Мы сделали это. Перезагрузка

Оля Чехова

23 марта 2024 года

Едва я пристёгиваюсь ремнём и встряхиваю всё ещё влажными волосами, по крыше машины опять начинает стучать дождь. Хэнк запрыгивает на водительское сиденье и, захлопнув дверь, закидывает куртку назад в салон поверх спортивной сумки. Я смотрю на него украдкой, пытаясь справиться с грёбаным придыханием.

Уйти из вагона нам буквально пришлось — каждый взгляд заканчивался тем, что мы начинали целоваться, а поцелуи неизбежно подтягивали к себе возбуждение, с которым было трудно справляться. В итоге я сдалась первой, потому что мне стало жаль Хэнка. Хоть я и была готова предложить ему наплевать на всё. И давно я стала такой рисковой? Или жадной? Отчего мне так сильно хочется спровоцировать Хэнка, чтобы у него напрочь отлетели все блоки. Грёбаная овуляция. И грёбаный Хенкин, который так охрененно целуется.

Поджав губы, я смотрю в лобовое стекло, за которым дождём размывается мир. Хэнк ведёт аккуратно — из-за непогоды тропы размыло, и нам приходится двигаться очень медленно, чтобы машина не съехала с обрыва из-за размокшей под колёсами глины. Когда мы подъезжаем к Вяту, ливень превращается в настоящий шторм.

Бросив быстрый взгляд на парня, разворачивающегося на кольце, я достаю из кармана чуть влажный телефон и пишу отцу.

Я: Па, ты дома? Ни по каким делам не ушёл?

При всей моей любви к родителю, сейчас я хочу, чтобы он был в магазине, вышел в выходной день на работе или застрял в кровати у своей ненаглядной Ларисы Кисловой — всё для того, чтобы Хэнк ненадолго застрял в моей кровати.

Даже самой себе я кажусь сейчас безумной. Мной овладело настоящее желание, нечто большее, чем просто жажда секса с Хэнком. Меня манит возможность узнать новую грань этого парня, часть которой он уже успел немного показать. Что он может быть нежным, страстным и легко возбуждаемым. То, как он борется между желанием подчинить меня и подчиниться мне, и вовсе приводит меня в какой-то неописуемый экстаз. Кажется, я буду думать о Хенкине остаток дня и всю следующую неделю, если не дольше.

Я слегка поворачиваю голову, чтобы посмотреть на Хэнка. Теперь я не вижу в нём милого друга детства — теперь в моих глаза он парень, молодой мужчина. Почувствовав мой взгляд, Хэнк поворачивается и вопросительно вскидывает брови.

От нелепого ответа меня спасает вибрация телефона, в экран которого я тут же утыкаюсь.

Папуля: Нет, я дома. А вы скоро вернётесь?

Разочарованно вздохнув, я набираю ответ.

Я: Уже заехали в Вят, скоро будем.

Папуля: Отлично!

Не вижу повода для радости. Заблокировав экран, я убираю телефон в карман и скрещиваю руки на груди.

— Ты чего такая недовольная? — спрашивает Хэнк, когда молчание затягивается.

— Папа написал, что он дома, — недовольным тоном отвечаю я.

Хэнк тихо смеётся и, опустив локоть на дверь, потирает лоб.

— Олькинс, ты так торопишься, будто боишься передумать.

Я оскорблённо передёргиваю плечами.

— Что за глупость. Ничего подобного. Просто... — Я мнусь, перебирая пальцами, лежащими на коленях. — Мне просто хочется сделать этот день ещё лучше.

— Моя самооценка сейчас поднялась к небесам, — довольно ухмыляется Хэнк, глядя на дорогу. — Но мне хотелось бы всё расставить по местам.

Вскинув брови, я жду продолжения, но Хэнк молчит, барабаня пальцами по рулю. Когда хаммер тормозит перед долгим светофором, горящим красным, он садится вполоборота ко мне. Отчего-то я тут же начинаю волноваться и сжимаю пальцами ткань штанов в коленях.

— Хэнк, когда ты так долго молчишь, я начинаю бояться.

— Я просто хотел сказать, что... — Он качает головой, будто принимает решение внутри себя. — Что между нами ничего не случится, если это будет одноразовая акция. Типа, сегодня мы переспали, а завтра снова лучшие друзья, будто ничего и не было. Я так не смогу.

От удивления у меня отвисает челюсть.

— Серьёзно? Ты так меня воспринимаешь? — Желание сменяется бешенством. — Вспоминаешь ту историю с Кисловым, да? Ответь честно. Думаешь, раз мы с ним переспали, а потом я отстранилась от него, то между нами будет то же самое?

Только что я хотела его поцеловать, а теперь мечтаю разок заехать по роже.

— Оль, ты неправильно меня поняла. — Хэнк вскидывает ладонь, прося меня не перебивать его. — Мне до фонаря, что у вас было с Кисловым. Я предпочитаю не думать об этом, потому что начинаю злиться. Но не на тебя, а на этого уёбка. Это раз. — Он загибает указательный палец левой руки. — Второе. Я лишь хочу, чтобы ты сама для себя определила, что это: банальное желание заняться сексом или что-то большее. Потому что я не хочу спать с кем-то, я хочу спать с тобой.

Я совсем не ожидала от него этих слов. Гнев моментально стихает, оставляя после себя смущение. Чувствуя, как краска заливает щёки, я роняю подбородок на грудь и принимаюсь ковырять заусенец на большом пальце.

— Как для тебя уже стало очевидным, я в тебя влюбился, — продолжает Хэнк уже мягче. Он подаётся вперёд и накрывает мои пальцы своей широкой мозолистой ладонью. — Но мне не подходит вариант простого перепихона, чтобы удовлетворить своё желание, понимаешь? Если завтра мне придётся делать вид, что ничего не случилось, то я хотя бы не буду жалеть, что поддался эмоциям и чувствам, от которых потом мне будет хреново. И, уж прости, сомневаюсь, что секс с тобой я смогу так просто забыть.

— Думаешь, он будет настолько плох, что намертво отпечатается в подсознании? — пытаюсь пошутить я, чтобы скрыть свою нервозность.

Хэнк качает головой.

— Думаю, что это будет в тысячу раз лучше, чем я себе представлял.

Теперь уже всё моё лицо краснеет, и я пытаюсь спрятаться за волосами.

За нами раздаётся возмущённый звуковой сигнал, и Хэнк, тяжело вздохнув, трогается с места, следуя за вереницей машин.

Я долго думаю, подбирая правильные слова, чтобы выразить всё то, что у меня на душе.

— Хэнки, — наконец говорю я, — знаю, сейчас я выгляжу, как подросток в пубертате, которому не терпится лишиться девственности, но, уверяю тебя, это не так. Я... — умолкнув, я потираю пальцами виски, злясь на себя за то, что резко утратила умения понятно изъясняться. — Я никогда не проявляла первой инициативу. Ни в поцелуях, ни в интимной близости. Мне было комфортно, что этот момент за меня решают парни... Но сегодня первой тебя поцеловала я. Не ты. А я. И у меня аж печёт в груди от желания спровоцировать тебя, чтобы ты первый сдался. Пока я сама не могу дать определение тому, что чувствую, но клянусь, у меня нет мотивации переспать со всеми лучшими друзьями парнями, чтобы потом делать вид, что ничего не было.

