Мы сделали это. Перезагрузка

Иван Кислов

23 марта 2024 года

Дверь бьётся о ставни гораздо громче, чем я планировал. Точнее, да, я хотел, чтобы во всей квартире Чеховых повылетали пластиковые окна от удара, но злюсь я из-за своей несдержанности. Весь обед я уговаривал свой нрав оставаться спокойным, но всё равно поддался злобе и нахамил Чеховой. Хорошо, что её батя не слышал, иначе лететь бы мне на улицу или считая головой ступени, или прямиком из окна.

Повязка болтается на плече, но боли в руке я не чувствую, пока сбегаю по ступеням вниз. Хочу быстрее свалить из дома, чтобы остудить голову и успокоиться. Который раз я так уже делаю? Что-то нихрена это не помогает.

В голове мечутся злые мысли, бешеные мысли. От одного воспоминания, как Оля и Хэнк зашли в квартиру вместе после того, как где-то катались — вдвоём, — хочется что-нибудь или кого-нибудь сломать. Например, довольную рожу Хенкина. Я прекрасно понимаю, что между ними ничего нет и не может быть — Чехова чувствует к Хенкалине ровным счётом ни-ху-я, он для неё просто друг детства. Прекрасно понимаю, но ничего не могу поделать с этой агрессией, которая так рвётся из глубины желудка. Я просто хочу, чтобы они держались друг от друга как можно дальше.

Если Чехова не хочет со мной общаться, то пусть вообще ни с кем из нас не говорит. Так будет хотя бы честно.

Улица немного остужает пыл и мысли, дождь ещё моросит. Втянув носом влажный воздух, я вынимаю из куртки сигареты и закуриваю одну. Идти приходится пешком — рука всё ещё не зажила, и я мне тяжело управлять мотоциклом. В кармане вибрирует телефон. Зажав зубами фильтр сигареты, я вынимаю мобилу и вглядываюсь в экран.

Мел: Кис, ты скоро?

Я: Да иду я.

Разумеется, ни с какой тёлкой я ебаться не пошёл. Ляпнул, чтобы позлить Чехову, вывести на эмоции, которые так хочу увидеть. Но ожидания не оправдались — я её просто раздражаю, никакой ревности там нет.

Мел попросил пригнать на базу — меня и Гендоса, — Олю и Хэнка оставил за бортом. Очевидно, что как раньше уже не будет. Мел сделал всё, чтобы потопить нашу дружбу, хотя сыпаться к хренам всё начало гораздо раньше. Моими стараниями. Да, я признаю, что мудак.

Чего хочет Мел я не знаю, но написывает он очень настойчиво. Поэтому я ускоряюсь, чтобы побыстрее разобраться со всем дерьмом и вернуться домой. Меня ещё ждёт работа, и не то дерьмо у Садовода, а нормальная работа, что нравится мне. Местный гонщик, фанат мультфильма «Тачки», хочет набить тату на всю спину с изображением Молнии Маккуин в дарк-стиле.

Я эскиз рисую уже неделю, потому что не могу сделать так, как представляю в голове. Раньше подобных проблем не возникало — мне хватало одного дня, чтобы заебашить эскиз для целого рукава, теперь же вся сосредоточенность на работе уходит в русло проблем. Как же мне иногда хочется расхуячить рожу Мела за то, что втянул нас в это дерьмище.

По дороге в заброшенный парк аттракционов я захожу в круглосуточный магазин и покупаю три бутылки пива — напиться не получится, зато промочим горло. На кассе, подумав, беру ещё две пачки сигарет, а затем бросаю на ленту три пачки презервативов. Ну вдруг пригодятся. Хотя в последнее время ебаться получается ещё хуже, чем работать.

В парке пусто, как и всегда, только частично оторванное покрытие крыла самолёта нервно скрипит на ветру. Отпихнув с дороги смятую и посеревшую от времени банку колы, я пересекаю лужи и, стряхнув с куртки капли дождя, тяну на себя дверь гаража. Внутри тепло, и я невольно ёжусь от перепада температуры. Тихо играет музыка из переносной колонки.

Мел сидит на краю дивана, склонившись над журнальным столом, заваленным всяким мусором, а Гена откопал где-то старый теннисный мяч, который мы проебали года три назад, и стучит им по стене. То ли не задумывается, то ли специально действует Мелу на нервы. Ставлю на второе — Гендосина только с виду дурачок, бесит и гадить исподтишка он умеет, я это точно знаю.

Заметив, что Мел корчится с шариковой ручкой над листом бумаги, и груду смятых листов у его ног, я прохожу вглубь гаража. Перед тем как упасть в свободное кресло, снимаю куртку и громко произношу:

— Салют писателям и бездельникам.

— Я не бездельник, — отзывается Гена, — я подачу отрабатываю.

— И как? — фыркаю я, ставя на стол пакет с пивом. — Уже поступили предложения от бейсбольных клубов США, или ты пока на местном уровне поиграешь?

— Ой, захлопнись, — беззлобно огрызается Зуев.

Мел на нас даже не реагирует, продолжая сосредоточенно писать и чиркать ручкой по бумаге. Вынув две бутылки из пакета, я протягиваю одну Гене и спрашиваю:

— Чё он там пишет?

— В душе не ебу, — пожимает плечами Гендосина и быстрым движением открывает бутылку пива клыком. — Он мне два слова сказал, когда я пришёл. И то, я их уже забыл.

Прислонив горлышко к краю стола, я бью ребром ладони по крышке, и она отскакивает на пол. Поверхность стола вздрагивает, и рука Мела съезжает по листу вниз. Я сворачиваю губы трубочкой и издаю смешок.

— Ой.

— Киса, — качает головой Мел. — Аккуратнее.

Отложив уже вконец испорченный лист в сторону, он вынимает из рюкзака новый и, положив рядом, начинает заново.

— Эй, поэт, — щёлкаю я перед его лбом пальцами, но тот даже не поднимает головы. Его взгляд бегает от черновика к чистовику. — Ты нас зачем позвал, чтобы мы тебе рифму к слову «любовь» подобрали?

— Киса, — ржёт Зуев, — ты тупой. Даже рифму к слову «хуй» не подберёшь.

— А ты, типа, подберёшь? — прищурившись, спрашиваю я и, сделав глоток пива, падаю на спинку кресла. — Давай, Маяковский, высри розы.

— Да легко: «жуй».

— Жуй хуй? — прыскаю я. — Какой кринж.

— Ну и что? Надо было рифму придумать, а не красивую рифму.

— Будто к этому слову есть хоть что-то красивое, — бурчит Мел себе под нос.

Оказывается, он очень даже слышит нас, просто предпочитает игнорировать.

— Ме-ел, — тяну я, ещё раз пытаясь привлечь его внимание щелчками пальцев, — ты нас долго будешь динамить? Мы тебе не целки — возьмём, да уйдём.

— Во-во, — поддакивает Гена, — у меня работа ещё, так-то. Я зачем припёрся сюда, чтобы на твой горб любоваться?

— Дайте мне десять минут, — тихо просит Мел, и мы решаем от него отстать.

Мало ли, что теперь творится в его лысой башке, ещё нас от раздражения пристрелит. А я, типа, ещё молодой и красивый, не хочу подыхать.

— Хэнк и систр снова в игноре? — спрашивает Гена, присев на подлокотник моего кресла.

— Походу, — киваю я на Мела. — Они объявили друг другу бойкот.

— Эх, — тяжело вздыхает Зуев, — ну и хуета, конечно. Дружили себе, тусовались вместе, а теперь порознь. Весь кайф обломали. Точнее, обломал.

Он выразительно косится на Меленина, но тот не реагирует. Махнув рукой, Гена снова обращается ко мне.

— Оля рассказала, что твоя мамка с её батей мутки мутят. Чё, реально?

— Ещё как, — ухмыляюсь я. — Даже больше скажу: сегодня они объявили, что женятся. Мамка у Борисыча выклянчила нихуёвое такое колечко. Кусков за сорок точно, хотя я не особо шарю в побрякушках.

Гена давится пивом, и капли брызжут мне на кофту. Я брезгливо стряхиваю их.

— Скока? — визжит, как в известном меме, Зуев. — За обруч на пальце? Охуеть. Самое бесполезное вложение денег.

— Ну, — пожимаю я плечами, — ты же тратишь бабло на реанимацию батиной тачки, хотя это тоже бесполезное дело. А так хоть мать моя на старости лет порадуется.

— Она не старая, — опять встревает в разговор Мел.

Я решаю даже не отвечать ему.

— Она всю жизнь таскала в дом всякий сброд, наконец-то у неё есть нормальный мужик, который и кольцо ей купит, и новые колготки. Или чё ещё там бабам нужно.

— Говоришь так, будто она только поэтому за Борисыча хочет замуж. — В глазах Зуева появляется недобрый блеск. — Решила из моего крёстного бабки пососать?

— Слышь, — моментально вспыхиваю я, — выбирай выражения. Ты говоришь о моей матери.

— Ты сам так преподнёс инфу, — фыркает Гена. — Что теперь её есть кому обеспечивать.

— Я просто трезво смотрю на вещи, — отвечаю я и приподнимаю руку с бутылкой пива. — Если уж любовь, то обеспеченная. И лучше Борисыч, чем такие, как мой папка: заделал пиздюка и по съёбам.

— М-да, — качает головой Гендос. — Дела. А систр как отреагировала на новость, что у неё будет мачеха? Я по её сообщениям не понял, рада она или в ахуе.

— Ой, её хуй поймёшь, — морщусь я. — Ведёт себя так, будто хочет, чтобы Борисыч до смерти был один. На обеде скукурузила такое недовольное ебало, будто ей говно под нос сунули. Знает мою мать всю жизнь, а всё равно так реагирует.

— Может, потому так и реагирует, — тихо произносит Гена перед тем, как отпить из бутылки, — что знает всю жизнь.

— И к чему этот высер? — Я начинаю конкретно закипать. — Ты, Гендосина, или говори прямо, или завали нахуй ебальник.

— Оке-ей, — усмехается Гена, поднявшись с подлокотника, — прямо, так прямо. Моя мамка померла хуеву тучу лет назад, я даже не помню её, но тоже не хотел бы, чтобы моей мачехой была твоя мать. Уж извини, как есть.

— Да чем она вам всем не угодила? — взрываюсь я, подскочив на ноги. Часть пива проливается под ноги, но мне так похуй на это сейчас. — Она будто убила, нахуй, кого-то! Чё за реакция?!

— Да проблемная она, — в противовес моему бешенству спокойно отвечает Зуев. — У меня бы очко вечно поджималось от того, что она вытворит в следующий раз. И ты прекрасно понимаешь, о чём я.

Друг выразительно смотрит на меня, а кровь в моих венах закипает ещё сильнее. Гена знает о долге, что я взял на себя вместо матери, потому что тоже работает на Садовода. И он, и Оля ещё долго будут припоминать эту хуйню.

— Она, — цежу я, — не специально.

— А я и не сказал, что специально, — пожимает плечами Гена. — Вот только у неё всегда так. В следующий раз собьёт кого-нибудь на тачке, так тоже скажет, что не специально.

