. Раздаётся громкий хруст, и Киса оглушительно вопит. Он не сопротивляется, не пытается нанести мне ответный удар — только орёт. Я бью ещё раз и ещё. Кожа на костяшках лопается, когда Кислов всё же рефлекторно уворачивается, и мой кулак прилетает ему по уху. Взвыв, он падает на спину, проламывая своим весом стол.

Меня душит ярость. Перед глазами, как в лихорадке, пляшут ослепительные пятна, я не вижу ничего, кроме окровавленного лица с перекошенным носом и разбитыми губами. Киса хрипит, задыхается, скалясь от боли, и пытается встать. В глазах — безумие суицидника. Его тело трясётся, бьётся в конвульсиях, но он всё-таки выпрямляется и, вскинув подбородок, по которому ручьём бежит кровь, с вызовом смотрит на меня.

— Ещё.

А меня дважды просить не надо. Кислов подставляет свою ублюдскую рожу, а я со всей клокочущей ненавистью бью кулаком в солнечное сплетение. Из его груди вырывается короткий хриплый вздох, и Киса сгибается пополам, хватаясь за живот, будто из него сейчас повалятся кишки. Кишки, полные дерьма, как и он сам. Он судорожно ловит ртом воздух, но только громко хрипит, задыхаясь. Колени подкашиваются, и он падает мне в ноги, прижавшись мокрым лбом к полу. Я с трудом сдерживаю желание пнуть его по башке.

Меня потряхивает от бешенства. Грудь высоко вздымается, челюсть сводит судорогой. Во мне столько злобы, ненависти, отвращения и... растерянности? Я не понимаю, как человек, который любил Олю тринадцать грёбаных лет, с первого дня за школьной партой, мог сделать это с ней. Надругаться над той, кого, сука, зовёт Солнышком.

— Е-ещё, — просит Киса, и его голос скрывается на жалобный скулёж. Вывернув шею, он смотрит на меня глазами, полными мутных слёз. — Отп-пизди меня, Хенкин. Д-давай. Уб-бей.

Ещё минуту назад я был готов это сделать. Сломать руки, ноги, хребет до каждого позвонка — отправить его в инвалидную коляску, а потом отсидеть за это, сколько придётся. Я был готов. Но сейчас я смотрю на жалкий мешок дерьма, валяющийся в собственной крови, соплях и слезах, и не чувствую ничего, кроме удушливого комка в пищеводе. Словно само существование Кисы стоит мне поперёк горла.

Покачав головой, я кусаю зубами нижнюю губу и отступаю. Но Кислов бросается следом, вцепившись скрюченными пальцами мне в щиколотку.

— Ты чё, сука?! Бей, блять!

Я продолжаю идти спиной к дивану, а Киса волочиться за мной, брызжа слюной.

— Я трахнул её, когда она не хотела! Я долбился, блять, в Чехову, пока она ревела и ничё не могла сделать! Слышишь?! Я уёбок! Сделай, блять, что-то!

Не знаю как, но я не поддаюсь на его провокацию. Стремительно выстраиваю стену своего самоконтроля кирпич за кирпичом, отгораживаясь от человека, который когда-то был мне другом — если моя планка окончательно слетит ко всем чертям, я действительно его убью. Но это ничего не изменит.

Я рывком стряхиваю его руки, и Киса валится на пол, ударившись подбородком. Из его рта вырывается нечеловеческий вой. Он орёт, матерится, хрипит, задыхается, извиваясь по полу, как грёбаный червяк. Цепляется пальцами за волосы и тянет их, пытаясь выдрать вместе со скальпелем. От этой жуткой картины кровь стынет в жилах. Я не хочу больше на это смотреть.

Схватив куртку и сунув шкатулку в рюкзак, я выскакиваю из гаража весь в ледяном поту. Вслед мне несутся душераздирающие крики, и, кажется, я их слышу, даже когда оказываюсь в километре от гаража. Мне кажется, что Киса до сих пор кричит.

***

26 марта 2024 года

В универ я смог прийти только после того, как закончились пары у нашего потока. Оле пришлось соврать, что меня попросили подменить сменщика на мойке. Она очень расстроилась, что я кидаю её на лекциях, но мне нужно было привести мысли в порядок.