— Повторяю, — улыбается одним уголком рта Хэнк, — я о тебе так не думаю.

— Это хорошо, — выдыхаю я, откинувшись затылком на подголовник сиденья. — А моё нетерпение... Не знаю, как объяснить, но за последнее время это самое яркое положительное чувство, которое я испытывала. Рядом с тобой я забываю обо всех проблемах — ты лечишь мою душу, Хэнки. И поэтому мне хочется отдать тебе ещё и своё тело, потому что я уверена, что ты о нём позаботишься и сделаешь так, что у меня не останется никаких сомнений. Вообще ни в чём.

Голова Хэнка резко поворачивается в мою сторону, а в глазах вспыхивает неподдельное изумление.

— Что? — пугаюсь я его непонятной эмоции.

— Н-нет, — качает головой парень, крепче стискивая пальцами руль. — Ничего, просто... Не думал, что услышу от тебя нечто подобное. Моя самооценка только что пробила крышу этой тачки. На тебя вода не капает?

Я громко смеюсь и качаю головой, прикрыв веки.

— Дурак.

Мои глаза распахиваются, когда ладонь Хэнка опускается на моё колено и, сжав, медленно скользит выше по бедру. Окей, снова этот чёртов узел. Я уже завожусь с полуоборота.

— Оля, — тихо произносит Хэнк, и я с трудом отрываю взгляд от его руки, чтобы посмотреть ему в глаза, — обещаю, я не причиню тебе боль. Ни физически, ни морально. Я сделаю всё, чтобы ты была счастлива.

— Это дорогое обещание, Хэнки, — вторю я ему тихим голосом. — Тебе придётся его сдержать.

— Знаю, — нежная улыбка озаряет его лицо, и я расплываюсь, как мороженое на раскалённом асфальте.

И как я раньше не обращала внимание на то, как этот парень красив? Слепая курица.

Мы движемся по городу медленно, рассекая глубокие лужи — все дороги забиты машинами, и в конце концов мы застреваем в пробке на двадцать минут. И всё это время ладонь Хэнка лежит на моём бедре, двигаясь то вверх, то вниз. А у меня кожа горит в этих местах под штанами, которые ужасно хочется снять.

— Ты покраснела, потому что тебе душно, или из-за моей руки? — с насмешкой в голосе интересуется Хэнк, когда машина не двигается с места уже минут десять.

Я возмущённо выдыхаю через нос, раздув ноздри.

— А я и не знала, что ты такой бестактный, Хенкин.

— Прости, — беззаботно пожимает он плечами, и его ладонь оказывается слишком близко к ширинке на моих джинсах. — Моё чувство такта осталось в вагоне, когда я едва не кинулся на тебя, сдирая эти самые штаны.

Лёгким щелчком пальца он задевает металлическую пуговицу, и теперь у меня горит всё тело: от ушей до кончиков пальцев на ногах.

— М-да, — тяну я внезапно дрогнувшим голосом, — теперь я знаю, что твоя философия «возбудим, но не дадим».

— Ну вот, — закатывает он глаза, — теперь я чувствую себя извергом, который наказывает тебя за что-то.

Его ладонь нагло и по-хозяйски опускается на ширинку моих штанов, и пальцы цепляются за язычок молнии, чтобы медленно потянуть вниз, растягивая мои мучения.

— Так и есть, вообще-то, — обиженно бубню я, избегая его пристального взгляда. — Издеваешься надо мной.

— Правда? — в притворном изумлении вскидывает брови Хэнк, а затем резко отстраняется. — Я тебя понял.

Моя ширинка остаётся расстёгнутой, а я — в полном недоумении.

— Чего? — только и остаётся мне ляпнуть.

Не отвечая, Хэнк ловко перестраивается в правый ряд, вклинившись между двумя легковушками, а затем, проехав вперёд пару метров, резко сворачивает во дворы. Я не понимаю, что происходит, но решаю помалкивать.

Хэнк едет дворами, всё петляет и петляет. В какой-то момент меня даже начинает укачивать лежащих полицейских, но не успеваю я моргнуть, как уже появляются знакомые дома.

— Охренеть, — вырывается у меня. — Ты умудрился выбраться из парковки и доехать до моего двора за несколько минут. Нафига мы тогда стояли в пробке?

— Сомневаюсь, что мы смогли бы спокойно поговорить в присутствии твоего папы, — пожимает плечами Хэнк и вытягивает шею, чтобы аккуратным поворотом руля объехать глубокую лужу. — И было забавно наблюдать, как ты кипятишься всю дорогу.

— Я кипячусь? — возмущённо вскидываю я, а затем указываю пальцем на расстёгнутую ширинку. — А ты, типа, охренеть какой спокойный, да?

В ответ Хэнк бросает мне усмешку, а затем медленно спускает взгляд вниз, на мои бёдра. Усмешка становится откровенной ухмылкой.

Припарковав хаммер на его обычном месте, Хэнк глушит двигатель и, отстегнув ремень, садится ко мне вполоборота. Я стискиваю коленями ладони, выжидательно уставившись на него в ответ.

Закинув локоть на спинку кресла, Хэнк подаётся чуть ближе и ерошит всё ещё немного влажные светлые волосы. Я наблюдаю за ним, затаив дыхание. Воздух в машине становится густым и тяжёлым. Предвестником чего-то.

— Знаешь, — чуть хриплым голосом произносит парень, покачивая головой, — я хотел быстрее довезти тебя до дома, чтобы избавиться от соблазна. Но сейчас, — он протягивает ладонь и дёргает меня за прядь волос, — не хочу выпускать тебя из машины.

Невинно улыбнувшись, я пожимаю плечами и демонстративно застёгиваю ширинку на джинсах.

— Тогда мне и правда стоит пойти домой, чтобы не провоцировать тебя, Хэнки.

Его брови взлетают вверх, и он ловит меня за запястье.

— Серьёзно? Ты занималась этим всё утро.

— Чем? — состроив дурочку, спрашиваю я, отстёгивая ремень безопасности.

— Провокациями, — чуть понизив тон голоса, отвечает Хэнк. — И не только сегодня. Ходишь всегда такая красивая и милая, а мне страдать.

— Страдать? — округляю я глаза и чуть подаюсь вперёд, чтобы наши лица стали напротив. — Тогда почему молчал? Я и не догадывалась ни о чём до сегодняшнего дня. Думала, что ты расстался с аспиранткой из-за кого-то другого, и гадала, кто же она такая.

Хэнк тихо выдыхает, согревая кончик моего носа теплом.

— Меня сдерживало несколько факторов, — признаётся он после недолгого молчания. — Главное, конечно, что я не хотел потерять твою дружбу и доверие. Думаю, тяжело сохранять отношения с человеком, который воспринимает тебя не только, как друга.

Я задумчиво смотрю на его руку, удерживающую моё запястье и большим пальцем выводящую круги на костяшках.

— Ты прав. Анжела и Мел — яркий тому пример. Они же столько лет в школе дружили, а теперь всё пошло по пизде. Но, с другой стороны, ты и не Мел. Ты не стал бы навязываться, зная, что твои чувства невзаимны.