Я уже собираюсь ударить бутылкой по голове старшего друга, как Мел громко вздыхает, откладывает писанину в сторону и говорит:

— Гена, ты перегибаешь. Лариса всё-таки мать Кисы.

— А Борисыч батя Оли. И мой крёстный, — парирует Гендос. — Мне не похуй на это.

— И тем не менее, — качает головой Мел, стиснув пальцы в замок на коленях. — Не надо ещё и из-за этого ругаться. Артур Борисович сам может разобраться, как ему жить и на ком жениться.

— Понял? — выпаливаю я, глядя на Гену, который только вскидывает ладонь, не желая продолжать ругань. — Ещё раз что-то спизданёшь, будешь на коляске торговать, потому что я тебе нахуй ноги переломаю.

— А хребет-то дорос, чтобы угрожать мне, Кисуль? — с насмешкой спрашивает Гена, и меня от драки останавливает только Мел, который вскакивает между нами, раскинув руки.

— Так, баста, разошлись.

Зло сплюнув себе под ноги, я отворачиваюсь к стене и делаю несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться. Ещё недавно я тупо закинулся бы таблами, чтобы расслабиться и снять напряжение, но я же, сука, пообещал Чеховой, что завяжу. В одни моменты я ненавижу себя за это, а в другие — благодарю Олю за то, что схватила меня за яйца ультиматумом. Только поэтому ещё не сорвался. Правда, бухать стал больше. Но с алкашки легче соскочить, чем с таблов.

— Ты зачем нас позвал? — уже миролюбивым тоном спрашивает Гена у Мела, и я, разжав пальцы из кулака, поворачиваюсь к ним.

— На самом деле, мне нужен был только Киса, но он свёл бы меня с ума, поэтому я позвал и тебя, чтобы отвлёк его.

— Охуенно отвлёк, — цежу я, возвращаясь на своё место.

Падаю в кресло и замечаю, что к моей кофте прилип светлый волос. Чехова везде, даже когда её нет. Скидываю волос на пол и закидываю щиколотку на колено.

— Так я теперь клоун для Кисы? — вскидывает брови Гена.

— Ты по жизни клоун, — не могу я не вставить свои пять копеек. — Тебе не привыкать.

В качестве ответа Зуев демонстрирует средний палец, оставшись стоять ко мне вполоборота.

— Мне нужно, чтобы ты, Киса, — Мел наклоняется над столом и, взяв бумагу, складывает письмо пополам, а затем вкладывает его в конверт, вынутый из рюкзака, — передал это Анжеле.

— Ну нет, — качаю я головой, сильнее вжимаясь в кресло. — У меня уже при упоминании Бабич начинается изжога. Нет, даже не проси.

— Но мне очень нужно с ней поговорить.

— Так напиши.

— Она меня заблокировала.

— Ну и хуй с ней. У тебя от неё одни траблы, чувак.

Мел медленно склоняет голову, и его лицо вдруг принимает пугающее выражение. Взгляд стеклянный, кожа бледная, верхняя губа чуть дёргается. Обосраться, что за зрелище.

— А у тебя из-за Оли нет проблем?

Он произносит это тихим свистящим голосом. Честно, я мало чего боюсь по жизни, но сейчас Мел пугает даже меня. Впервые это случилось в день убийства Сенина, тогда я реально обделался, увидев, как равнодушно и не дрогнувшей рукой он застрелил того мудака.

Я нередко могу спиздануть, что хочу или готов кого-то грохнуть, но это порыв, который остаётся только на словах. Не настолько я тупой, как думает Чехова, чтобы взять и забрать чью-то жизнь, будто она мне принадлежит. Набить ебальник? Это да, легко. В драке мне хотя бы могут ответить. Но взять в руки пистолет с намерением кого-то застрелить... Это перебор.

Смерть неизбежна, если это самооборона. И если кто-то забрал жизнь твоего близкого. В остальных случаях надо считать себя богом, чтобы сделать подобное. И что бы обо мне ни думали другие, я себя богом никогда не мнил.

Но Мел один из моих лучших друзей, я не мог позволить ему сесть за решётку. Так ещё и потянуть за собой меня, Гену и Хэнка. Как бы мы ни пиздились, ближе Хэнка мне только Оля и мать. Выбора тупо не было.

Однако сейчас, глядя на Мела, я начинаю сомневаться, что тогда мы поступили правильно. Может, стоило сдать его в дурку? Потому что даже я так не помешан на Чеховой, как Мел на Бабич. Даже немного жалко эту тупую курицу, любительницу престарелых членов.

— Слушай, Егор, — осторожно произносит Гена, сделав шаг вперёд, — оставь ты уже девчонку в покое, а. Она и так натерпелась, зачем её ещё больше мучить?

— А я? — не моргая, спрашивает Мел и поднимает на него глаза. — Почему я должен мучиться?

— То есть, лучше вам двоим страдать, чем тебе одному? — вскидывает брови Гена.

Я не понимаю, нахуй он ввязывается в эту тему. По лицу Мела понятно, что его хоть башкой о стену стукни — всё равно не дойдёт.

С тех пор, как их история начала набирать обороты, я невольно сравнивал Мела и Анжелку с собой и Олей. Мне не хочется, чтобы Чехова испытывала даже трети тех чувств, что испытывает Бабич. Я не хочу, чтобы она меня боялась, ненавидела и презирала. Хотя я уже обосрался, и всё никак не могу выровнять наши отношения хотя бы на плато, не говоря уж о том, чтобы вернуть всё, как было.

— Когда мы будем вместе, — чеканит Мел, — страдать не придётся никому. Когда Анжела прочтёт это письмо, то всё поймёт.

— Ты же не написал в нём про Сенина? — тут же спрашиваю я, предчувствуя нехорошее.

— Написал, — равнодушно отвечает Мел, и у меня кровь отливает от лица. — Но не то, о чём вы оба подумали. А что именно — вам знать не нужно.

— Блять, бедная девка, — шепчет Гена, отворачиваясь, и, походу, его слова слышу только я.

— Сенин задурил ей голову, — как дятел повторяет Мел то, что мы слышали уже миллион раз. — Она любит меня, просто не понимает этого. Я хочу дать ей знать, что у неё есть время, что я приму её даже после всего. Что моя любовь к ней не стала меньше ни на каплю. И что Сенин не станет нам преградой. Больше никогда.

Меня начинает тошнить. То ли из-за мамкиной стряпни, то ли от самого Мела. И это меня считают психом. Хорошо, что Чеховой здесь нет, иначе в этот раз никто бы не смог остановить её решимость размозжить голову Мела чем-то тяжёлым.

Словно услышав, о ком я думаю, Меленин добавляет, глядя мне пристально в глаза:

— И тебе стоит проявить настойчивость, если хочешь добиться желаемого.

Я шумно сглатываю, а затем запиваю сухость во рту пивом. Ещё никогда это пойло не казалось на вкус таким дерьмовым, как сейчас.

— Ещё недавно ты говорил мне не трогать её, потому что она наша подруга.

— Говорил, — кивает Мел. — Но наша история с Анжелой открыла мне глаза. Девушки не понимают, чего на самом деле хотят. Иногда решение нужно принять за них.

— О-о, — невесело хохочет Гена, ударив теннисным мячом по стене гаража, — хорошо, что Лолка этого не слышит. Она бы тебе кишки выпустила за такие речи.

— А вот тебе быть решительным я не советую, — ничуть не смущается от его слов Мел. — Гараева явно нездорова. К тому же, как мне кажется, лесбиянка.

— Слышь, — ощетинивается Зуев, — ты рот свой в сторону Лолы не открывай, понятно? И про систр мою тоже ничего не говори. И они, и мы с Кисой сами разберёмся, что нам делать. Уж лучше не получить от девчонки никакого внимания, чем смотреть, как она рыдает из-за тебя.

— Так, блять, — не выдерживаю я и вскакиваю на ноги, — нахуй это дерьмо. Давай свою писанину, я отвезу её Бабич, но. — Я останавливаюсь напротив Мела и заканчиваю тоном, не терпящим возражений: — Это последнее моё тебе одолжение. Больше я ни про неё, ни про твою сопливую любовь слышать не хочу. Хочешь выебать Бабич последние нервы — валяй, но мне мозги больше ебать не надо.

— Поддерживаю, — кивает Гена. Ударив по стене мячом в последний раз, он швыряет его в одну из валяющихся коробок на полу и залпом допивает пиво. — Мне эта поебота тоже надоела. Мы из-за тебя и так повязаны в убийстве. Хватит затягивать петли на моей шее.

— Вас никто не просил топить труп, — равнодушно пожимает плечами Мел, и я выпадаю в осадок от этого заявления. — Вы сами решили мне помочь, я вас об этом не просил. Так что не надо перекладывать на меня ответственность за ваше решение. И Оля сама виновата, что пришла и подслушала то, что не предназначено для её ушей.

— Ну ты и мудак, Мел, — выплёвывает Гена и, поставив бутылку на стол, вырывает из рук парня конверт, чтобы отдать мне. — Пошли, Кис, он уже наглухо контуженный.

Я хватаю куртку и выхожу из гаража вслед за Зуевым, оставляя Мела в ебучем одиночестве. Кажется, он что-то ещё говорит нам вслед, но я не слушаю его, а демонстративно захлопываю дверь. Металлические стены гремят так громко, что я надеюсь, Мел оглохнет.

— Сука. — Гена чиркает колёсиком зажигалки, поджигая зажатую в зубах сигарету. — Он же псих, Кис!

— Да, — только и остаётся ответить мне, пока натягиваю куртку на больную руку.

— Поверить не могу, что мы вляпались в это дерьмо тупо потому, что Мел не смог пережить то, что Анжелку трахнул кто-то другой, а не он, — продолжает психовать Гена. — Отвечаю, он однажды её тупо изнасилует.

— Тут ты уже загнул, — качаю я головой и принимаю протянутую сигарету. — У него явно свистит фляга, но подобного он не станет делать. Это уже выше всяких его кодексов чести и прочей хуйни.

Зуев резко тормозит, отчего я врезаюсь больным плечом в него, и из глаз брызжут ослепляющие искры.

— Киса, — Гена щёлкает пальцами перед моим лицом, — он уже грохнул человека. О каких вообще кодексах чести ты говоришь? О его собственных? Да он ими вертит, как я баб на хую!

— Всё, давай больше не будем об этом, — морщусь я, поправляя рукав куртки, и запихивая уже смятый конверт во внутренний карман. — Отвезу Бабич письмо и всё, закроем тему. Уже челюсть сводить от этой хуйни, мне сейчас вообще не до этого.

— Так мне тоже, — мрачно отвечает Гена, продолжив путь. — Я даже срать спокойно не могу, потому что очко всё время поджато. Сплю и вижу, как тело вашего профессора прибивает к берегу, а потом ко мне в квартиру вламываются менты. Я в тюряге, знаешь ли, не выживу. У меня очко не разработано.

— Хорошо, что ты только об этом паришься, Гендосина, — со смехом стучу я его по спине. — Купи слабительное и сри себе спокойно. Всё будет нормально, никто не свяжет Канта с нами.

— Кстати, — вдруг задумчиво произносит Гена, — а почему вы Сенина называете Кантом?

Я пожимаю здоровым плечом.

— В душе не ебу.