Я до часу ночи проторчал в зале, избивая грушу, пока не онемели кулаки и не забились предплечья. А потом бегал по тёмным переулкам два часа, и всё равно не мог успокоиться. В голове всё перемешалось, и я истощил своё тело настолько, чтобы приземлиться на кровать в одежде и сразу отключиться.

И будто мне было мало того, что уже случилось — мне приснилось то, о чём рассказал Киса. Его комната, освещённая красной подсветкой, разобранный диван Кислова и Оля, зажимающая рот рукой, чтобы сдержать слёзы. Проснувшись, я сломал настольную лампу, швырнув её в стену. К счастью, дома никого не было, и никто не стал свидетелем моей яростной беспомощности.

А потом я позвонил Гараевой и потребовал сказать правду. Лола спала, как и я, прогуливая пары, и подавилась воздухом от прямого вопроса.

— Кислов изнасиловал Олю?

Я надеялся, молился, чтобы угашенный многолетним употреблением мозг Кисы неправильно понял её слова. Но зря. Киса всё правильно понял.

— Почему она молчала?

— Хенкин, ей стыдно.

— Стыдно? Она же ни в чём не виновата.

— Конечно не виновата! Но ей разве объяснишь? Оля начала его оправдывать тем, что у них это был не первый раз. А то, что она ревела и блевала после этого — фигня. Ты будто её плохо знаешь. «Я же не вырывалась и не кричала». Ну и, конечно, он же был пьян и накурен, ничего не соображал, а потом ничего не помнил. Удобно, да? Оля этого выблядка будет до последнего выгораживать, пока он... не знаю... не грохнет кого-нибудь. Мне кажется, у неё только тогда откроются глаза.

— Я его ненавижу.

— Я тоже. Убила бы. И знаешь, что самое тупое? Оля вчера с такой радостью рассказывала о вашей утренней поездке, что у меня язык не повернулся испортить ей настроение разговором про Кислова. Я так редко в последнее время вижу её счастливой, что мне страшно сделать шаг влево-вправо, чтобы всё не испортить.

— Я поговорю с ней. Сегодня.

— Расскажешь, что всё знаешь?

— Да.

— Одного не пойму: с чего вдруг он тебе об этом рассказал?

— Хотел, чтобы я его отпиздил. Будто после этого всё, что он сделал, обнулится.

— Вот мразь. Нашёл способ «искупить» вину.

Теперь, стоя перед дубовыми дверями, ведущими в библиотеку на втором этаже главного корпуса, я пытаюсь набраться мужества. Оле точно не понравится наш разговор — ей будет больно. Но после того, что я узнал, больше не вижу смысла молчать. Это надо прекращать.

Оля собственноручно затягивает петлю на собственной шее, и мне ничего не остаётся, как насильно снимать её с этой ебучей табуретки, пока она не повесилась.

В библиотеке тихо, как в морге, и пахнет бумагой и деревом. Лакированный пол тихо скрипит под моими ногами, когда я прохожу мимо пустой библиотекарской стойки и иду вдоль рядов в поисках подруги.

Библиотеке ВЧУ хрен знает сколько лет, и огромные стеллажи высятся до самого потолка — достать верхние книги можно только поднявшись на второй ярус по винтовой лестнице. Просторный круглый зал разделён на секции: естественные науки, технические дисциплины, русская и зарубежная классика и современная литература.

Олю я нахожу в секции для читателей. В несколько рядов стоят длинные массивные столы из тёмного дерева, а на них — современные компьютеры с доступом в интернет и в каталог библиотеки. Оля копошится в большой коробке с надписью «ВЧУ», а рядом, держа в руке планшет с бумагой, стоит ещё одна студентка. Галя Смирнова. Я запомнил её по тому, как она таскалась хвостом за Кисловым. Ещё одна его жертва.

Через огромные панорамные окна в секцию льётся яркий солнечный свет, и светлые волосы Оли, собранные в низкий хвост, кажутся золотыми. В этот момент, когда она сосредоточена и серьёзна, Оля выглядит до неприличия милой. И как мне должно хватить духу завязать с ней этот тяжёлый и болезненный разговор?