— А ты не Анжела и, к счастью, не спишь со своим преподом, — усмехается Хэнк.

— И ты не застрелил бы человека, чтобы остаться единственным, — уже без веселья в голосе добавляю я. Повисает неловкое молчание, которое я прерываю вопросом: — А какие другие факторы?

— М-м, — Хэнк вдруг неловко мнётся и прижимается щекой к подголовнику. — Ваши непонятные отношения с Кисой.

Я прикусываю губу. Ну знала же, что эта тема по-любому рано или поздно всплывёт.

— Я ничего к нему не чувствую, и это было ошибкой.

— Сейчас я это знаю, — кивает Хэнк и чуть крепче сжимает пальцы на моём запястье. — Но тогда... Я был, честно, в ахуе. Всё так запуталось, а потом начала твориться полная херня с этим блогом, дуэлью, бесконечными срачами. Когда я вёз тебя на заброшенную железную дорогу, вообще ни на один процент не предполагал, что всё может закончиться так. И что мы придём к этому разговору.

— Я тоже не предполагала, — робко улыбаюсь я уголком рта. — Всё случилось так неожиданно, но я не жалею, правда.

— Я тоже. — Хэнк наклоняется, чтобы оставить на моих губах лёгкий поцелуй и тут же отстраниться. — Я в полном ахере, что могу сейчас сделать даже это. Не говоря уж о большем. Это точно не сон?

Загадочно улыбнувшись, я выдёргиваю руку из его хватки и хватаю парня за шею, чтобы притянуть к себе. Мы сливаемся в долгом глубоком поцелуе, и Хэнк опускает ладонь мне на спину, подначивая сократить расстояние. Не разрывая поцелуя, я перелезаю через коробку переключения скоростей и забираюсь к нему на колени. Хэнк прикусывает нижнюю губу и, когда я приоткрываю рот, скользит языком внутрь. Жар охватывает тело моментально.

Пальцы Хэнка пробираются под одежду, касаются рёбер и поднимаются выше, чтобы приспустить чашечки лифчика. Большие ладони накрывают мою грудь, и я издаю едва слышный стон, заёрзав на бёдрах парня. Губы Хэнка отрываются от моих и медленно скользят вниз, покрывая поцелуями подбородок, линию челюсти и смыкаются на шее. Он прикусывает зубами нежную кожу, и я впиваюсь пальцами в его плечи.

— Олькинс, — хрипло произносит Хэнк, обдавая шею горячим дыханием, и сильнее надавливает на налившиеся приятной тяжестью груди, — ты плохо влияешь на мой самоконтроль.

— Говоришь так, будто тебе это не нравится, — шепчу я, запрокинув голову и прикрыв веки от удовольствия.

— Нет, это охуительно.

Ещё вчера мы были просто лучшими друзьями, а сейчас границы между нами стёрлись без следа. И я не могла подумать, что это будет так хорошо. Хэнк всегда был закрытым — он редко позволял себе демонстрировать резкие эмоции, контролировал всё, что думает и говорит, выстраивал высокие стены между собой и другими людьми. И хоть мы с ним были всегда близки — с детства росли вместе, — даже между нами была эта граница, на которой Хэнк никогда не говорит о своих проблемах, только помогает решать мои. Демонстрация слабости и отсутствия контроля были под строжайшим табу. А теперь его самоконтроль полностью зависит от меня.

И он наконец позволил себе быть полностью открытым передо мной, когда я показала, что сама готова открыться ему полностью. Я каждой клеточкой тела и разума чувствую, что Хенкин хочет быть моим. Чтобы между нами не было никаких преград и никаких других людей. Чтобы глубокая страсть и сильнейшая привязанность связали нас, как никогда раньше.

Теперь я понимаю, о чём он говорил. Открывшись передо мной так, он не сможет вернуться к заводским настройкам дружбы. Хэнк не способен такое забыть. Да и я не хочу ничего забывать.

Вытащив руки из-под футболки, он обхватывает ладонями моё лицо, сжимая щёки и смотрит в глаза так проникновенно, что у меня спирает дыхание.

— Я хочу знать все твои слабые места, — хриплым голосом говорит Хэнк, и у меня по всему телу бегут мурашки.

— Твои слабые... — Сама не понимая почему, я давлюсь горячим воздухом. — Я тоже хочу знать твои... слабые места...

— Ты вся и есть моё слабое место.

Щёки Хэнка раскраснелись, глаза сияют лихорадочным блеском в полумраке салона автомобиля, мои пальцы превратили его шевелюру в красивый хаос, а острый кадык под бледной кожей каждый раз резко дёргается от сглатывания.

— Оля, — глухо повторяет моё имя Хэнк, как в бреду, — Оля...

Кажется, он хочет что-то сказать, что-то очень важное, но не решается и не может подобрать правильные, нужные слова.

— Тише, — шепчу я ему на ухо, прикусывая мочку. — Всё хорошо, Хэнки.

— Да, — кивает он, прикрыв веки, — всё слишком хорошо.

На глаза наворачиваются слёзы. Этот настоящий момент столь прекрасен, что я не смогла бы придумать лучше. За пределами машины шумит дождь, его стук по крыше и стёклам звучит отдалённо и напоминает шипение сломанного телевизора, а внутри только мы и наши честные, открытые друг перед другом души. Я не знаю, что случится завтра, и каким станет апрель, но в эту самую минуту во мне растекается только нежность и благодарность Хэнку за то, что он такой. Никаких страхов, никаких сомнений и опасений перед будущим, которые неизбежно захлестнут меня с головой, стоит только выйти из машины.

Склонившись, я мягко целую Хэнка в щёку, надеясь, что он сможет прочесть все мои мысли.

Законы подлости действуют не только в кино. Сколько раз меня убивал сюжетный поворот, где героев в момент страсти или откровений прерывают другие люди, обстоятельства и телефонные звонки. И сегодня я в очередной раз убеждаюсь, что грёбаная подлость работает и в реальной жизни — у Хэнка звонит телефон.

Он морщится, явно не собираясь отвлекаться и отвечать в такой момент — вытаскивает мобильный из кармана и бросает на соседнее сиденье. Я машинально смотрю на него и подскакиваю, ударившись головой в крышу машины.

— Мой папа звонит!

— Чё? — Хэнк, распалённый жарким воздухом и близостью, не сразу понимает, что я сказала. А затем в его глазах вспыхивает осознание, и он, слегка потеснив меня к рулю, наклоняется, чтобы взять трезвонящий телефон: — Да, Борисыч?

Парень ставит разговор на громкую связь, и душное пространство салона наполняет голос моего отца.

— Дети, — произносит папа нарочито строгим голосом, — не забудьте протереть потом окна. Они из-за вас все запотели.

Я недоумённо моргаю и перевожу взгляд на Хэнка. До него доходит быстрее, чем до меня. Он приподнимается и, прижавшись щекой к моему плечу, выглядывает на улицу через лобовой окно. Я делаю то же самое и вижу отца. Он стоит на моём балконе, прижав телефон к уху, и машет нам, зажав сигарету между пальцами.

— Э-эм, — тянет Хэнк, пытаясь быстро придумать оправдания. — Да мы просто...