***

Домой я возвращаюсь около шести. Давно не приходил так рано, но слоняться по городу, решая срочные дела, тупо лень.

Никого из Бабич дома не было, поэтому я нацарапал на конверте грязной палкой «Анж» и засунул в почтовый ящик. Найдёт его Анжелка или нет — не моя головная боль. Свою роль посыльного я исполнил и с чистой совестью отправился домой.

Едва я захожу в квартиру и скидываю на коврик заляпанные грязью и глиной кроссы, как по мне подбегает Пушкин. Животное всего за несколько недель вымахало из пиздюка в упитанного котяру, и теперь обожает меня больше жизни. Спит со мной, жрёт со мной, даже срёт тоже со мной. И всегда выбегает в прихожую, как только я прихожу домой. С матерью он так не делает, у них в целом холодная война с тех пор, когда Пушкин испугался шума во дворе и нассал ей на кровать. Я в этом проблемы не вижу — после стирки не осталось ни следа, ни запаха, — но с тех пор мать плотно закрывает дверь в свою комнату и брезгливо морщится, находя на диване чёрную шерсть. Я шучу, что это моя волосня с лобка. Ей, почему-то, эта шутка не заходит.

Подхватив ластящегося к ногам кота, я закидываю Пушкина к себе на плечо и иду на кухню. Кот тут же устраивается удобнее, свесив длинные лапы, и с мурчанием тычется холодным носом мне в шею.

На кухне сидит мать, склонившись над экраном моего планшета. Я стискиваю зубы от раздражения. Этот планшет мне нужен для работы, а мать взяла в привычку брать его без разрешения. И это не жадность — она много раз случайно сносила мои эскизы, над которыми я работал по нескольку часов. И каким-то охуенно чудесным образом она умудряется их снести так, что чистится даже папка «Удалённые».

Но сейчас мать выглядит подавленной и, кажется, даже всхлипывает.

— Ма, — окликаю её я, — ты чё?

Мама вздрагивает и, утерев слёзы, поднимает голову. Глаза покраснели, веки чуть припухли — кажется, она уже час как ревёт. Придвинув к себе стул, я сажусь и закидываю ногу на ногу.

— Привет, Вань, — всхлипывает мать и пытается натянуть улыбку. — Да тут... Такая неприятная ситуация случилась...

— С Артуром? — прищурившись, спрашиваю я.

— Нет, — мать отводит взгляд в сторону. — С Олей.

Я сажусь прямее, и Пушкин недовольно ворчит мне на ухо.

Неужели они посрались после моего ухода?

— Что случилось?

— Я... — Она запинается, пытаясь подобрать слова. — Я была неаккуратна и случайно разбила тарелку из сервиза, из которого мы сегодня ели. Тот, с ромашками.

Злость застревает в груди острым горячим камнем. Сука, ну на кой хуй брать что-то в руки, если ты рукожопая? А моя мать пиздец какая рукожопая. Ей дай стеклянный хуй — она и хуй разобьёт, и руки порежет.

— Оля очень расстроилась, — продолжает мать. — Не кричала на меня, нет. Но расплакалась и убежала в комнату. Я пыталась перед ней извиниться, но она даже дверь не открыла...

И логично поступила. Это сервиз бабки Тони. Чехова с трепетом и любовью относится ко всему, что осталось от этой вредной, но при этом очень харизматичной старухи. На месте Оли я бы свою мать тупо прибил.

— Ма, — закатываю я глаза, — никогда такого не было и вот опять.

— Я же не специально, — всхлипывает она, вытирая слёзы.

От этой фразы начинает болеть челюсть. Сразу вспоминаю разговор с Зуевым. Он прав, у неё всегда и всё не специально.

— Мне ещё так стыдно, что это я попросила Артура достать этот сервиз, — продолжает плакать мать. — Давно его увидела, он такой красивый. Хотелось отпраздновать нашу помолвку красивой посудой, а всё вот как закончилось...

Я стискиваю пальцами немного ноющую переносицу и закрываю глаза. Блять, надеюсь, Чехова не знает, что вытащить сервиз — было инициативой моей матери. Она тогда ещё больше на неё обозлиться. Хочется высказать маме, какая же она дура, но я молчу. Потому что та начнёт реветь ещё громче и не скоро успокоится.

Поэтому я поднимаюсь с места, оставляю Пушкина на стуле и подхожу к матери, чтобы обнять её. Она тут же прижимается ко мне и начинает реветь.

— Оля теперь не захочет, чтобы я стала её мачехой, — сипло говорит она мне в грудь. — Артур всегда в первую очередь заботится о ней. Вдруг он не женится на мне, потому что Оля этого не захочет?

— Ма, — закатываю я глаза и хлопаю её ладонью по затылку, — не дури, а. Во-первых, Борисыч не ребёнок, сам знает, что делать. Во-вторых, Оля не станет пакостить и расстраивать вашу свадьбу из-за тарелки. Не надо принимать её за идиотку.

— Я и не принимаю, — громко шмыгает носом мама. — Но она так расстроилась!..

— И понятно почему. Но хватит реветь. Ты себе слезами как поможешь? Просто пойди завтра и извинись перед ней.

Мама внезапно перестаёт содрогаться в моих руках и медленно отстраняется. Я смотрю в её покрасневшие от слёз глаза, в которых вспыхивает обида.

— Я уже попыталась извиниться. Она не захотела меня слушать. Мне что, ползать перед ней на коленях?

Я едва сдерживаюсь, чтобы не психануть. Есть у моей матери такая хуёвая черта — желание быть всегда и во всём жертвой. Жертвой плохих или непонимающих её людей, обстоятельств, конченых мужиков. Даже сейчас, когда очевидно проебалась она, мать всё равно считает, что это выше её достоинства — пойти и нормально попросить прощение у человека, который готов будет их выслушать.

Но я быстро себя одёргиваю. Я сам такой же. Сколько раз вместо того, чтобы нормально извиниться перед Олей за всю хуйню, я начинал новый конфликт? Даже сегодня, всего несколько часов назад. А уж я-то сделал поболее, чем мать с этой ебучей тарелкой.

Поэтому я медленно втягиваю носом воздух и, натянув на лицо улыбку, спрашиваю:

— Может, надо поискать в интернете такой же сервиз? Или тарелку. Наверняка на авито есть.

— Нет, — поджимает губы мать. — Я всё облазила, но ничего нет. Видимо, это редкая вещь.

Я отбираю у матери планшет, на экране которого остались липкие разводы. Бросаю взгляд на стол, где лежит пустая коробка из-под пирожных. Стискиваю зубы, чтобы не заматериться на мать, протираю экран рукавом и захожу в поиск.

Что ж, мать права, в интернете и правда нихрена нет. Точнее, сервизы с ромашками есть и дохрена, но они все не такие. Вообще похожих нет. Раздражённо выдохнув, я роняю планшет на стол и опираюсь поясницей на кухонную тумбу, потирая лицо ладонью.

— Что делать? — тихо спрашивает мама, и я слышу, как она делает глоток чая из кружки.

— Забей, — с едва слышимым раздражением в голосе отвечаю я. — Сам с Олей поговорю. Хватит плакать.

Впрочем, последнее можно было и не говорить, мать и так уже успокоилась.

Забрав планшет и сунув спящего Пушкина подмышку, я ухожу в свою комнату и плотно запираю дверь. Затем, поразмыслив секунду, закрываюсь на замок. Мать любит врываться в мою комнату и пугать, пока я слушаю музыку в наушниках.

Бросив урчащего кота на разобранный диван, я ставлю планшет на зарядку и включаю комп. Пока браузер загружает фото того самого сервиза, найденного на каком-то сайте, я открываю карту на телефоне и ищу ближайший магазин посуды, который не закроется через час. Кухонная утварь никогда меня не интересовала, поэтому я в душе не ебу, найду ли хоть что-то.

Но какая-то справедливость есть или мне сегодня немного везёт — через две улицы есть небольшой маркет с посудой и прочей хернёй для дома. Отключив монитор, я стягиваю с себя кофту, чтобы надеть ту, что подарила мне на днюху Чехова. Хватаю со стола телефон, сую в рот жвачку и, потрепав Пушкина напоследок, выхожу в коридор.

Мать слышит мою возню с обувью и курткой и выходит из кухни.

— Ты куда?

— В магаз, — глухо отвечаю я, пытаясь справиться со съехавшей в кроссовке стелькой.

— Купи хлеба.

— Я не в продуктовый.

— А куда тогда?

— В магазин посуды.

Стелька наконец встаёт на место, я сую ногу в обувь и со вздохом выпрямляюсь. Выпитого ранее пива мало, чтобы ударить в голову, но кровь начинает шуметь в ушах от того, что я просидел минуту в куртке и на кортанах.

— Думаешь, что найдёшь такую же тарелку в обычном посудном? — с долей насмешки в голосе спрашивает мама, и я одариваю её недовольным взглядом.

— Ма, не лезь.

Схватив с тумбочки ключи, я отпихиваю с дороги Пушкина, который норовит уцепиться за штанину и вскарабкаться вверх на плечи, и выхожу из дома.

На улице стало заметно холоднее, и я всё-таки застёгиваю куртку, поправив перед этим повязку на плече. Боль то отступает, то снова вспыхивает, и меня это уже заебало. Сколько ни жру обезбол, нихрена не помогает. Скорей бы зажило уже.

А вот от таблов я быстро забыл бы, что такое боль.

Эта мысль, тихая и ненавязчивая, за последнюю неделю посетила меня раз сто. Особенно сегодня ночью, когда я перевернулся на бок и прямо на больную руку. Казалось, будто мне снова её вывихнули. И я почти сорвался — успел достать спрятанный под матрасом зип-пакетик. Но вовремя очнулся. Выпил сразу три таблетки обезболивающего и продрых до обеда.

Надо выкинуть эти сраные таблы, а ещё лучше — толкнуть нуждающемуся. Но что-то останавливает меня каждый раз. Наверное, зависимость. И, видать, я подсел не настолько с концами, раз ещё могу держаться сам, и меня не ломает, как героинщика. Пока.

В магазине посуды пусто — ни покупателей, ни продавцов. Я кое-как нахожу отдел с тарелками и принимаюсь изучать ассортимент. Не то, это говно, эта треснет от малейшего чиха, эта вообще для супа. Кое-как нахожу самую обычную белую, плоскую, максимально похожую на ту, что была в сервизе, правда материал вообще другой. Но это лучше, чем ничего.

Продавца на кассе приходится ждать минут десять, пока не подходит какой-то дрыщавый подросток с грязными дредами и бейджем на груди. Он чавкает, доедая сухари, и пробивает покупку, а затем уходит, даже не дождавшись, когда вылезет чек. В принципе, я мог приложить к терминалу пустую карту, и он всё равно не понял бы, что оплата не прошла.

К тому моменту, как я выхожу из магазина, опять начинается дождь. У куртки нет капюшона, а значит я превращусь в кудрявого барана в считанные секунды. Ну просто охуенно.

***

Мать даже не выходит из гостиной, чтобы узнать, нашёл ли я то, что искал. Меня это даже не удивляет — орущий по телеку сериал сейчас гораздо интереснее. Оставив на кухне пакет с хлебом, ухожу к себе в комнату.