Расслабив напряжённые мышцы лица, я растягиваю губы в улыбке.

— Девчонки, привет.

Оля и Галя поднимают головы — подруга встречает меня радостной улыбкой, а Смирнова озабоченно поправляет очки на переносице.

— Хенкин? Ты чего тут делаешь? Библиотека сегодня закрыта.

— Он мне пришёл помочь, — отвечает Оля и жестом подзывает присоединиться.

— Тебя наказали, — душным тоном говорит Галя, недовольно поджимая губы. — За драку. Сомневаюсь, что ректору понравится, что ты не одна отрабатываешь наказание.

— Ой, Галь, — фыркает Оля, отмахиваясь от неё, как от назойливой мухи, — не гунди. Хэнк же не только мне поможет, но и тебе. Или после того, как закончится моё наказание, тебе придётся разбираться со всем этим одной. Тебе оно надо?

Смирнова шумно выдыхает и недовольно качает головой. Бросив рюкзак на свободный стул, я закатываю рукава трешера и подхожу к Оле.

— Что вы делаете?

Подруга не успевает ответить — встревает Галя.

— Универу прислали новые книги взамен тех, что уже непригодны к использованию. Надо сделать опись тех, что мы списываем, и оформить формуляры для новых экземпляров.

Смирнова не видит — зато вижу я, — как кривится лицо Оли. Кажется, она не в восторге от работы. Я, впрочем, тоже. Какая же нудная и скучная херня. Самое то для наказания, после которого хочется застрелиться.

— Самое «классное», — Оля пальцами рисует в воздухе кавычки, — что эти негодные экземпляры ещё надо найти. — Она стучит по коробке перед ней, а затем кивает на гору тех, что стоят у окна. — Тут работы до конца семестра. Не понимаю, почему ректор не мог сюда и Анжелу с Аней отправить. Быстрее бы управились.

Я замечаю хищный блеск в глазах Смирновой. Она, как бы невзначай, ведёт пальцем по ребру планшета, а затем спрашивает:

— По универу ходит слух, что это Козлова продолжает вести Будни, а история со взломом — для отвода глаз. Чтобы привлечь внимание к блогу и повысить его популярность.

Я громко фыркаю, а Оля закатывает глаза. Будни действительно стали популярнее, чем до всей этой истории — на него теперь подписываются даже сторонние люди, которые к универу не имеют никакого отношения.

— А ты веришь слухам? — вздёрнув бровь, спрашивает Оля, повернувшись к Гале. Та тут же тушуется и, поправив очки, отводит взгляд. — Лучше бы студенты бойкотировали эту помойку.

— Ну-у, — тянет Смирнова, чуть краснея, — интересно же. Столько нового узнали уже: и о преподах, и о других студентах.

— Интересно, — недовольно бурчит Оля, возвращаясь к коробкам. — То же мне.

Галя бросает на неё быстрый взгляд из-под стекол очков и кладёт планшет со списком на стол.

— Я пойду, найду библиотекаршу и узнаю, где взять формуляры. Лучше разделить задачи.

Мы согласно киваем, и она выходит из читательской секции, оставив нас одних. Оля провожает её удаляющуюся спину прищуренным взглядом и смотрит на меня.

— Она такая зануда, оказывается.

— Душнила, — поправляю я, опираясь бедром на стол. — Слушай, Оль, пока её нет, я хочу с тобой поговорить.

Удивлённо моргнув, она поправляет цепочку на шее и кивает, усаживаясь на стул.

— Что-то случилось?

— Вообще-то да. Ты проспорила мне желание, — напоминаю я и, потянувшись, стряхиваю с её плеча библиотечную пыль. — Помнишь? С курением.

Она недовольно морщится, потому что я напомнил о болезненном. Прости, Оль, но так надо.

— Хорошо, — поджав губы, кивает она и закидывает ногу на ногу. — И каким будет твоё желание, будущий полицейский Хенкин?

Я отталкиваюсь от столешницы и, перебарывая собственные сомнения, склоняюсь к её уху, чтобы очень тихо ответить:

— Чтобы ты больше никак не взаимодействовала с Кисой. Вообще никак. Совсем.

Оля несколько секунд не двигается, уставившись в пространство мимо меня, затем моргает и поднимает глаза.