Осознав, что отец только что видел то, о чём пока не должен был знать, я быстро слезаю с колен Хэнка и прижимаю задницу на пассажирском сиденье, поспешно поправляя лифчик и толстовку. Лицо краснеет, но уже от стыда и неловкости.

— А чё вы сразу, как мыши, разбежались по углам? — ржёт папа в трубку, и я ерошу волосы, чтобы спрятать пылающее лицо.

— Борисыч, — вздыхает Хэнк, потирая напряжённый подбородок, — я понимаю, как всё выглядит. Но всё не совсем так, как ты думаешь.

— То есть, — задумчиво произносит папа, — мне показалось, что ты пытался что-то засунуть в мою дочь? Что-то вроде языка. Или своего младшего дружочка. Не, если это была клизма, тогда да, ты меня успокоил. Но моя машина — странное место для подобных медицинских манипуляций.

— Папа! — возмущённо кричу я. — Кончай уже!

— Ты это Борису будешь говорить, доченька, — гаденько смеётся отец, и я от стыда скатываюсь вниз под сиденье. — Ой, ну всё, засмущалась. Давайте, поднимайтесь уже. Я обед приготовил.

— Я в эту квартиру больше не зайду! — кричу я, и Хэнк прикрывает глаза ладонью, заходясь в беззвучном смехе.

— Божечки, напугала! — ржёт папа. — Поднимайтесь, говорю. Если задержитесь дольше, чем на пять минут, я найду в подъезде тот подоконник, что вы успели опорочить.

— Папа! — уже визжу я, но он отключается.

Заблокировав телефон, Хэнк накрывает лицо руками и начинает громко ржать. Я возмущённо смотрю на него снизу вверх, согнувшись в три погибели под приборной панелью.

— Не совсем так, как ты думаешь? — выгибаю я бровь дугой. — Серьёзно? О чём ещё он мог, блять, подумать.

— Ну растерялся я, — продолжая смеяться, пожимает плечами парень. — Ничего умнее в голову не пришло.

— Ну-ну, — ворчу я, забираясь обратно на сиденье. — Он теперь будет стебать меня до конца жизни.

— Прости, я даже не подумал о том, что машина стоит лицом к дому, — утирая выступившие слёзы, говорит Хэнк. — Теперь реально неловко.

— Боюсь, если бы мы ещё и занялись сексом в его машине, папа нас со свету бы сжил.

— Вероятнее всего, — усмехается Хэнк и резко затихает. Я поднимаю на него глаза и ловлю в его взгляде лучи нежности и спрятавшегося глубоко внутри желания, направленные на меня. — Продолжим то, что начали, потом, да?

Я бросаю взгляд на балкон и, убедившись, что отец зашёл в квартиру, тянусь к Хэнку, чтобы поцеловать его и дать таким образом свой ответ. Поцелуй выходит долгим и глубокий, намекающий на продолжение, которого придётся немного подождать. Парень накрывает ладонями мои щёки, не желая прерываться, но я со вздохом отстраняюсь.

— Лучше и правда подняться, пока папа сам не вышел.

Хэнк кивает. Забрав из машины вещи и куртки, мы идём к подъезду. На пятый этаж я поднимаюсь в спешке, чтобы не поддаться соблазну и вправду задержаться на одном из лестничных пролётов. Меня и так ждёт разговор с отцом, и не хочется провоцировать на ещё один поток шуток и подъёбов. Но, хотя бы, этот короткий диалог в машине говорит о том, что папа не особо удивлён и даже не злится. Что хорошо.

Дверь в квартиру открыта. Зайдя первой и повесив куртку вместе с сумочкой на крючок, я замечаю на коврике пушистые розовые тапочки и замызганные грязью кроссовки. Поднимаю глаза на Хэнка, и он вопросительно вскидывает подбородок.

— Что такое?

— У нас гости, — шепчу я.

— Доехали, наконец, — громким голосом говорит папа, появляясь в коридоре из кухни. — Что, в пробку попали?

На его губах играет усмешка, а вид заговорщицкий, словно мы втроём теперь храним одну тайну. Закатив глаза, я скидываю на коврик обувь и спрашиваю:

— К нам зашли Лариса с Кисой?

— Ага, — кивает папа и забирает у Хэнка сумку, чтобы бросить на пуфик в прихожей. — Мы решили устроить семейный обед.

От слова «семейный» меня внутренне передёргивает, но я сохраняю спокойное выражение лица. Не хочу, чтобы папа расстраивался. Он и так переживает из-за всей этой ситуации и моего отношения к его планам на будущее.

— Я, тогда, лучше пойду, — говорит Хэнк, не успевший снять кроссовки. — Не буду мешать.

— Какой мешать? — удивляется папа. — Борь, снимай обувь и дуй на кухню. Все вместе пообедаем, не мнись на пороге.

Хэнк украдкой бросает на меня вопросительный взгляд, и я строю умоляющую рожицу. Только не кидай меня в этом безумии одну.

Сдавшись, парень кивает и разувается.

— Так, Борис идёт мыть руки, а мы с тобой, — папа переводит взгляд на меня, — отойдём пошептаться.

— А я думал, ты и меня тоже позовёшь на разговор, — криво усмехается Хэнк, стягивая через голову синюю толстовку.

— Обязательно позову, — кивает папа, — но позже. Мой руки.

Я первой захожу в комнату, затем входит папа и прикрывает за собой дверь. Сунув руки в задние карманы джинсов, я выжидающе смотрю на него.

— О чём хочешь пошептаться?

— О том, что только что видел.

Весёлое выражение лица слетает, оставляя задумчивость и озабоченность. Я чувствую, как у меня опять краснеют щёки.

— Дурочку включать не буду, — скрестив руки на груди, с вызовом отвечаю я. — Ты видел то, что видел.

— Да, на зрение и слабоумие не жалуюсь, — кивает папа, копируя мою позу. — Но можешь объяснить? Ты и Хэнк?

— А что такого? — передёргиваю я плечами, инстинктивно бросаясь в атаку.

— Боже, Оль, — закатывает глаза родитель, — я же не с претензией спрашиваю. Просто пытаюсь понять, что у вас происходит, и как давно.

— Недавно, — обтекаемо отвечаю я. — Я нравлюсь Хэнку, и это пока всё, что могу сказать.

— Окей, — прищурившись, кивает папа. — Ты ему нравишься, а он тебе?

— Это допрос? — не выдерживаю я. Не люблю такие прямые вопросы, так ещё и в лоб.

— Нет, я всего-то хочу понять, что именно между вами происходит. Не хочу, чтобы получилось, как со Святовым.

Слова отца меня задевают. Словно я только так и поступаю — вхожу в отношения, пудрю мозги, а затем поспешно сливаюсь.

Сделав глубокий вдох, я приказываю себе успокоиться. Конечно, папа вовсе не это имеет в виду.

— Вы много лет дружите, — продолжает отец. — Когда людей связывает общее детство и юность, легко поддаться импульсивным эмоциям. Я всегда есть и буду на твоей стороне, но Борис мне как сын, и я не хотел бы потерять его из-за того, что вы оба не особо думаете, что делаете.

— Это не так, — ощетинившись, отвечаю я. — Пап, я тебя люблю и доверяю тебе, но давай ты не будешь в это лезть. Мы с Хэнком сами разберёмся.

Устало вздохнув, родитель ерошит волосы и потирает подбородок большим пальцем.