Сначала я достаю из глубины шкафа старые акриловые краски, затем нахожу растрёпанные кисти, а потом пытаюсь достать оттуда Пушкина, проскользнувшего у меня под рукой. Охуевший кот орёт и пытается меня оцарапать, на что я ору в ответ, что оставлю его подыхать за закрытыми дверьми. В отместку Пушкин кусает меня за палец, вылетает из шкафа и, метнувшись к балкону, взбирается по шторине на подоконник. Мать ему хвост открутит за дыры на ткани, если увидит. Или мне яйца, за то что вообще оставил этого придурка у нас дома.

Пока Пушкин матерится на меня на кошачьем, я сажусь за стол и принимаюсь проверять краски. Крышки намертво приросли к банкам, приходится соскабливать засохшую краску ножом. Я не пользовался ими лет пять — мне в целом такое творчество не нравится, но одно время я увлёкся росписью всякой хуйни. С того времени эти краски и валяются, но хотя бы не засохли полностью, что-то нарисовать ещё можно.

С кистями дело гораздо хуже. Приходится обкорнать их мамкиными маникюрными ножницами, чтобы оставить целые и очень тонкие хвосты. Впрочем, рисовать можно, так и хуй с ними.

Разложив всё наобходимое на столе и вынув из картонной коробки тарелку, обтянутую пупырчатой плёнкой, я стискиваю ладони между коленями и медленно вращаюсь на стуле, перебирая ногами. Нахуй я за это взялся?

Ни одно дерьмо, сделанное моими руками, Олю не успокоит. А возможно даже разозлит, что я влезаю в их с мамой конфликт. Покосившись на стол, я тянусь к компьютеру, включаю плейлист и, подойдя к балкону, распахиваю дверь. Пушкин тут же с любопытством высовывает морду наружу, свесившись с подоконника, но, почувствовав холодный ветер, тут же спрыгивает и бежит к дивану. Я, встряхнув мокрыми волосами, беру с окна пачку сигарет с зажигалкой и выхожу на балкон.

Прохлада приятно морозит кожу, вызывая мурашки. Упав на стул, я закуриваю и верчу нагретую зажигалку между пальцами, глядя в сторону балкона Чеховых. Из окон бьёт яркий свет, через приоткрытое окно до меня доносятся звуки какого-то шоу. Ясно, Оля на психе и до сих пор не может успокоиться. Обычно она смотрит видео в наушниках, а тут включила на полную громкость.

Докурив, я тушу бычок о мокрый поручень и выкидываю его наружу. Пальцы воняют сигами, но теперь во мне хотя бы больше решимости. Оставив дверь балкона открытой, я возвращаюсь в комнату и сажусь за работу.

У меня в жизни не тряслись руки за работой, зато над этой ебучей тарелкой меня трясёт как на отходняках. Я боюсь всё запороть, боюсь, что нихуя не получится, боюсь, что Оля тупо расхреначит эту тарелку об мою голову. Да я даже сопротивляться не стану в таком случае.

Хочется сделать, как надо, чтобы самому не было стыдно за хуйню, которую высрал. И я ебусь над этой тарелкой всю ночь, матерясь под нос, когда очередная ебучая ромашка не выходит такой же, как на фотке. За всю ночь проглатываю четыре банки энергетика, не чувствуя вкуса. Выкуриваю всю только что купленную пачку сигарет, кроша пеплом себе на колени. Вымазываю все пальцы в краске, стирая её на свежую.

К утру я похож на обосранное чмо: с лопнувшими капиллярами в глазах, с чёрными кругами, весь потный, вонючий из-за сигарет и трясущийся уже от тахикардии. Последняя банка энергетика была лишней. Зато я закончил. Заебался, но закончил.

У меня нет лака, чтобы покрыть рисунок на тарелке, но голова уже отказывается думать, что делать, а руки совсем не слушаются. Я хреново сплю уже месяц, и сегодняшняя ночь, походу, стала последней каплей.

Всё расплывается перед глазами, когда я засовываю готовый подарок в коробку. Только бы не разбить, второй раз уже не получится, тупо психану. Как в тумане выползаю из комнаты, прямо в носках выхожу из квартиры и стучусь в соседнюю дверь. Моргаю и оглядываюсь на лестницу, где торчит окно. Ещё темно. Блять, а ночь вообще закончилась? Сколько времени? Меня Борисыч убьёт.

Только собираюсь по-тихому вернуться в квартиру, как раздаётся грохот дверных замков, и дверь Чеховых открывается. На пороге стоит Борисыч, уже одетый, но ещё хмурый. Он окидывает меня недоумённым взглядом с головы до ног, а затем осматривает лестничную площадку за моей спиной. Горло пересохло — даже говорить не могу, — поэтому молча протягиваю мужику коробку.

Борисыч также молча принимает её и заглядывает вовнутрь. Молчит несколько секунд, а затем выражение его лица немного светлеет. Он даже одаривает меня усмешкой.

— Сам сделал?

— Ага, — хриплым голосом отвечаю я и чешу зудящую шею.

— Красавчик, — кивает отец Оли. — А выглядишь дерьмово. Ты вообще спал?

— Не-а.

Моих сил и ещё держащегося сознания хватает лишь на краткие ответы.

— Вымойся — от тебя сигаретами за километр воняет — и ложись, проспись. Не пугай мать своим видом.

— Оля не будет больше на неё злиться? — напоследок спрашиваю я, схватившись за дверной косяк.

— Она ещё вчера перестала злиться, — отвечает Борисыч. — Тебе не стоило так пыжиться, но дочь это оценит.

— Надеюсь, — киваю я, как болванчик, и тру горящие глаза.

Блять, да почему мне так хуёво?

— Иди спать, Иван, — подталкивает меня к двери квартиры Чехов. — Я оставлю коробку на кухне, Оля найдёт, когда проснётся. А мне пора ехать.

— Опять выездные соревнования? — уже в полусне спрашиваю я, держась за ручку двери.

— Так точно, сынок. Давай, топай.

Падаю на диван с высоты собственного роста, и старые пружины больно бьют под дых. Даже не помню, как до него добрался. Может, меня довёл Борисыч, может, дополз сам. На глаза будто кладут два раскалённых камня, плотно прижимая веки. Ноги безвольно свисают с матраса, касаясь пола. Где-то рядом устраивается Пушкин — я чувствую тепло его волосатой тушки.

Кажется, последнее, о чём я думаю перед тем, как отрубиться, что Мел обидится на меня за то, что я не доставил письмо лично Бабич в руки.

24 марта 2024 года

— Я сегодня добрый, — скалится Садовод, раскладывая пакеты с белым порошком в три кучи на столе. — Да и завтра, может быть, тоже буду. Если всё будет на мази, и ты, птенчик, толканёшь всё без проблем и по полной стоимости, то можешь оставить себе на карманные расходы три процента. Купишь себе пива за мой счёт.

Я оставляю его высер без ответа и только киваю, достав телефон из кармана. Как же он меня заебал, мудак ебаный.

Я: Завтра работаю. Как обычно, на месте.

Быстро набрав сообщение, копирую текст и рассылаю нужным контактам. Садовод дёргает меня и за волосы, и за яйца, и даже за член, эксплуатируя по полной. Даже Гена с товаром не катается по близлежащим городам столько, сколько я ношусь по Вяту с пакетами травы и таблеток. Но мне везёт, что торгую не порошком. Пока. Но чует моя жопа, что скоро и меня припашут толкать герыч и кокс. И тогда мой возможный срок за распространение поползёт вверх по карьерной лестнице.

— И вот ещё, — окликает меня Садовод и протягивает ещё один зип-пакетик. Внутри перекатываются фиолетовые таблетки, которые на свету становятся почти синими. Таких я раньше у него ассортименте не видел. — Держи, подгон тебе, как моему лучшему мальчику на побегушках.

Я вижу, как Садовод окидывает меня сальным взглядом, замедлившись в районе паха, но делаю вид, что не заметил этого. Дать понять этому мужику, что я знаю о его склонности к пидорасне, равно самоубийству. Типичный гомосек — ебёт в жопу своих прихвостней, а геем себя не считает. Ещё бы, массаж простаты, наверное, улучшает стул. Фу, блять.

Взяв кончиками пальцев протянутый пакетик, спрашиваю:

— Что это?

— Рабочее название «Мальвина». Наш новый хит продаж.

— Какой эффект? — продолжаю равнодушно спрашивать я. Чисто рабочий интерес, надо же понимать, с какой промо-акцией это толкать.

— Самый невъебенный, — ржёт Садовод, откидываясь на спинку стула. — Это смесь самого мощного энергетика, экстази и виагры. Попробуй и дай своей подружке — ебаться будете до утра. И с радугой счастья из жопы. А самое главное, никаких побочек и тяжёлого отходоса. Это мой прорыв в науке. Тебе, считай, за хорошую работу даю бесплатно попробовать.

Челюсти сводит от того, как сильно я их сжимаю. Потому что, блять, я хочу попробовать эту хуйню. Пиздец как хочу. Раньше, когда я только пришёл работать на Садовода, то одним из первых пробовал всё, что он торгует: от безобидных косяков, до мощных галлюциногенов. Но сейчас я держусь. У меня больше нет права на ошибку. Если я хочу — а я хочу — наладить наши отношения с Чеховой, то мне нельзя больше так обсираться.

Но и Садоводу отказывать нельзя. Поэтому я криво ухмыляюсь в ответ на его подначивающие кивки и убираю таблы в карман рюкзака.

— Отзыв потом в Яндексе написать?

— А, смехуёвишь, птенчик? — грозит мне пальцем мужик. — Прибереги смехуёчки для своих тёлок. Так, по товару всё понял? Процент твой, только если всё сбагришь.

Он отворачивается, чтобы дать распоряжение Димону, молчаливо стоящему за его спиной, а я закатываю глаза. Этот пидор знает меня много лет, и как я работаю, а всё равно даёт эти тупые распоряжения. Я никогда не беру товар с запасом, за каждой партией прихожу с чётким списком чего, сколько и кому нужно. Я не один из этих тупых уёбков, которые стоят с полными карманами дури в подворотнях и предлагает подросткам «побаловаться». И я чётко знаю, кому и что можно продавать, а кому нет ­— от этого зависит моя свобода. Да и жизнь тоже, потому что если я присяду за решётку, не выплатив мамкин долг, Садовод достанет меня и там. У него везде есть свои люди.

И мне всё не даёт покоя вопрос: как мать повелась на Садовода? Ума не приложу. Не знаю, конечно, как он выглядит в деловом костюме, но на роже у него написано, что он тот ещё уёбок, который гарантирует тебе проблемы. Но в адекватность и разумность матери я уже давно не верю. Но при этом ахуеваю каждый раз, когда она вытворяет что-то новое.

— Могу идти? — спрашиваю я, когда пидор поворачивается ко мне.

— Ага, лети, — кивает он. — Удачной торговли, птенчик.

От этого ебучего прозвища у меня всё кипит внутри. Ощущение, будто меня макнули головой сначала в дерьмо, затем в бак со спермой. Каждый раз после общения с Садоводом хочется принять душ и соскоблить кожу наждачкой.