— Это шутка?

— Нет, — качаю я головой. — Это моё желание.

— Так ты серьёзно. — Приоткрыв от возмущения рот, Оля поднимается на ноги, и я вынужден отстраниться. — Ты не перегибаешь, а? С чего вдруг ты мне такие требования выдвигаешь.

— Мы договорились, что желание будет выполнимым, — отвечаю я, сунув руки в карманы трешера. — Это ты можешь сделать.

Щёки Оли медленно наливаются кровью от растущей злости. Вскинув подбородок, она смотрит на меня, сощурившись. Прячет свою уязвленность.

— Мы ещё даже встречаться не начали, а ты уже запрещаешь мне общаться с парнями, серьёзно?

— Не с парнями, — медленно проговариваю я. — С Кисловым.

— Это из-за того, что между нами было? — Она раздражённо всплёскивает руками. — Я же тебе уже всё объяснила! И не раз!

— Между вами было очень много всего. Того, из-за чего обычно люди прекращают всякое общение.

— Не понимаю тебя, — упёрто трясёт головой Оля. — Выражайся точнее.

— Киса тебя мучает, Оль. — Я делаю шаг навстречу, и подруга вся съёживается, сжав пальцами собственные предплечья. — Он постоянно над тобой издевается, а ты из-за него страдаешь, но упорно делаешь вид, что это нормально, и продолжаешь принимать его назад.

Девушка нервно сглатывает и крепче стискивает ткань кофты.

— Он всегда был таким.

— Ты себя слышишь? Есть разница между детскими шалостями и тупыми шутками и тем, как он трахает тебе нервы весь последний месяц.

— Он уже извинился, — запальчиво перебивает меня Оля. — Киса трудный, но это не значит, что его надо бросать. Хэнк, он же и твой друг тоже.

— Уже нет, — резко отвечаю я, не сдержав гримасу отвращения.

Оля удивлённо распахивает глаза.

— Что?

— Уже не друг, — повторяю я. — Я больше не собираюсь мириться с его ублюдством и сбивать кулаки в попытках вправить ему мозги.

Взгляд Оли падает на мои спрятанные в карманах руки, и я расправляю плечи, становясь в устойчивую позу. Этот разговор никому из нас не дастся легко. Но я хотя бы к нему подготовился, в отличие от Оли. Хоть бы она меня правильно поняла.

Я не собираюсь ею манипулировать, что-то запрещать — совсем абсурд — и управлять её жизнью. Как и сказал раньше, я пытаюсь вытащить из петли дорогого мне человека. Когда кто-то стоит на краю моста, собираясь сброситься, ему же не дают права самому решать, хочет он жить или умереть, — суицидника вытаскивают через перила за шиворот, оттаскивая подальше от смерти. Ситуация Оли почти идентичная, а я больше не собираюсь наблюдать за этим со стороны.

— Хэнк, — голос и взгляд Оли смягчаются — она подходит ближе и опускает ладонь мне на грудь, — Киса вчера извинился. За всё. А ещё сделал мне новую тарелку, представляешь? Купил чистую, а потом расписал своими руками — нарисовал ромашки, как на бабушкином сервизе. Он не плохой, — она запинается и судорожно облизывает губы, — просто для дружбы с ним нужно больше... терпения.

— Ну охренеть теперь, — вырывается у меня. — Подарил тарелку, сказал «прости» и всё? Оль, каким образом это сглаживает всё то, что было? Ты действительно веришь, что он больше так не будет? Кислов всё дерьмо творит осознанно, хватит его выгораживать. Это уже выглядит глупо и ненормально.

Губы Оли обижено поджимаются — она хочет убрать руку, но я смыкаю пальцы на её запястье, удерживая.

— Хэнк, не заставляй меня принимать такие решения, — почти умоляюще просит она, и её глаза блестят от подступающих слёз. — Я... я не могу. Это трудно.

Потянувшись, я накрываю ладонью её щёку, и она доверчиво жмётся к ней, тихо всхлипнув.

— Оль, я знаю, что он сделал. И Киса тоже знает.

Она непонимающе моргает, и я решаюсь сказать то, что мучает меня со вчерашнего дня.

— Он тебя изнасиловал.