— Хорошо, я тебя услышал. Делайте, как знаете, но не вздумай его обижать.

Я округляю глаза.

— А ему ты скажешь то же самое? Или, по-твоему, только я тут сучка крашеная?

Папа тихо смеётся и, схватив меня за плечо, и притягивает к себе. Я для вида немного сопротивляюсь, а затем обнимаю его за талию. Отец треплет меня по волосам, а затем подталкивает к выходу.

— Ладно, горе ты моё луковое. Идём, я сегодня всё утро у плиты стоял. Страшно заебался.

— А какой вообще повод? — как бы невзначай интересуюсь я, стягивая через голову толстовку и бросая её на стул.

— Да ничего такого, — пожимает плечами папа. — Просто суббота и просто возможность провести немного времени всем вместе. Мы же после того... случая не собирались.

Я тихо прыскаю со смеху от того, что папа назвал «случаем» тот самый момент, когда мы с Кисловым почти застали наших родителей в одной постели. Правда веселье быстро испаряется — меня ждёт обед в компании семейства Кисловых. Это будет непросто. Хорошо, что Хэнк остался, будет кому пнуть меня, если я ляпну что-то не то.

А я наверняка ляпну.

Вымыв по дороге руки, я вхожу в кухню последней. За столом уже сидят Киса и Хэнк, бросая друг на друга раздражённые взгляды, а пап и Лариса суетятся возле мойки. Точнее, отец замачивает решётку от аэрогриля, а Кислова суетится рядом, будто заткнуть слив и набрать воды взрослый мужчина не сможет. На моё появление все присутствующие разом оборачиваются, и я спешу скорее сесть за стол.

— Оленька! — радостно щебечет Лариса. — Давно не виделись, дорогая!

Я тяну губы в улыбке и надеюсь, что ни она, ни папа не заметят её фальшивости. Лариса выглядит сегодня нарядно: кремовое приталенное платье с рукавами-рюшками до локтя, светло-русые волосы уложены в мягкие волны, на лице яркий, но в меру, макияж. Уверена, накрасила и уложила её Рита. Интересно, с чего вдруг к обычному субботнему обеду приготовились так торжественно?

Кислов выглядит как обычно: чёрная футболка, демонстрирующая татуировки на плечах и кистях, спортивные штаны, растянутые в коленках, и повязка, фиксирующая согнутую в локтях руку. Он бросает на меня невнятный взгляд, и я отворачиваюсь, чтобы рассмотреть блюда.

Стол заставлен едой. Едой, которую я обожаю, и которую готовит папа. Тут и свиные шашлычки на шпажках с ядрёной аджикой, и запечённый целиком в духовке картофель в мундире, блестящий от сливочного масла, и салат с печенью и корейской морковкой, и даже зажаренная в гриле лепёшка, щедро посыпанная укропом и тёртым чесноком. Пусть где-то на дне желудка всё ещё перевариваются устрицы с лимонным соком, мой рот тут же наполняется слюнями. А запах... Просто убийственный. В хорошем смысле.

Замечаю довольный взгляд отца, взирающего на меня сверху вниз. Понятно, он приготовил то, что я люблю, чтобы банально заткнуть мне рот. Когда я ем, я молчу. Интересный способ подкупа. И я совру, если скажу, что он не сработал. Придётся молчать и терпеть. Терпеть и есть. Есть и молчать.

Единственное, что портит общую картину прекрасного стола — странного вида лазанья в стеклянной форме. Почему странная?

Во-первых, листы лазаньи лежат не волнами поверх фарша, а топорщатся так, будто их положили сухими. Во-вторых, сверху нет ни намёка на расплавленный сыр. И в-третьих, форма прозрачная, и я прекрасно вижу, что лазанья лежит не слоями — лист и фарш, лист и фарш, — а в кучу. Словно её перемешали ложкой.

Я с недоумением поднимаю взгляд на папу и вопросительно киваю на стеклянную форму. Он поджимает губы и незаметно качает головой. Просит молчать. Мой взгляд тут же устремляется на Ларису, которая склонилась к уху Кисы. Поворачиваюсь к Хэнку, который тоже смотрит на лазанью в искреннем непонимании. А Хэнк любит лазанью, это одно из самых любимых его блюд — Валентина, его мама, настоящая богиня в этом деле. Её лазанья не сравнится даже с папиной. Поэтому шок Хенкина тоже в шоке, как и мой. Хотя нет, судя по всему, Хэнк даже в ахуе.

— Лариса? — робко зовёт он мать Кисы. Кислова отрывается от сына и озаряет кухню лучезарной улыбкой. — Это вы приготовили лазанью?

— Да, — радостно кивает женщина и горделиво расправляет плечи. — Артур сказал, что сам организует стол, но я же тоже хозяйка. Правда, лазанью готовила впервые. Но строго по итальянскому рецепту, оригинальному!

— Выглядит... — Хэнк сглатывает и растягивает губы в улыбке. — Очень аппетитно. Не терпится попробовать.

— Хенкалина обожает лазанью, ма, — криво ухмыляется Киса, который прекрасно знает, как готовит его мать.

— Правда? — радостно подскакивает Лариса и хватает форму. — Тогда я тебе побольше положу, Боря!

Я бросаю на Кислова испепеляющий взгляд и одними губами произношу:

— Козёл.

Киса только беззвучно смеётся и пожимает плечами, а папа, воспользовавшись тем, что Лариса увлечена расхваливанием собственной лазаньи перед Хэнком, грозит мне кулаком. И что теперь, нам травиться из-за того, что он хочет ублажить свою женщину?

— Оля, ты же попробуешь мою лазанью? — поворачивается ко мне Лариса, и я замечаю полный ужаса взгляд Хэнка, направленный на свою тарелку.

Меня раздирают противоречивые чувства. Я не хочу есть то, что приготовила Лариса, мне жаль собственный желудок. Но расстраивать папу я тоже не хочу. Втягиваю ртом воздух и вежливым тоном отвечаю:

— Конечно, но мне чуть-чуть положите, а то, боюсь, на остальные блюда не хватит места.

К моему счастью, Лариса хотя бы знает, что значит «чуть-чуть» — кладёт она и правда небольшую порцию, но от вида почти сырого лука, вывалившегося из обжаренного в томатной пасте фарша, меня начинает мутить. Я лук люблю только свежим и маринованным в уксусе, термически обработанный же папа всю жизнь маскирует так тщательно, чтобы я даже в дурном настроении его не разглядела. А тут такое зрелище.

Пока Лариса накладывает сыну, папа подходит к холодильнику и вынимает оттуда две литровые бутылки разливного пива.

— Кому налить пива?

— Мне, — синхронно говорим мы с Кисой, вскинув руки.

Парень довольно прищёлкивает языком, словно кайфует от этой нашей синхронности, а я стискиваю зубы, чтобы промолчать. Меня в целом он сегодня бесит, хотя я вижу его всего пять минут. Развалился на стуле, как король, вытянув под столом ноги, из-за чего мне свои приходится подбирать под себя, чтобы нечаянно его не касаться. Киса явно чувствует себя в нашем доме комфортно, и впервые за тринадцать лет меня это раздражает.

Папа ставит передо мной и Кисой пивные стаканы и наполняет их, бросив взгляд на Хэнка.