Мой мотоцикл стоит за воротами с виду ничем не приметного участка. С утра я забил на шлем и поехал без него, о чём уже успел пожалеть — от холодного ветра онемели уши. Заведя двигатель, я срываюсь с места, подняв в воздух мокрый песок. Из-за руки трудно удерживать руль в нормальном положении, но я ни за что не сунусь в это место на своих двоих — всегда нужна или тачка, или мотик, чтобы съебаться, если запахнет жареным.

Верный коняка несёт меня по узким разъёбаным дорогам прочь из частного сектора. Обычно мне нравится моя жизнь — до тех пор, пока я не возвращаюсь в это место.

Мелкий Кудинов поставил мне смену в кофейне на воскресенье, хотя я очень просил его этого не делать. Даже угрожал. Но этот очкастый обосрыш всё равно сделал по-своему, аргументировав тем, что он не собирается выходить на работу за всех тех, кому она не нужна. Ну, а мне всё-таки нужна эта ёбаная работа, поэтому уже через пятнадцать минут я паркуюсь на заднем дворе кофейни и, одёрнув полы куртки, быстрым шагом иду к главному входу.

В кофейне пахнет молотым кофейным зерном, горячим сыром и жжённым сахаром, а народ уже забил все столики. Вот, почему я ненавижу работать по воскресеньям.

Сегодня мне в напарники досталась Катя, новенькая, которую взяли по объявлению две недели назад. Она суетится у кассы, пробивая большой чек, а когда замечает меня в дверях, расплывается в улыбке. Поправив светлые, достающие до плеч волосы, она вытирает руки о передник и, послав мне многозначительный взгляд, возвращает своё внимание к клиентке.

Ударив по ладони Тёмыча, которого и должен сейчас сменить, я иду в подсобное помещение, чтобы переодеться. Тёма следует за мной, чтобы собрать вещи и съебаться домой. Бросив рюкзак в шкафчик, я снимаю куртку, кофту и беру с верхней полки чистую футболку с названием кофейни.

— Моя смена, между прочим, закончилась десять минут назад, — с обидой в голосе говорит Тёмыч, стягивая с себя пропахшую кофем и булками форму. — Ты опять опоздал.

— Сдашь меня Илюше? — издевательски хмыкаю я.

— Не сдам, но прекрати так делать. У меня на сегодня ещё есть планы, не хочу просрать их из-за твоей непунктуальности.

— Я всегда пунктуален, — пожимаю я плечами и натягиваю футболку. — Это все вокруг не могут подстроиться под моё время.

— И как тебя только девчонки терпят, — страдальчески вздыхает парень. — У тебя же отвратительный характер.

— Они меня не за характер любят, Тёмыч.

— Пф, — по-лошадиному фыркает парень и с визгом застёгивает молнию на своём рюкзаке. — Позёр. Кстати, сделай уже что-нибудь с Катей, она мне за эти десять минут надоела.

— Что мне с ней сделать? — недоумённо вскидываю я брови, завязывая передник тугим бантиком.

— Не знаю, — закатывает глаза Тёмыч. — Успокой. У неё рот про тебя вообще не затыкался. Где ты, почему опаздываешь, а как она сегодня выглядит, не упоминал ли ты её в разговоре со мной. Прикинь, слушать такое на повторе? А мне и прикидывать не надо. Всё, я ушёл.

Запоздало махнув парню на прощание, я захлопываю дверцу шкафа и выхожу из раздевалки. Меня тут же обволакивает привычный шум кофейни в час пик, и я запрягаюсь в работу.

Первый час нет возможности даже поссать, не то что выйти на перекур. Лицо горячее от постоянно близости к кофеварке, а пальцы начинают привычно саднить от тапов по экрану. Выдав чек последнему в очереди посетителю и задав новую программу кофемашине, я достаю из-под прилавка пластиковый контейнер и щипцами складываю в него два эклера с фисташковым кремом.

— Ну и денёк, да? — со смехом спрашивает Катя, пристроившись рядом. Она усердно натирает тряпкой чистый прилавок, задевая меня локтём. — Хорошо, что сейчас на пару часов всё притихнет.

— Зато вечером опять начнётся, — бурчу я, закрывая контейнер.

— Верно, — улыбается девушка и, покосившись в сторону ближайшего столика, поворачивается ко мне. — У тебя есть планы на вечер?

— А у тебя есть предложение, от которого я не смогу отказаться? — тут же спрашиваю я, собирая заказ на вынос. — Я слушаю.

— Моя соседка, с которой я снимаю квартиру, уехала на неделю домой, так что я буду сегодня совсем одна...

Катя подходит вплотную и ведёт кончиком пальца по моему предплечью, следуя по линиям татуировок. Я ухмыляюсь, глядя на девушку сверху вниз.

Эта стажёрка сразу мне понравилась. Потому что внешкой очень похожа на Олю. Та же причёска, только цвет волос чуть темнее, плюс-минус такой же рост, тощая фигурка, но аппетитная задница. Только глаза вместо голубых зелёные. Не стану врать, что типаж Чеховой — мою любимый типаж. Фетиш у меня на маленьких блондинок с вздёрнутым носом.

А после того, как мы переспали с Олей — дважды, — я в основном укладываю в постель только похожих на неё. Хотя, конечно, второй такой хрен найдёшь, иначе мне жилось бы гораздо легче.

От одних только воспоминаний об обнажённом теле Чеховой подо мной начинает ныть в паху. И нет, мне не нужен от неё только секс и тело, но трахаться с той, кто сидит в твоей башке больше десяти лет круче, чем ежедневно выигрывать в лотерею. Не будь я таким уёбком, то сейчас не принимал бы внимание от Кати, а с нетерпением ждал конца смены, чтобы опять завалить Чехову в кровать. Или на пол. Или взять её на кухне, раз уж Борисыч укатил в командировку.

Нет, стоп, нужно срочно подумать о чём-то другом, потому что в штанах становится тесно. Сглатываю вязкую слюну и фокусирую взгляд на Кате, которая всё ещё ждёт моего ответа.

— Прости, но сегодня не получится. — Сам не верю, что отказываюсь от секса, который мне так настойчиво предлагают. — Семейные дела и всё такое.

Лицо девушки вытягивается от разочарования, и в этот момент она ещё сильнее походит на Олю. Точно также складывает брови домиком, когда чем-то расстроена. На автомате протягиваю руку и разглаживаю морщинки на лбу.

— Не хмурься, рано морщины появятся.

Катя неловко смеётся и отступает на шаг, а я хочу ударить себя по лицу. Не её же сейчас трогал, а Чехову, которую увидел в лице этой девушки. Стискиваю пальцы в кулак, отворачиваюсь к залу и вздрагиваю от неожиданности: перед прилавком возле кассы стоит Панкуха и брезгливо смотрит то на меня, то на стояшую рядом напарницу. Катя тут же смущённо откашливается и отходит к кофемашине, а я, опёршись руками на прилавок, спрашиваю:

— Чё припёрлась?

— Чё? — кривит губы Гараева. — Это тут сервис такой? Где жалобная книга, не подскажешь?

— Иди нахуй, — отмахиваюсь я от неё и жму на экран, чтобы открыть меню. — Чё хлебать будешь?

— Хлебать будешь ты и лошадиную мочу, — огрызается подружка Чеховой. — А мне латте с клубничным сиропом и эклер. Тоже клубничный.

Пробиваю заказ, и Гараева прикладывает карту к терминалу, расплачиваясь. Выдернув из автомата чек и чудом не разорвав его, бросаю на кассу и, повернувшись к Кате, говорю:

— Сделай ещё латте с клубничным сиропом.

— Хорошо, — тихо отвечает девушка и украдкой бросает взгляд на Панкуху.

Я молча вытаскиваю эклер с розовой глазурью и собираю в контейнер, а Гараева внимательно следит за моими руками, будто боится, что я могу плюнуть на её еду. Если бы варил кофе, то так и сделал бы.

— Хватит пялиться, — не выдерживаю я. Эта сука даже не отходит в сторону, как все нормальные люди, чтобы дождаться своего заказа. — Ты меня бесишь.

— Это взаимное чувство, Кислов, — холодно отвечает Гараева. — Будь моя воля, ты давно бы кормил рыб на дне бухты.

Я вскидываю голову и с подозрением всматриваюсь в её лицо. Почему она выбрала именно такую формулировку? Неужели Чехова ей всё рассказала? Да нет, это вряд ли. Оля болтушка, но тайны хранить умеет.

Гараева с презрением на лице выгибает бровь и рявкает:

— Чё уставился, как баран?

— Слышь, — начинаю не на шутку закипать я, — мы взаимно ненавидим друг друга, но с хуя ли ты сейчас со мной так разговариваешь? Я что, мамку твою убил? Или несуществующего папашку трахнул?

— За всё то дерьмо, что ты сделал Оле, — цедит Гараева, прижав ладони к прилавку и приблизив своё лицо к моему, — ты заслуживаешь куда худшего обращения.

— Мы с ней давно всё порешали, — выплёвываю я ей в лицо. — И это не твоё сучье дело.

— Конечно порешали, — закатывает глаза Гараева. — Тебе тупо повезло, что Оля не стала раздувать скандал, хотя стоило. За изнасилование, Кислов, можно и сесть.

Я отшатываюсь от её слов, как от удара по роже. Про меня много чего говорили и говорят, сваливая на мою голову все смертные грехи, но насильником ещё никто не называл.

— Ты ёбнулась? Или бухая? Какое, нахуй, изнасилование?

— А-а, — Гараева вертит пальцем у лица, — точно. Ты же тогда был бухой и обдолбанный. Конечно, ты ничего не запомнил. Зато Оля запомнила, а я тем более никогда не забуду.

Катя робко вклинивается между мной и кассой и ставит на прилавок стакан с латте. Не знаю, слышала ли она наш разговор, но я сейчас будто оглох.

Схватив свой кофе и пакет с эклером, Гараева бросает на меня последний взгляд, полный злобы и ненависти, и быстрым шагом покидает кофейню. Дверь за ней захлопывается, колокольчик затихает, а с меня слетает оцепенение.

— Я на минуту, — бросаю я удивлённой Кате и, сорвав с себя передник, вылетаю вслед за Гараевой на улицу.

Сперва нигде не вижу её, решаю, что та села в такси или в другую машину, но затем вижу фигуру в чёрном и длинные тёмные волосы с яркой красной прядью. Гараева уже подходит к пешеходному переходу, и я срываюсь на бег, чтобы догнать её. Игнорирую и холод, и идущих мне навстречу людей — успеваю схватить девушку за локоть, когда загорается зелёный свет. Гараева испуганно вздрагивает, отшатнувшись, и, увидев меня, вынимает из уха беспроводной наушник.

— Хотел толкнуть меня под машину? — насмешливо фыркает она и отступает, чтобы пропустить пешеходов. — Как недальновидно, Кислов, тут повсюду камеры.

— Что она тебе рассказала? — запальчиво спрашиваю я, проигнорировав ядовитую реплику. — Когда?.. Когда это было?

Гараева молчит, глядя на меня в упор. А затем невесело усмехается.

— Блять, так ты реально не помнишь?

— Если бы я помнил, то моё лицо явно не было бы таким охуевшим.

— Действительно, — хмыкает девушка. — Обсуди это лучше с Олей. Мне не стоило вообще об этом рассказывать, выпалила на эмоциях.