Из груди Оли вырывается шокированный вздох, и она резко содрогается. По лицу скользит гримаса боли, но она быстро справляется с ней.

— Кто сказал?

— Хочешь сказать, это неправда? — вскидываю я брови и чувствую, как мучительно сжимается сердце в груди. — Тогда, после дня рождения Кисы... Ничего такого не произошло?

Оля отводит взгляд в сторону, кусая внутреннюю сторону щеки. Пальцы, всё ещё лежащие на моей груди, стискивают синюю ткань.

— Всё не так... ужасно, как звучит, — почти шелестящим голосом отвечает она и качает головой, будто спорит сама с собой. — Он был обдолбанный, пьян, а я... Я просто приняла ситуацию. Я не боролась и не сопротивлялась. Да, моего полного согласия не было, а Киса был... в какой-то степени жесток. Но я... в порядке. И я его ни в чём не виню.

Мои зубы громко скрипят друг о друга. Оля слышит это, видит злое выражение моего лица и подаётся вперёд, чтобы обнять за талию, уткнувшись носом в грудь.

— Хэнки, забудь об этом, пожалуйста. Я забыла, и ты забудь. Прошу тебя. Давай оставим это в прошлом. Начала марта не существует, слышишь?

От её надламывающегося голоса, всхлипа ломается стержень внутри меня. Я обнимаю её в ответ, опустив подбородок на макушку. Оля едва заметно дрожит и прижимается сильнее.

— Как я могу забыть? Оль, нельзя забывать такие вещи, даже если они причиняют боль. Даже если её причиняет лучший друг. Это развязывает ему руки. Я не дам подобному снова повторится, но если ты продолжишь общаться с Кисловым, он найдёт новый способ тебя изнасиловать. Не физически, а психологически. И ты ему позволишь, опять.

— Нет-нет, — торопливо отвечает она, качая головой. — Не позволю. Он... Киса больше не причинит мне боль. Я тебе обещаю.

Я тяжело вздыхаю, стиснув челюсти так, что под кожей играют желваки. Почему она такая упёртая? Как она может обещать, что Киса больше её не обидит, если она не отвечает за его поступки. Как бы Оля ни старалась, он продолжит делать то, что хочет. Неделя другая, и чувство вины его отпустит. И это грёбаное колесо Сансары продолжит крутиться, перемалывая Олю в труху.

Медленно запрокинув голову, подруга поднимает на меня большие голубые глаза с поблёскивающей на солнце влагой и тихо просит:

— Хэнк, поцелуй меня. Пожалуйста.

Я поддаюсь её мягкому напору и, наклонившись, целую в искусанные губы. Оля поднимается на носочки и обвивает меня за шею, запуская пальцы в волосы на затылке.

В поцелуе нет страсти, только её невысказанная боль и моё сокрушительное бессилие. Оля моя слабость, а её — Кислов. И я не знаю, сколько ещё кругов ада нам придётся пройти, пока не будет поставлена жирная точка.

Отстранившись, Оля с едва заметной улыбкой оставляет благодарный поцелуй на подбородке, а затем гладит меня по щеке.

— Хэнки, ты такой хороший. Так заботишься обо мне. Мне становится лучше от одного разговора с тобой. Я знаю, что ты злишься, но... Если и я отвернусь от Кисы, он скатится на самое дно. Что его тогда ждёт?

Слова «мне плевать, что с ним будет» так и просятся наружу, но я заталкиваю их глубоко внутрь, растягивая губы в кривой ухмылке.

— Он сам выбрал такой путь.

— Каждый заслуживает шанс.

— Только Киса проебал каждый, что ему был дан. Он их тупо не ценит.

Оля открывает рот, чтобы поспорить, но её перебивает звонок мобильного. Нахмурившись, она высвобождается из моих объятий и вытаскивает из кармана джинс телефон. Я замечаю на заставку фотографию Гараевой. Приняв звонок, Оля прижимает телефон к уху.

— Алло?

— Чехова! — Лола так орёт в микрофон, что даже я слышу её голос. — Ты ещё в библиотеке?!

— Да, — растерянно отвечает Оля, бросив на меня недоумевающий взгляд. — Что случилось?