— Борис, тебе налить или тебе еще нужна моя тачка?

— Нет, — улыбнувшись, качает головой Хэнк. — Мне просто к четырём надо прийти к отцу в гараж, помочь с машиной.

— Понял, — кивает папа. — Тогда мое? Есть апельсиновый.

— Сок буду.

— Тогда возьми упаковку на балконе в моей комнате.

Хэнк быстрым шагом скрывается в коридоре, а Киса оживляется.

— И чё? Нафиг ему твоя тачка понадобилась, Борисыч?

— С Олей куда-то катались, — пожимает плечами папа и поворачивается к Ларисе: — Ты будешь пиво или шампанское?

— Шампусик, — продолжая сверкать зубами, отвечает Лариса. — Розовое есть?

— Конечно. — Папа достаёт из бара бутылку. — Купил твоё любимое.

От их разговора у меня скукоживается лицо, и я опускаю взгляд на тарелку, чтобы скрыть своё недовольство. Но Киса пинает меня под столом, и я вздрагиваю от неожиданности, подскочив.

— Так чё, где были?

С губ рвётся лаконичный ответ «тебя ебать не должно», но не при папе же и Ларисе такое говорить. Поэтому я беззаботно отбрасываю волосы с плеча на спину и берусь за вилку.

— Катались.

— Катались и?.. — продолжает пытать меня Киса, уставившись пробирающим до костей взглядом.

На мгновение начинает казаться, будто то, что произошло между мной и Хэнком, отпечаталось у меня на лбу.

— Катались и всё, — огрызаюсь я. — Чего пристал?

— А меня чего не позвали? — Кислов склоняет голову к плечу и, подхватив столовый нож, начинает с ним играться. — Вместе покатались бы.

— В следующий раз обязательно возьмём, — цежу я, желая поскорее от него отвязаться.

— Иван, тебе уже положили еду? — приходит мне на помощь папа. Поставив стакан перед тарелкой Хэнка, он садится на стул, громко скрипнув ножками. — Вилку в зубы и ешь.

Хэнк возвращается с пачкой сока. Дождавшись, когда он наполнит свой стакан, мы впятером молча чокаемся. К счастью, без неуместных для этого обеда тостов.

Облизав губы, я осторожно поддеваю зубчиками действительно сухой лист лазаньи и со всеми душевными муками собираю на вилку фарш. Пробую на вкус и с трудом перебрасывают желание невоспитанно выплюнуть всё обратно на тарелку. Фарш сухой, томатная пасты отдаёт сильной кислотой, толстые куски лука хрустят на зубах. А ещё — всё очень солёно. Будто вместе с духом на зубах скрипят и кристаллики крупной соли. С трудом проглатываю лазанью и делаю большой глоток пива. Такими темпами пока я доем свою порцию, сопьюсь.

Сунув в рот вилку с новой порцией, украдкой смотрю на всех за столом. Киса уплетает лазанью с каменным выражением лица — он давно привык к несъедобной еде своей матери. Наверное, поэтому так часто жрёт у нас. Хэнк тоже ест быстро — похоже пытается как можно незаметнее для себя всё проглотить, не чувствуя вкуса. Надо сделать также.

Папе же труднее всего. Он в принципе не может есть то, что ему не нравится. В этом плане мы с ним оба тошнотики, которые блюют от всего, что не приходится нам по вкусу. Хотя сейчас со стороны кажется, будто он смакует блюдо — медленно жуёт, глотает и задумчиво облизывает зубчики вилки. Лариса же единственная не ест свою еду, зато наложила на тарелку одну картофелину и немного салата.

Возмутившись такой несправедливости, я вежливо интересуюсь у женщины:

— Лариса, а вы чего не едите лазанью? Очень вкусно, кстати.

— О, — смеётся Лариса, — я не люблю вкус томатов. А там томатная паста.

Нахрена же ты тогда её приготовила, дура.

Вцепившись в вилку, я с трудом запихиваю в себя ещё немного фарша. Мне хоть легче — порция меньше, — Хэнку же Лариса от души навалила, чуть ли не половину. Но большую часть он уже съел. А у меня начинает недовольно ворчать желудок. Уже не уверена, что после лазаньи смогу съесть что-то из папиных блюд. От взгляда на любимые шашлычки и лепёшку хочется плакать.

— Ой, забыла рассказать, — вдруг, чуть прибавив тональность, говорит Лариса и, вскинув вилку с нанизанным на неё куском печени, поворачивается к отцу. — Вчера у меня такая вредная клиентка была!..

Я даже не вслушиваюсь в её болтовню. Пытаюсь придумать хоть что-то, чтобы не доедать. И нет, я не вредничаю и не придираюсь к избраннице своего отца — это действительно невозможно есть без ущерба своему здоровью.

Вдруг Хэнк быстрым движением отбирает у меня тарелку, заставив удивлённо моргнуть, и меняет местами со своей. Теперь передо мной стоит почти чистая посуда со следами соуса бешамель, а у него то, что я не доела. Парень даже не смотрит на меня, а продолжает также быстро есть, внимательно слушая Ларису.

Мне хочется подскочить к нему и благодарно расцеловать. Мой герой. Спаситель. Рыцарь.

Но я могу только незаметно коснуться его колена своим под столом и получить такой же невесомый тычок в ответ. Спрятав улыбку за поджатыми губами, я с радостью хватаю со стола шпажку с шашлычком, а рядом на тарелку выгребаю щедрую порцию аджики. Вот теперь-то я счастлива.

Пока усердно работаю челюстями, чувствую на себе пристальный взгляд. Слегка поворачиваю голову и вижу, как Киса елозит вилкой по почти пустой тарелке и внимательно на меня смотрит. Я вопросительно вскидываю брови, а он в ответ переводит взгляд на Хэнка, затем возвращает ко мне, и на его губах появляется язвительная ухмылка. Заметил, как Хэнк поменял наши тарелки?

Киса ничего не говорит, но мне всё равно хочется на всякий случай отодвинуться. От него фонит негативной энергией, которая прямо так и распирает его изнутри, но он, как и я, вынужден молчать, чтобы не испортить «семейную» идиллию.

— Оля, — обращается ко мне Лариса в тот момент, когда я под завязку забиваю рот масляной лепёшкой, — как у тебя дела на учёбе? Я слышала про все эти инциденты. Как ты, держишься?

Нахмурив брови, я пожимаю плечами и, прожевав, отвечаю:

— А мне-то что? У меня всё хорошо.

— Да, — кивает женщина, и меня начинает сосать под ложечкой от неприятного предвкушения следующей реплики, — но твоя подруга стала одной из... м-м... фигурой одного скандала.

Я десятым чувством ощущаю, как напрягаются Хэнк и Киса, но они сохраняют молчание и не спешат отмазывать меня от столь неприятного разговора.

— Стала, — вежливо улыбнувшись, отвечаю я и делаю глоток пива. — И мы все переживаем за Анжелу.

— Вы хорошие подруги. — Лариса тянется через стол, чтобы накрыть мою ладонь, держащую деревянную шпажку. — Я вам даже завидую. Хотя, конечно, ситуация неприятная. Не представляю, что со мной было бы, окажись Ваня замешанным в чём-то подобном.