Собравшись уйти и оставить меня без ответов, Гараева разворачивается, но я хватаю её за предплечье и крепко сжимаю.

— Нет, ты и сама знаешь, что Чехова ничего мне не скажет. Так что, говори.

Видимо, твёрдая решимость в голосе и в моём лице убеждают Панкуху. Тяжело вздохнув, она закатывает глаза и отходит подальше от дороги. Я следую за ней, чувствуя, как в горле разрастается ком, из-за которого становится трудно дышать.

— Это было на твой день рождения, — нехотя говорит Гараева. — Точнее, ночью, уже после того, как ты пригласил к себе парней, а её проигнорировал.

— Я отрубился без задних ног после того, как Хенкалина разбил мне лицо, — перебиваю её я, нахмурив брови.

— Так тебе правда нужна, или сам додумаешь? — вспыхивает девушка. — Чё перебиваешь?

— Ладно, — примирительно вскидываю я ладонь. — Говори.

— Оля тогда хотела узнать, с какого номера тебе прислали ту поддельную аудиозапись. Она знала, что ты спишь, и решила воспользоваться этим. Пришла к тебе и... — Линия челюсти Гараевой заметно напрягается, а пальцы, сжимающие стакан с кофе, белеют. — Не знаю, как точно это произошло, но ты проснулся, завалил её на диван и... выебал. Оля не хотела этого, но ты был слишком бухим и обкуренным, чтобы услышать её. Так что, пока ты удовлетворялся, она молчала и плакала. Ждала, пока всё закончится.

Я сейчас блевану. Желчь подкатывает к горлу, а в виски долбится молоток. Втянув воздух ртом, зарываюсь пальцами в волосы и отступаю на шаг.

— Так всё и было? — тихо спрашиваю я, уже зная ответ.

— У меня нет причин сомневаться в словах Оли. Раз так сказала, значит это правда. Вот только это был секс без добровольного согласия, но ты и сам знаешь, что это на самом деле значит. А ей проще думать, что она сама виновата.

— Но она не виновата... — едва слышно выдыхаю я. Тошнота подступает к самому горлу, и я чувствую привкус желчи на языке.

Я её предал, предал Олю. Сделал ей больно. Даже все те отвратительные слова, что я говорил, не сравнятся с тем, что сделал. Нажравшись в хламину и накурившись, завладел ею против воли. Долбился в неё в пьяном угаре, пока она рыдала. Не понимаю, хорошо или плохо, что я ничего не помню. Но теперь всё знаю. И не знаю, что с этим знанием делать. Почему Чехова не рассказала? Почему не разбила мне лицо и не выцарапала глаза? Я этого точно заслуживаю.

— По-моему, — невесело хмыкает Гараева, — я впервые вижу на твоём лице стыд и вину. Неожиданно даже.

— А ты думала, я обрадуюсь, услышав об этом? — огрызаюсь я.

— Да ты не в первый раз сделал ей больно.

— Но не так же.

— Интересно, каким прибором ты измеряешь тяжесть своих проступков. — Смахнув с лица тёмную прядь, Гараева засовывает в ухо наушник. — Мне пора. Адьёс, уёбок.

Я провожаю её взглядом, застыв под светофором. Она права, я реально уёбок.

***

Возвращаюсь домой в самом отвратительном настроении. Нет, в дерьмовом настроении. Его не поднимает даже Пушкин, выбежавший мне навстречу. Мама кашеварит на кухне, и мне в нос бьёт агрессивный запах специй. Лучше бы она не подходила к плите, я и то лучше готовлю. Но сейчас у меня нет желания заниматься готовкой, как и вообще делать хоть что-либо.

Вымыв руки, я бесшумно возвращаюсь в свою комнату и запираюсь на замок. За окном уже стемнело, но я не трогаю основной свет и включаю красную диодную ленту под потолком. Комната погружается в мрачно-красноватый мрак, и моё тело без сил валится на диван. Пушкин тут же запрыгивает следом и устраивается на моём животе, игриво качая хвостом. Несильно дёрнув его за острое ухо, я закидываю здоровую руку под голову и пялюсь в потолок.

Остаток смены я доработал на автомате, принимая заказы и выдавая их посетителям. Катя всё пыталась меня разговорить и всё-таки зазвать к себе в гости, но я её даже не слушал и почти с ней не разговаривал. Все мысли крутились вокруг мерзости, о которой рассказала Гараева.

И ведь Чехова даже после этого со мной говорит. Будь я на её месте и будучи тёлкой, я кастрировал бы того, кто это со мной сделал. Невыносимо думать, что она тогда пережила.

Мысли возвращаются к нычке под матрасом. Я могу сейчас закинуться и отрубиться до следующего утра. Тогда мне не придётся ни о чём думать и не копаться в ненависти к себе. Да, я себя по-настоящему ненавижу.

Чтобы занять голову и не поддаться соблазну, я решаю прибраться в комнате. Убирая краски обратно в коробку, захожу в сеть, чтобы проверить, не написала ли Оля. Но там пусто, кажется, она не оценила мой поступок. Ещё бы. После той ночи ничто не способно перекрыть случившееся. Даже если бы я построил для неё дом.

Откопав на дне рюкзака купленные вчера презервативы, я выдвигаю ящик тумбочки и бросаю коробки на дно. Замечаю пустую пачку из-под сигарет и вынимаю её, чтобы выкинуть. Пальцы в полутьме натыкаются на другую коробку, и я вытаскиваю пустую коробку от презиков. В ней нихуя нет, хотя я точно помню, что оставалось ещё две или три штуки.

Меня охватывает бешенство. С грохотом задвинув ящик и напугав Пушкина, я вылетаю из комнаты и врываюсь на кухню, где мать, напевая мелодию, водит мыльной губкой по тарелкам.

— Ты, блять, серьёзно, мам?!

От моего крика мать роняет тарелку в раковину и испуганно оборачивается.

— Что такое, Вань?

Я бросаю пустую пачку из-под презиков на стол, и щёки матери заливает густая краска.

— Сколько можно? Думаешь, я не в курсе, что ты пиздишь у меня гандоны? Я что, по-твоему, до шести не могу досчитать, а?

— Да нет, я просто... — лепечет мать, с ног до головы покрываясь стыдливыми пятнами.

От злости я пинаю стул.

— Ладно у тебя бабок никогда нет, но Борисыч что, лениться дойти до магаза? Я в ахуе с вас.

— Извини, пожалуйста, Ванечка, — уже совсем шёпотом отвечает мама и роняет подбородок на грудь. — Я больше не буду у тебя их брать. Прости.

— А чё прости? — вскидываю я брови. — Я вопрос, как бы, задал.

— Так получилось, — уклоняется от ответа мать, чем бесит меня ещё больше. — Впредь такое больше не повторится.

— Да сука. — Психанув, я хватаю брошенную коробку и швыряю её в мусорный пакет, выставленный в коридоре. — Мне не жалко гандонов, мам, но, блять, как будто это не то, что можно пиздить у своего сына. Скажи Борисычу, что в Переулке они постоянно по акции продаются, если он денег зажал. А ещё лучше — начни пить таблетки, если не хочешь залететь. Это дешевле.

— Хватит говорить со мной в таком тоне, — пытается осадить меня мать, но нихрена у неё не получится. Я уже завёлся.

— Я буду говорить таким тоном, а какой посчитаю нужным. Поздняк меня воспитывать.

С этими словами я ухожу к себе в комнату и в третий раз за два дня громко хлопаю дверью. Пальцы мелко трусятся, и я вылетаю на балкон, чтобы остудить пылающую голову и покурить. Даже ёбаная зажигалка не срабатывает с первого раза, а с третьего чиркания колёсиком я обдираю кончик большого пальца. Затягиваюсь дымом и бросаю только что начатую пачку на подоконник.

Облизнув пересохшие губы, я шумно выдыхаю и облокачиваюсь на перила, свесив голову. Как же всё затрахало.

Тут дверь соседнего балкона открывается, и я поворачиваю голову, чтобы увидеть вышедшую на воздух Олю. От увиденного и вспыхнувших в голове слов Гараевой, всё внутри сворачивается болезненным узлом.

Чехова вышла на балкон в домашней одежду — коротких шортах и майке на бретельках, — накинув на плечи длинный, достающий до пола кардиган. Её волосы мокрые, должно быть только вышла из душа. Обычно я не лишаю себя возможности полюбоваться на её голые ноги, потому что — честно — они охренеть как возбуждают меня. Стройные, загорелые, со следами старых маленьких шрамов на коленках, а на щиколотке набита татуировка солнца. Да я любовался бы этим вечно. Но сейчас не могу на неё смотреть, потому что сразу думаю об одном. О том, как она плакала, пока я её трахал.

— Привет, — негромко произносит Чехова, и я слышу в её голосе улыбку.

Вскинув брови, кошусь в её сторону, но не поворачиваюсь. Затягиваюсь сигаретой и киваю.

— Привет.

— Прости, я не видела, что ты мне оставил, — смущённо говорит Оля, приблизившись к перилам. — Утром не заходила на кухню, увидела коробку только что.

Я прикусываю губу и опять киваю.

— Мне очень понравилось, спасибо, — продолжает она, так и не дождавшись моего ответа. — Ты же сам её расписал?

— Ага, — отвечаю я равнодушно, стряхнув пепел щелчком пальца.

— Очень красиво! — тихо смеётся Оля, и от этого звука что-то во мне ломается ещё сильнее. — Не стоило, но спасибо, мне очень приятно.

— Да всё равно говно какое-то получилось, — мрачно бросаю я, выдыхая облако дыма.

— А вот и не правда! Ты же своими руками сделал. Уверена, бабушка такое оценила бы.

— Или надрала мне уши, — невольно усмехаюсь я.

— Или всё вместе, — снова смеётся Оля, и я не выдерживаю.

Смотрю на неё и её раздирающую душу улыбку. Как она может смеяться после всего, что произошло? Как она может улыбаться мне?

Улыбка Чеховой медленно меркнет. Нахмурившись, она подаётся вперёд и сжимает пальцами поручень.

— Кис, ты в порядке?

— В полном, — киваю я, уже не в силах отвести от неё взгляда.

— Мне так не кажется... — качает она головой. — Ты какой-то... уставший, что ли. И расстроенный.

— Просто заебался на работе, — небрежно отмахиваюсь я, затушив бычок о поручень. — Смена в воскресенье — это сраное наказание.

Некое подобие улыбки снова появляется на лице Оли, но, кажется, она не особо мне поверила. Закусив губу и став при этом ещё соблазнительнее и красивее, она побарабанила пальцами по перилам.

— Как-то у нас всё не складывается в последнее время, да?

Голос робкий, неуверенный, ей будто не хочется говорить вслух то, о чём она думает. Хотя раньше Чехова редко держала мысли при себе.

Я киваю.

— Я всё обосрал, да. Прости меня.

Грустно улыбнувшись, она качает головой. Её мокрые волосы качаются в такт движениям, и мне хочется затолкать её обратно в квартиру, потому что уже слишком холодно, чтобы стоять после душа на балконе.

— Ты будто извиняешься не за нашу ругань, а за что-то другое.