— Эта крыса! — визжит телефон. — Она с вами! Сейчас! В библиотеке! Она сфоткала, как вы с Хенкиным сосётесь и выложила в Будни!

— Боже, — хрипло выдыхает Оля.

В груди начинает печь. Я оборачиваюсь и быстрым шагом выхожу из читательской секции. Среди книжных рядов ни души, и я лавирую по проходам в сторону выхода.

Галя Смирнова стоит у стойки библиотекаря, сжимая подмышкой стопку формуляров и что-то быстро набирает на телефоне. Услышав мои шаги, она испуганно поднимает голову, и в её глазах вспыхивает страх. Убрав телефон, Галя пятится к дверям.

— Не подходи!

— Ты выложила? — цежу я и слышу топот за спиной — Оля выбегает следом за мной. — Ты что, охренела?

— Галя! — громко восклицает Оля. — Твою мать, ты аноним? Все эти ублюдские посты — твоих рук дело?

— Что? — испуганно вздрагивает Смирнова, продолжая пятиться к дверям. — Нет, ты с ума сошла?! Я не имею к этому никакого отношения!

— Ну да, — ядовито усмехаюсь я, делая шаг вперёд. — Ты только что сфотографировала нас, отправила анониму, а он так оперативно выложил? Сколько прошло, минута?

— Это не я! — срывается на крик Галя. — Я только отправила фото!

— Зачем? — всплёскивает руками Оля. Её лицо раскраснелось, грудь сильно вздымается. — Зачем ты это сделала?

— А чтобы Ваня увидел! — выпаливает девушка и осекается.

— Кислов? — удивлённо спрашивает Оля, мгновенно остыв. — Причём тут вообще он?

— А я, думаешь, слепая? — зло цедит Смирнова, поправляя сползшую оправу очков. — Не вижу, как он на тебя смотрит? Как всюду за тобой таскается? Из-за тебя он в упор меня не замечает! Так пусть посмотрит, что у тебя уже есть другой!

— Ты не имела право, — отчеканиваю я, сжав кулаки. — Фотографировать нас исподтишка и отправлять в блог. Это вмешательство в личную жизнь. Ты только дала повод анониму и дальше рыться в жизни других людей. Ты совсем глупая, не понимаешь этого? Сегодня ты подставила нас, завтра подставят тебя.

— Мне стыдиться нечего!

— И нам нихрена не стыдно! — вскидывается в ответ Оля, снова краснея. Она делает быстрые шаги вперёд, но я хватаю её за локоть, останавливая от драки. — Пусти, Хэнк, я очки сейчас ей в жопу засуну!

Громкий грохот в коридоре заставляет девчонок подпрыгнуть на месте, а меня в непонимании уставиться на дверь. На несколько секунд всё стихает, затем шум повторяется. Мы переглядываемся, и Оля тихо спрашивает:

— Что это?

— Понятия не имею, — качаю головой я и чувствую, как в животе стягивается тревожный узел. Не нравится мне это. — Смирнова, отойди от дверей.

— Что? — хмурится она, оглядываясь на меня. — Да там драка, скорее всего.

Будто в подтверждение ее слов, в коридоре раздаётся громкий топот, словно кто-то бежит, и истошный визг. Галя порывисто шагает вперёд, затем тормозит в полуметре и, решившись, хватается за ручку двери. Совсем рядом, за стеной, раздаётся глухой звук, похожий на падение чего-то.

— Не открывай дверь, — выпаливаю я, но Смирнова не слышит. Ею движет грёбаное любопытство.

Она резко распахивает дубовые двери, выходит в освещённый потолочными люстрами коридор и недоумённо оглядывается по сторонам. Затем оборачивается к нам и разводит руками.

— Тут никого.

Я хватаю Олю за локоть и тяну назад.

— Что такое, Хэнк? — испуганно спрашивает она, но я не отвечаю ей и тащу назад.

— Галя, вернись в библиотеку!

Заметно побледнев, Смирнова топчется на месте и собирается уже зайти, как новый шум в коридоре привлекает её внимание. Она оборачивается и, спустя долгое мучительное мгновение, коротко вскрикивает.

Выстрел.

Галя падает, и во все стороны разлетаются библиотечные формуляры.