Киса неловко ёрзает и, усмехнувшись, одаривает мать кривой улыбкой.

— Ма, ну ты чего. Я и скандалы — вообще две несовместимые вещи.

— Конечно, — кивает Хэнк, протянув руку за тарелкой с салатом. — Иван паинька, его все преподы любят.

Если Кислова и уловила сарказм в голосе парня, то решила не реагировать на него.

— Говорят, этот мужчина, профессор, — продолжает она, обращаясь ко мне, — так и не объявился с того дня. Неужели не может быть мужиком и взять ответственность за собственный проступок?

— Ну, такой себе проступок, — морщится Киса, отодвинув от себя пустую тарелку. — Это конкретный залёт, ма. Если вернётся, с него три шкуры сдерут.

— И всё же, — не успокаивается Лариса, и мы быстро обмениваемся с Хэнком раздражёнными взглядами. Вот прилипла же. — Не понимаю я современную молодёжь. Девчонок особенно. Вокруг столько молодых и симпатичных парней, а они засматриваются на женатых мужчин. Стыдно должно быть.

Я с трудом проглатываю кусок мяса и до боли в руке сжимаю вилку. Быстро же она от сочувствия к ситуации перешла к осуждению.

— Ларис, — папа мягким движением накрывает руку женщины, — давай не будем это обсуждать? Не самая приятная тема за обеденным столом.

Кислова мгновенно переключается и, заискивающе улыбнувшись ему, несколько раз кивает.

— Ты прав. Не будем о неприятном. В конце концов, мы же по другому поводу собрались.

Я замираю, внимательно глядя то на Ларису, то на отца. И папа почему-то намеренно избегает моего взгляда. Ох, нехорошее у меня предчувствие. Зуб даю, сейчас что-то будет.

— Ма, — закатывает глаза Киса, поигрывая зубочисткой в руке, — не томите уже. Чё такое?

Лариса с отцом переглядываются, а затем женщина вскидывает правую руку и радостно объявляет:

— Мы решили пожениться!

За столом воцаряется полная тишина. Даже Хэнк замирает, не донеся вилку до рта. Я беспомощно оглядываюсь на него и вижу, как с зубчиков на стол падает корейская морковка.

Сглотнув, я перевожу взгляд на руку Ларисы и замечаю на её безымянном пальце симпатичное золотое колечко с прозрачным камнем. Явно не дешёвое. И кольцо, и сам камень.

— Ебать, — первым нарушает молчание Киса и, вскочив на ноги, раскидывает в стороны руки, — охуенно как! Ну, предки, поздравляю вас!

Он приобнимает мать со спины, и Лариса счастливо смеётся, а затем хлопает по плечу моего отца, явно смущённого.

— Ну чё, батя! Надеюсь, ты-то за хлебом не свалишь?

— Как остроумно, — закатывает глаза папа, а затем смотрит на меня. — Знаю, это неожиданно, но...

— Я думала, — резко вырывается у меня, — ты хотел, чтобы я помогла тебе с выбором кольца.

Мой голос звучит обиженно, да я и не скрываю, как эта новость задела меня. Мало того, что он собирается жениться на женщине, которую я не хочу принимать в нашу семью, так ещё и откинул мою помощь, хотя я готова была наступить на горло своей гордости. В итоге он всё сделал без меня. Супер. Просто супер.

Папа неловко прокашливается, но Лариса успевает ответить первее него:

— Ой, Оленька, ты не обижайся! Артур очень хотел, чтобы ты поучаствовала, но, — она громко смеётся, — такая ситуация смешная получилась!

— И какая же? — заржал чересчур довольный разворачивающимися событиями Киса. — Вы столкнулись на пороге ювелирки?

— Не-ет, — отмахивается Кислова. — Я сама предложила Артуру пожениться. Поэтому мы вместе пошли выбирать мне колечко!

От неожиданности я отстраняюсь и больно бьюсь позвонками о спинку стула. Но даже эта кратковременная боль не приводит меня в чувство. Голова начинает кружиться, а щёки пылать. Всё, процесс запущен, мне уже никак не остановить этот ужас.

— Очень шустро, — только и могу тихо ответить я, уставившись на тарелку перед собой.

Это тарелка из любимого бабушкиного сервиза. Она привезла его очень давно из Польши. Набор из праздничных тарелок, чашек и блюдец, края которых украшают замечательные жёлтые ромашки, каждая из которых вручную отрисована художником. Никакого массового производства, раньше такие сервизы стоили бешеных денег именно из-за своей уникальности. В потоке мыслей и быстро разворачивающихся событий я и не заметила, что на обед выставили набор, который в нашем доме хранится как память. Ради радостной, по мнению Кисловых и моего отца, новости.

На глаза наворачиваются слёзы, но я быстро смаргиваю их, чтобы не выдать своего расстройства. Это точно не мой день, а папин, и я, как бы мне ни было трудно, должна его поддержать. Поэтому, вскинув голову, я улыбаюсь как можно искренне.

— Поздравляю вас. Блин, это круто, что в любом возрасте можно найти своё счастье. Я за вас рада.

Папа едва слышно выдыхает с облегчением и благодарно мне улыбается. У него самого в глазах блестят слёзы. Поднявшись, я обхожу стол и обнимаю вставшего со стула папу, крепко прижавшись щекой к его груди.

Хочется по-детски разныться и схватиться за папу, чтобы никому его не отдавать. Но я расцепляю объятия и поворачиваюсь, чтобы обнять Ларису. Она радостно заключает меня в объятия, и в нос бьёт сильный запах цветочного парфюма — ярче всего выражен аромат лилий. Настолько ярко, что начинают слезиться глаза, а в горле першить.

Хэнк подходит, чтобы пожать руку моему отцу и обнять его, а я отступаю на шаг от Ларисы. Но она не отпускает меня и обхватывает ладонями мои щёки. Я испуганно замираю, округлив глаза. Лариса плачет.

— Ты не представляешь, Оленька, как я рада, что мы теперь станем одной семьёй! — Она громко всхлипывает, и я от неловкости похлопываю её по предплечью. — Я всегда хотела ещё доченьку.

— Мечты сбываются, — выдавливаю я из себя, и она снова меня обнимает, припечатав к своей груди.

— Это чё теперь, — раздаётся громкий голос Кисы, — Чехова мне теперь сеструхой будет? Же-есть... А если чё, — я отстраняюсь от Ларисы, чтобы увидеть, как парень качает пальцем от своей груди ко мне и обратно, — это будет считаться как инцест? Или нет?

— Парень, — сердито отвечает папа, — то, что я женюсь на твоей матери, не значит, что ты можешь говорить в таком контексте о моей дочери.

— Да я ж прикалываюсь, — ржёт Киса, вскинув руки, и подмигивает мне. — Просто шу-утка. К Чеховой у меня чисто платоническая любовь. Да, Оль?

От его слов и грязных намёков у меня краснеет лицо. Отвернувшись, я возвращаюсь к своему стулу и стараюсь не смотреть на Хэнка. Не знаю, как он отреагировал на слова Кисы. Но тут тёплая ладонь Бори находит под столом мою и крепко сжимает в знак поддержки. Показывает, что всегда рядом. Выдохнув через нос, я на секунду прикрываю глаза, успокаиваясь.