Ох, конечно, блять, я извиняюсь не за это. А за то, что я последний уёбок на земле, с кем ей стоит разговаривать. Но я не могу произнести этого вслух, у меня тупо не получается сказать, что я всё знаю. И спросить, почему она молчала.

— Я прошу у тебя прощения за всё, — негромко говорю я, отведя взгляд в сторону. — За то, какой я... За то, какой я есть. Ты заслужила большего, чем всё это.

— Киса, мы дружим тринадцать лет. Я знаю, какой ты.

Прижавшись животом к перилам, она протягивает мне раскрытую ладонь. И я беру её, крепко сжимая длинные тонкие пальцы, похолодевшие на ветру. Моя рука горячая и быстро согревает её.

— Честно, если можно было бы всё вернуть и как-то изменить, я бы это сделал, — жадно выпаливаю я, сам подойдя к краю. Нас разделяют два поручня и расстояние в полметра, и мне так сильно хочется её обнять.

— Но так не получится, — мягко отвечает Оля, накрыв мою ладонь второй рукой. — Давай просто не будем больше так делать. Обижать друг друга.

Я яростно киваю, соглашаясь с каждым её словом. Ни за что и никогда её больше не обижу. Лучше сдохну, но Солнышко больше никогда не будет плакать из-за меня.

Смотрю в яркие голубые глаза напротив и вижу в них облегчение. Оля едва слышно выдыхает и открывает рот, чтобы что-то сказать. Чем-то поделиться. И я готов выслушать всё.

Но открывшаяся за моей спиной дверь заставляет нас обоих вздрогнуть. Оля выдёргивает свою руку из моей, и я в жалкой попытке её удержать, хватаю пальцами воздух.

— Вань... — зовёт меня мама, возникнув на балконе. — Ой, Оленька, привет!

— Здравствуйте, — кивает Чехова и неловко переминается с ноги на ногу.

Я вижу, что ей стыдно за свою вчерашнюю реакцию из-за тарелки.

— Мам, ты чё хотела? — с лёгким раздражением спрашиваю я.

— К тебе там гость. — Мама бросает быстрый взгляд на Олю, а затем уточняет: — Гостья.

Мои брови ползут вверх в недоумении. Какая нахрен гостья?

— Я никого не жду.

— Это та девочка, — отвечает мама. — Ты с ней встречался. Маша, кажется. С кудрявыми волосами, тёмненькая такая.

Меня будто прошибает током, и я машинально оборачиваюсь на Олю. Его губы сжимаются в тонкую полоску, на меня она не смотрит, но я вижу, как каменеет её лицо и всё тело. Тихо попрощавшись, она уходит к себе,и я едва сдерживаю порыв въебать со всей дури кулаком по стене.

Оттолкнув мать с прохода, я врываюсь в комнату, а затем вылетаю в коридор.

Фёдорова стоит у двери, уже разувшись и повесив свою куртку на крючок. На ней чёрное платье с рукавами и колготки в сетку. Надеюсь, она застудила к хренам свою пизду, пока шла сюда.

— Ты чё тут забыла? — сразу спрашиваю я, рявкнув. Мог бы, разорвал эту суку зубами, чтобы больше ничего не напоминало мне о том, как я сам всё проебал.

— Ваня, полегче, — одёргивает меня мать, появившись следом в коридоре. — Кто так с девушками разговаривает?

— Я, — огрызаюсь я. — Ма, иди к себе, не лезь.

Мама поджимает губы — ей не нравится, как я с ней разговариваю, но мне сейчас так похуй. Вся моя злость мгновенно концентрируется на Маше, которая, кажется, ничуть не смутилась. Улыбнувшись, она кивает моей матери, а затем, проскользнув мимо, заходит в мою комнату

Я ловлю её за руку на пороге, а затем, подумав секунду, грубо толкаю её и запираю дверь.

— А тут ничего не изменилось с последнего раза, — говорит Фёдорова, прохаживаясь по комнате и потирая запястье, которое я сжал слишком сильно. — Всё также мрачно, но очень секси.

— Повторяю вопрос, — цежу я, надвигаясь на неё, — какого хуя ты тут забыла?

— Расслабься, Кис, — усмехается она. — Для секса у меня не то настроение, я пришла поговорить.

— С чего ты решила, что я буду с тобой говорить?

— А с чего бы тебе отказываться? — выгибает дугой бровь Маша. — В конце концов, нас кое-что связывает. Не чужие друг другу люди.

— Я переебал половину универа, — брезгливо бросаю я. — Ты тупая, если думаешь, что ебля нас как-то связала.

— Грубо, — морщит нос девушка. — Но да ладно. Я хочу извиниться.

— Мне нахуй не обосрались твои извинения.

— Не будь таким козлом, — закатывает она глаза. — Даже Чехова меня простила, не строй из себя обиженку. Было и было.

— Было и было?! — свирепею я и хватаю Машу за плечо, до боли впиваясь пальцами. Она вздрагивает всем телом и пытается вырваться, но я держу очень крепко. — Ты разрушила мои отношения с Чеховой! Думаешь, твои извинения что-то, сука, изменят?!

— Да отпусти! — взвизгивает Маша, вцепившись ногтями в мою руку. Но я не слушаю её, а сжимаю только крепче, из-за чего она стонет и клонится набок. — Я не горжусь своим поступком, но я нашла в себе силы признать ошибку! А ты, как долбоящер, всё не хочешь признавать, что сам виноват! Если бы ты хоть иногда думал головой, а не головкой, то не повёлся бы на обман! Если человека любят и доверяют ему, то ничто не способно убедить в обратном!

Она права, и меня это бесит. Разжав пальцы, я отступаю на несколько шагов и встряхиваю пятернёй волосы на затылке. День не мог стать ещё хуже, но жизнь обожает мне подсирать.

Маша морщится, потирая плечо, и на всякий случай отходит, чтобы выдержать между нами дистанцию.

— Уходи, — негромко говорю я, отвернувшись к окну. — Просто, блять, уйди.

— Я пришла с миром, — уже тише отвечает Маша. — Мне жаль, что всё так получилось. Я хотела начать новую жизнь в этом месте. Но новое место не значит новый ты. Видимо, мне нужна была оплеуха от анонима, чтобы это понять.

— Мне насрать на твои душеизлияния, — цежу я. — Я сказал тебе проваливать.

— Как скажешь. — Маша доходит до двери и открывает её. — И чтоб ты знал: трахаешься ты средне, на троечку из пяти. Выучи что-нибудь новое, чтобы в следующий раз впечатлить Чехову. Если он, конечно, будет.

Она выскальзывает из комнаты так быстро, что брошенный в неё светильник врезается в дверь и разлетается на части. Сука, ну какая же блядская сука.

25 марта 2024 года

— У меня нет свободного товара, — вздыхаю я, повторяя эту фразу уже в третий раз. — За ним надо ехать, но только в среду, не раньше. Терпит до четверга?

Вообще я удивился, когда этот парень поймал меня у ворот и попросил продать ему таблы. Что-нибудь, похожее на экстази. Они у меня с собой, но предназначены для другого человека — так я ему и сказал.

Я не сразу вспоминаю, что это вообще за хрен, а потом в памяти вспыхивает пост из новых Будней. Марат Гаврилов, тот чел, что шантажировал взрослых тёткок, с которыми ебался. Его, вроде, отчислили.

— Но мне сейчас надо! — шипит парень, нервно подёргивая щекой и оглядываясь по сторонам, но проходящие мимо студенты не обращают на нас никакого внимания. — Пожалуйста, придумай что-нибудь.

Не знал, что этот парень нарик. Он же, вроде, футболист, играл в одной команде с этим ебучим Святовым.

Пошарив рукой в рюкзаке, я нащупываю оставленный в боковом кармане пакетик с «Мальвиной». Я не пробовал эту дрянь, не знаю точно, каким будет эффект, но, судя по описанию Садовода, это то, что Гаврилову и нужно.

— Есть кое-что, — негромко говорю я, уводя парня подальше от лишних глаз — на ту сторону, что не попадает в поле зрение камер видеонаблюдения. — Но это новые таблы. Действуют, как смесь экстази и виагры.

— Пойдёт, — с облегчением выдыхает Гаврилов и кивает. — Сколько?

Я называю ему тот же ценник, что и за пять таблеток экстази, плюс накинув небольшой процент. Надо же поиметь побольше, раз он такой двинутый наркоша.

Гаврилов не глядя вытаскивает из кармана купюры и суёт мне в ладонь. По его виску скатывается мутная капля пота. Меня передёргивает от отвращения. Неужели я точно так же выглядел и вёл себя, когда был на отходосах? Какая же ублюдская мерзость. Сунув парню «Мальвину», я спешу скорее съебаться, пока нас вместе кто-нибудь не заметил.

Странный, всё-таки, чел. Если он закидывал табло ещё во времена учёбы, то на поле явно бы заметили его неадекватность. А исключили его сколько — неделю назад? Как можно подсесть так сильно за такой короткий срок?

Это вообще не моя проблема, но я почему-то реально размышляю над этим. Может, парень так стресс снимает. Наверняка, на него конкретно присели. Не знаю, завели ли на него уголовку по шантажу или нет, но по-любому кто-то из рогатых мужиков узнал, что его жена спала с Гавриловым. Может, парень просто обосрался. А таблы расслабляют, снимают стресс, панику, делают тебя самым счастливым человеком.

Как только одна маленькая цветная таблетка растворяется под языком, ты становишься королём мира, и никакое дерьмо больше не имеет на тебя влияния. Но лишь до тех пор, пока не прекратится их действие. После него становится лишь хуже. Паника, страх, ужас возвращаются с удвоенной силой, появляются навязчивые и тревожные мысли, могут начаться галлюцинации, чувство, что ты ничего не способен контролировать. А мозг отлично помнит, как хорошо было под дозой. Вот почему все рано или поздно возвращаются к таблеткам, если всего лишь разок «побалуются». Это величайшая наёбка, и каким бы сознательным и рассудительным человек ни был, он тоже хочет спокойствия. Все мы эти, как их там... рабы своих слабостей, во. И чем сильнее человек духом, тем громче он падает на дно. Это всегда заметнее.

Никто не обратит внимание на грязного, работающего за три копейки наркомана, для которого доза, как ни смешно, способ пережить очередной день или неделю. Зато падение и разрушение тех, кто ярче всего светит счастливым ебалом, заметят все.

Едва я заворачиваю за угол, погружённый в собственные мысли, как кто-то хватает меня за локоть, и я вздрагиваю от резкой боли. Решил не надевать сегодня повязку и уже успел пожалеть об этом — от резкой вспышки зазвенело в башке. Отступив, я разворачиваюсь и вижу подругу Оли.

Вечно забываю её имя. Кристина, кажется? Точно, это её сводная сестричка наворотила хуйни, из-за которой между мной и Чеховой сплошная и ебаная чёрная полоса. Знал бы тогда, прибил сразу суку. Хотя мог и вчера, да ей повезло.

— Чего тебе?

— Разговор есть, — запыхавшись, отвечает Кристина. Бежала, что ли, за мной. — Важный.

— Ну говори, — пожимаю я плечом и опираюсь спиной на кирпичную кладку, уперев ногу в стену.

— Мне нужны таблетки, — выпаливает она, краснея. — Те, что ты продаёшь.