— Лады, — Киса хлопает себя по коленям и, шаркнув ножками по полу, поднимается на ноги, одёргивая футболку, — с вами хорошо, но у меня ещё дела.

— Ну Вань, — недовольно стонет Лариса, схватившись за бокал шампанского, — мы же только сели.

— Прости, ма, — Киса наклоняется, чтобы поцеловать мать в щёку, — но долг зовёт. Бабосики сами себя не срубят, знаешь же.

Но одно крошечное мгновение кажется, что Ларисе становится неловко от его слов, но она быстро берёт себя в руки и, улыбнувшись уголком губ, кивает.

О господи, она же точно сообщит папе о своём долге, когда они поженятся. И тогда мы все будем в жопе.

— Борисыч, а раз пошла такая пьянка, — Киса опирается руками на стол, — может и мне дашь погонять тачку?

— Нет, — тут же отрезает отец. — Во-первых, ты выпил. Во-вторых, у тебя нет прав.

— Но водить-то я умею, — парирует Киса. — А Конституция, так-то, давно мне все права дала.

— Нет, — повторяет папа и делает глоток пива, давая будущему пасынку понять, что этот разговор окончен.

— М-да, — качает головой Кислов, поджав губы. — Я тут явно самый нелюбимый сын. Хенкалине вон, без проблем даёшь погонять. А ты даже не знаешь, чем он там может заниматься на заднем сиденье со своими цыпочками.

— Цыпочки, — ледяным тоном отвечает Хэнк, — у тебя в курятнике, Кис.

— Борис ко всему подходит с головой, — говорит папа, вперив в Кису недовольный взгляд. — И к вождению в том числе. Я знаю, что с моей машиной и с ним самим ничего не случится. А ты или на столб намотаешься, или с обрыва на колёсах сиганёшь.

Мой папа всегда хорошо относился к Кислову, старался быть для него если не отцом, то хотя бы примером — единственным мужчиной, который может научить его уму разуму. И поначалу это работало, но в таком деле важно и участие матери. А Лариса к своему ребёнку относилась как к котёнку — родила и дальше пытаться строить свою жизнь. Кисе нужно было внимание, строгая рука, надзор в нужный момент.

И чем старше становится Киса, тем больше отец в нём разочаровывается. Он в курсе, что у парня есть проблемы и большие, вот только сделать ничего не может, он ему не родитель. Теперь же Кислова бесполезно воспитывать — он воспитался сам, и получилось, что получилось. За последний год папа стал к нему строг: там, где Хэнк его радует, Киса — огорчает. Артур Борисович Чехов не приемлет полумеры — однажды обосравшись, всю жизнь будешь стоять на его личном учёте. Поэтому, даже если Киса всё-таки решит наконец сдать на права, отец всё равно не доверит ему свою машину. И, по правде говоря, если бы у нас с Кисловым началось бы что-то, папа и меня ему не доверил бы. Ведь дочь не машина, вторую не купишь.

И я вижу прямо сейчас, что реакция папы задела Кису. Он крепко вцепился пальцами в столешницу, и каждая мышца на спине под футболкой напряглась. Хотя он должен понимать, что сам неоднократно обделывался, отец просто не может уже относиться к нему серьёзно и с тем уважением, которое Киса так хочет получить.

— Ну, на нет, — парень разводит руками, стряхнув с себя обиженный вид, — и суда нет. Я погнал. — Повернувшись, он косится на меня. — Чехова, закроешь за мной дверь?

— Просто захлопни, — отвечаю я, схватившись за почти опустевший бокал пива. — Хэнк, можешь мне долить?

— А как же проводить? — не унимается Киса. — Чмокнуть на прощание, застегнуть мне курточку?

— А под зад не пнуть, чтобы летелось лучше? — с усмешкой интересуется Хэнк.

— Не, — заржав, отвечает Киса. — Я как-нибудь своим ходом.

— Оль, — устало говорит папа, потерев пальцами переносицу, — проводи Ивана.

Повиновавшись, я протягиваю стакан Хэнку и поднимаюсь на ноги, чтобы проследовать за Кисловым в коридор. Нам вслед несётся обрывок диалога:

— Милый, ты слишком строг к нему.

— Ларис, Иван хороший парень, но иногда так и просит подзатыльника. Пусть за голову берётся. А то на генерацию стендапа мозгов хватает, а на остальное — нет.

Я плетусь за Кисой как на казнь. Чем тише становится в коридоре, тем явственнее становится напряжение, выросшее между нами. Теперь мне тяжело вспомнить, что когда-то всё было иначе. А это было всего месяц назад или около того. Март превратился для меня в худший месяц года, и хочется, чтобы он поскорее уже закончился.

Глядя на то, как Киса обувается, я молча жду, прислонившись плечом к стене. Ему неудобно шнуровать кроссовки из-за повязки, поэтому он решает вытащить больную руку и, морщась, расправиться со шнурками. Вскинув на меня взгляд тёмных глаз, Киса усмехается.

— Хочешь спросить, куда я иду?

— Нет, — пожимаю я плечом. — Да и ты, вроде, про работу что-то сказал.

— М-м, — тянет он с нотками надменности в голосе. — И давно тебе стало насрать, где я и что делаю?

— Кис, — устало вздыхаю я, — ты хочешь поругаться или что?

— Нет, всего лишь хочу понять. — Выпрямившись, он одёргивает штанины. — Тебе правда похуй? Может, я напиздел матери, что иду работать, а сам погнал ебаться?

Мои зубы громко скрипят от раздражения.

— И почему я раньше не замечала, что ты такой мудак.

— Может потому, что раньше я таким не был? — отвечает Кислов, вскинув бровь. — И кто-то виноват в том, что я стал таким?

— Я, по-твоему? — Я начинаю по-настоящему злиться. — Конечно, это же я всё время веду себя как свинья.

— Ну, — губы Кисы растягиваются в ухмылке, которую хочется стереть ударом кулака в челюсть, — не свинья. Так, маленькая симпатичная свинка.

Мне приходится приложить усилие, чтобы не начать на него орать, собрав всех из кухни в прихожей. Прикусив губу, я отталкиваю парня с прохода и с такой силой дёргаю за ручку, что она с грохотом подскакивает на пружине. Дверь открывается, и я указываю на выход.

— Вали.

Киса смотрит сперва на приоткрывшийся зазор, затем переводит взгляд тёмных глаз на меня. Я отступаю к стене, чтобы освободить проход и дать ему понять, что не желаю ни продолжать этот разговор, ни общаться с ним в принципе. Видеть, кстати, тоже.

— Знаешь, Чехова, — он хватается за ручку двери здоровой рукой, — ты всё-таки больше похожа на свою мать, чем думаешь. Строишь из себя такую хорошую, а из тебя дерьмо можно вёдрами выносить.

— Зато твоя мама такая пиздатая и замечательная, — огрызаюсь я. — Тебе есть, в кого быть ходячей грёбаной проблемой.

Испепелив меня на прощание злым взглядом, Киса переступает через порог и с такой силой захлопывает за собой дверь, что картина, висящая на крючке возле входа, падает. Защитное стекло с тихим звоном разбивается, и осколки летят мне под ноги.

Вот она, метафора нашей дружбы. Её конец.