Вскинув брови, я с удивлением смотрю на её лицо, а затем оглядываюсь, чтобы убедиться, что это не подстава.

— Ты ёбнулась? На кой хуй тебе это надо? Приколоться решила? Так я тебе сразу скажу: херня затея. Лучше пожри кофейные зёрна и запей тремя банками энергетика — тряханёт, обдолбаешься.

— Мне не такие надо, — обрывает меня девка слишком уж нервно. Её даже потряхивает. — Что-то, чтобы спать. Я уже месяц мучаюсь бессонницей и плохо учусь.

— И чего? — Я лениво потягиваюсь одной рукой и широко зеваю. — Купи снотворное.

— Пробовала. Но те, что можно купить без рецепта, не помогают, а в больницу я не хочу идти. Так у тебя есть что-нибудь?

— С собой нет, — качаю я головой. — Но могу достать рецепт, знаю чувака, который работает в больничке. Тебе что нужно?

На несколько секунд Кристина теряется и нервно потирает пальцы. Только сейчас замечаю, что она и правда выглядит не очень — тёмные круги под глазами не скрывает даже штукатурка.

— А что есть? — дрожащим голосом спрашивает она.

Я закатываю глаза.

— Феназепам, реланиум, реладорм — короче, вся группа бензодиазепинов. Действуют быстро, эффективно, но и подсаживаешься, как на наркоту, в два счёта. — Я прищуриваюсь, глядя на её нервные тики глазом и ртом. — Уверена, что оно тебе надо?

— Не думала, что ты будешь отговаривать меня от того, чтобы тебе заплатить, — нервно смеётся Кристина.

— Да мне вообще похуй. — Я достаю телефон. — Скажу челику, чтобы феназепам прописал, его все берут. Завтра принесу.

— Сколько?

— Пять кусков.

— Чего? — округляет глаза девка. — Почему так много?

— А почему в больничку не пойдёшь? — парирую я.

Кристина стискивает зубы и зло цедит:

— Хорошо, завтра принесу деньги.

— Заебись, — хмыкаю я и открываю скрытые заметки, чтобы вбить её имя. — Как там твоя фамилия?

— Прокопенко, — чуть помедлив, отвечает Кристина. — А что?

— Записываю. — Машу телефоном перед её лицом. — На случай, если ты решишь что-нибудь и кому-нибудь пиздануть, помни, что твоё имя и то, что тебе нужно, записано здесь. Если пойду ко дну, потяну всех за собой.

— Я не трепло, — оскорблённо произносит девка, вскинув подбородок. Хм, а я и не замечал, что она такая высокая, всего на сантиметров пять или шесть ниже меня. — Мне не с руки о тебе всем подряд рассказывать.

Меня пробирает на смех. Все так говорят. Да только пиздёж это.

— И я надеюсь, — продолжает она, проигнорировав мою насмешку, — что обо мне ты тоже никому не скажешь. Оле, например.

Я веду пальцами вдоль губ и, замахнувшись, выкидываю невидимый ключ в сторону.

— Я профессионал, Кристина Прокопенко. Глотай свой феназепам и не ссы.

— Какой же ты неприятный, — едва слышно произносит она, поморщившись. Переброс в длинные тёмные волосы с плеча на спину и поправив воротник пальто, Прокопенко отступает на несколько шагов. — Должно быть хорошо, что ты можешь достать то, чего не могут другие. Иначе с тобой вообще никто не общался бы.

— Какая потеря, — закатываю я глаза. — Ты унизила мне, дорогуша.

— Я тебе не дорогуша, Кислов, — раздражённо бросает она мне на прощание перед тем, как выскочить из-за угла и направиться по своим делам.

Хмыкнув про себя, я достаю сигареты и, закурив одну, вбиваю имя Прокопенко в заметки. Тут в приложение высвечивается пометка, что я уже вводил похожее имя ранее. Нахмурившись, я листаю страницу вверх и действительно нахожу Кристину Прокопенко в списке покупателей.

К. Прокопко — зучхт 3 обшктер

Чё за хуйня? Ни слова же не понятно.

Обычно, когда мне делают заказ, я пишу имя человека, дату заказа и дату выдачи, а также то, что нужно ему и сколько. В конце всегда записываю сумму и делаю пометку, отработан заказ или нет. Заученные действия, которые я повторяю регулярно.

Но тут...

Походу, я был бухой и обдолбанный, если не смог попасть пальцами по клавиатуре. Прокопенко не упомянула, что уже что-то покупала у меня. Она вообще бабки отдала? И что именно ей было нужно?

Смотрю на клавиатуру телефона и пытаюсь интуитивно понять, что мог тогда написать. Нихрена. До меня не доходит.

Задумчиво пожевав губу и стряхнув пепел под ноги, я блокирую экран и, убрав телефон в карман, затягиваюсь дымом. Нужно будет спросить, когда она придёт за рецептом. Мне же теперь пизда как интересно.

***

Я с трудом переставляю ноги, проваливаясь кроссовками в лужи. Рюкзак болтается на плече, холодными пряжками стуча меня по пальцам руки, сжимающей бутылку вискаря. В горле так сухо, аж дерёт и подташнивает. Остановившись и качнувшись вперёд, я делаю большой глоток крепкого алкоголя и шумно втягиваю носом влажный воздух. Перед глазами всё плывёт.

Мы с Геной просто решили закинуться парочкой бутылочек пива. Я и сам не понял, как пиво сменилось вискарём без колы и водкой из Зуевских запасов на съёмной хате. Я не собирался напиваться. Но теперь я в дерьмо бухущий. Теперь мне хорошо, и хуёво одновременно.

Бесцельно бреду куда-то, особо не глядя ни по сторонам, не уворачиваясь от идущих мне навстречу людей. Нет и ментов, которые бы остановили меня и загребли в отделение за распитие в общественном месте. И хорошо. А то у меня остался сверток травы на продажу — чувак, которому она была нужна, свалился с ковидом и теперь отлёживается в больнице. Может, сделать косячок? Это даже не наркота, просто более кайфовые сиги.

Носок кроссовка запинается о металлическую хуйню, и я едва не падаю. Восстановив равновесие, вскидываю голову и понимаю, что дошёл до заброшенного парка аттракциона, нашей базы. Судьба словно сама намекает, что сейчас самое время закрутить самокрутку и дать себе расслабиться. Разворошив ногами мёртвую траву, доходящую до колена, я плетусь к гаражу и, приподнявшись, шарю рукой под козырьком в поисках ключа. И его тут нет. Дождём, что ли, смыло, блять?

На всякий случай дёргаю ручку железной двери, и она со скрипом поддаётся. Инерция толкает меня назад, и я мешком падаю на задницу, отбив себе все кости. Часть виски проливается на куртку, и я мычу от досады. Перевернувшись, я поднимаюсь на колени и, опираясь на бутылку, как на костыль, встаю на ноги. Башка трещит. Как же она, блять, болит.

Завалившись в помещение, я сразу ощущаю теплые струи воздуха и слышу шум работающего генератора. Полудохлый обогреватель ещё каким-то чудом работает. А раз работает, значит, его кто-то включил, и этот кто-то сейчас тут.

Мутным взглядом обвожу помещение гаража и натыкаюсь на фигуру Хэнка, застывшую у стола, загаженного всякой механической хуйнёй. В уши воткнуты наушники, поэтому он не услышал ни как я наебнулся на пороге, ни как зашёл внутрь. Качнувшись вперёд, я громко бью пяткой об пол, чтобы вибрация достигла той части комнаты. Вскинув голову, Хенкалина оглядывается и, заметив меня, стягивает с одной руки перчатку, чтобы вытащить наушник.

— Не думал, что кто-то придёт сюда сегодня, — холодно говорит он, обойдясь без приветствий.

— Да я и не собирался приходить, — криво ухмыляюсь я и, отсталютовав ему бутылкой, пытаюсь сделать глоток вискаря и едва не падаю. Комнате начинает кружиться перед глазами, и я на всякий случай хватаюсь за стену, неприятно царапнув по неё ногтями. Вот ж дерьмо, я в щи.

— Пиздец ты бухой, — качает головой Хэнк, едва заметно усмехнувшись. Или это уже у меня рябит в глазах, и нихуя он не ржёт. — Что за повод?

— Повод? — Я задумчиво вскидываю глаза к потолку и стучу горлышком бутылку себя по подбородку. — А чем понедельник не повод нажраться? К тому же, оно само получилось.

— М-м, — поджимает губы Хэнк и возвращается к работе. — Понятно.

Я делаю несколько шагов по направлению к нему.

— А ты чё делаешь?

— Спрашиваешь, потому что реально интересно, или просто не знаешь, как начать другой разговор?

— Да не то и не другое, — хмыкаю я и присаживаюсь на подлокотник дивана. — Просто ты в последнее время не часто сюда приходишь.

— А ты зовёшь? — бросает на меня взгляд через плечо Хэнк.

— Нет, — пожимаю я плечом. — Ну, то есть, я знаю, что ты не хочешь видеть Мела. Хотя, честно говоря, он мне тоже уже надоел. Всё ноет и ноет, ноет и ноет, ноет и...

— Я понял, — грубо обрывает меня Хэнк. — От меня ты чё хочешь?

— Минет и анальную пробку в жопу, Хэнки, — отвечаю я, закатив глаза. — Мне чё, уже с друганом попиздеть нельзя?

— Я вывихнул тебе плечо, — напоминает он, даже не обернувшись. Его руки методично закручивают здоровенную гайку в какую-то непонятную железную хреновину.

— Ну да, — ухмыляюсь я и шумно вздыхаю. — А я съездил тебе по морде. В первый раз, что ли?

— Не первый, — качает он головой. — И явно не последний.

Беззвучно усмехнувшись, я молча продолжаю разглядывать спину и затылок Хенкина. И хули он весь такой идеальный и распрекрасный? Если поставить нас в один ряд, никто не станет выбирать меня, когда есть такой вот правильный и до тошноты пиздатый Хенкалина. Даже вон, Оля, предпочитает его общество больше моего.

От воспоминаний о Чеховой вновь скручивает желудок. Шмыгнув носом, я делаю глоток виски и медленно произношу, уставившись пустым взглядом в трещины краски на стене.

— Я кое-что сделал.

— Что на этот раз? — равнодушным тоном спрашивает Хэнк, подняв с пола упавшую грязную тряпку. — Убил и расчленил? После последних событий меня уже ничем не удивишь.

Молчу, потому что пытаюсь наладить контакт мозга с языком. Но они плохо меня слушаются. Мозг отключается, а язык живёт своей жизнью, пиздя то, чего не надо.

Коснувшись кончиком языка уголка рта, я втягиваю полную грудь тёплого воздуха и резко выдаю:

— Я изнасиловал Чехову.

Отвёртка валится из рук Хэнка и с грохотом приземляется на стол. Она задевает коробку с болтами и переворачивает её: гайки, гвозди, болты — всё рассыпается и падает на пол под ноги парня. Но он даже не реагирует. Его позвоночник вытягивается, будто он сожрал штырь, а мышцы спины напрягаются под кофтой. Медленно подняв голову, он слегка поворачивается и глухим, не сулящим мне ничего хорошего, голосом спрашивает:

— Ты что сделал?