Глава 28. Несвидание
Оля Чехова
23 марта 2024 года
Просыпаюсь я только после третьего перенесённого будильника. Хотя, если быть честной, я нашариваю телефон в темноте, жму на кнопку «отложить» и, поглубже закутавшись в одеяло, утыкаюсь носом в подушку. Будит меня уже отец, нарочито громко открыв дверь.
— Оля, ну какого хрена? — охрипшим ото сна голосом ворчит он. — Суббота, рань несусветная! Ты что, ради прикола поставила будильники?
— Не-ет, — вяло отзываюсь я, еще глубже ныряя под тёплое одеяло. — Мне Хэнк встречу назначил, а я никак проснуться не могу.
— Так рано? — удивляется отец. — Куда намылились?
— Понятия не имею, — отвечаю я и захожусь в долгом протяжном зевке.
— Так он для этого попросил у меня машину? — не отстаёт с расспросами папа, на что я мычу от досады.
— Да, пап, отвали, дай пять минут поспать!
— Ещё чего, — мгновенно просыпается папа и, приблизившись к кровати, сгребает меня в охапку.
Я коротко взвизгиваю и, разок взбрыкнувшись, с грохотом падаю на пол. Отец года ещё и встряхивает надо мной одеяло, чтобы прогнать остатки сна. Поморщившись, я потираю ушибленный копчик и задаю всего один вопрос:
— За что?
— Чтобы не заставляла моего тёзку ждать.
Склонив голову набок, я смотрю на отца снизу вверх.
— Какие ещё тёзки? Ты Артур, а он Борис.
— Он Борис, а я Борисович, — отмахивается папа. — Всё, харе пререкаться. Если я услышу ещё хоть раз звук этого ублюдошного будильника, выкину тебя вместе с кроватью из окна.
Опираясь на кровать, я поднимаюсь на ноги и ёжусь — забыла вечером закрыть балкон, и комната превратилась в морозильную камеру.
— Какой же ты добрый и любящий, пап, — громко стукнув зубами, говорю я. — Я будто приёмная, а Хэнк родной.
— Ага, — кивает папа, направляясь к двери, — Борис мне как сын.
— А я, значит что, реально приёмная? — кричу я ему уже вдогонку, и отец что-то кричит в ответ, но я не разбираю слов.
За окном ещё темно, из-за чего бороться с желанием лечь обратно в кровать становится всё труднее. Закрыв балкон, я беру чистое бельё, полотенце и иду в ванную комнату. Всё же, я обещала Хэнку, а значит придётся идти. Не то чтобы я не хотела провести с ним время, но не в шесть же утра.
Когда Хэнк заходит за мной, дверь ему открывает папа, и они оба находят меня на кухне, уснувшей на столе рядом с полной кружкой крепкого кофе. Как всегда любя, папа бьёт пяткой по ножке стула, и я, вздрогнув, подскакиваю в испуге.
— Проспала?!
— Почти, — ржёт отец, и Хэнк ему вторит. — Пей, давай, кофе, и выматывайтесь из моего дома. У меня выходной, а вы, черти, не даёте даже поспать.
— Все претензии, — ворчу я между глотками кофе, — к твоему любимому Боречке, Артур Борисович.
— Она явно не в духе, — усмехнувшись, говорит Хэнк. Прислонившись к косяку арочного проёма, он ждёт, пока я управлюсь со скудным завтраком.
— Я, кстати, тоже, — зевнув, отвечает отец. — Ключи от тачки в вазе. Я спать.
Клюнув меня в макушку и хлопнув Хэнка по плечу, он уходит в спальню. Схватив из открытой пачки овсяное печенье, я запихиваю сразу два куска в рот и стараюсь быстро прожевать, запивая кофе. Лицо друга остаётся непроницаемым, но в глазах плещется желание рассмеяться.
— Да щас я, щас, — бубню я, проталкивая в горло комок печенья.
— Да я тебя не тороплю, — качает головой Хэнк. — Не подавись.
Залпом допив остатки кофе, я ставлю кружку в посудомоечную машину и, вытерев руки полотенцем, встаю по стойке смирно.
— Всё, я готова.
— Отлично, — кивает Хэнк, отталкиваясь от косяка. — Можем ехать.
— Так ты скажешь, куда мы? — интересуюсь я, когда мы выходим из подъезда и направляемся на парковку, где стоит отцовский хаммер.
Папа недавно возил машину в салон, и серое покрытие сменили на жёлтое — теперь наша машина бросается в глаза издалека. Разблокировав двери, Хэнк забрасывает в салон свою спортивную сумку, затем по-джентельменски усаживает меня на пассажирское сиденье, после чего сам садится на водительское и, вздохнув, поворачивается ко мне.
— Это сюрприз, Олькинс. Ты знаешь, что такое сюрприз? О нём не рассказывают заранее.
— Ха, — фыркаю я. — В последнее время происходит так много сюрпризов, что я их уже боюсь.
— Ты про блог? — спрашивает парень, заводя двигатель.
— Мхм, — киваю я, пристёгиваясь. — Клянусь, я скоро начну дёргаться от любого уведомления.
— Я отписался от Будней. Меньше всего хочу, чтобы это дерьмо засоряло мне телефон.
Мы выезжаем со двора, и Хэнк выруливает на дорогу, ведущую к магистрали. Ещё она ведёт в промзону, но сомневаюсь, что обещанный сюрприз ждёт меня там.
— Так мы едем за город? — сев вполоборота, спрашиваю я. — Куда именно?
— Оля, — предупреждающе качает головой Хэнк, не отрывая взгляда от тёмной дороги, освещённой лишь редкими тусклыми фонарями и яркими фарами.
Я вскидываю руки.
— Да я же не спросила про сам сюрприз, только про место.
— Нам ехать минут тридцать-сорок. Можешь пока поспать.
— Ну нет, — поёрзав на месте, я скидываю ботинки на пол и забираюсь на сиденье с ногами, — мы всю неделю едва виделись. Я хочу поболтать.
— Хорошо, — улыбнувшись, кивает Хэнк. — А то я не выспался, боюсь отрубиться за рулём. Как прошла твоя неделя? Не считая всего этого дерьмища с блогом.
— Ну-у, — задумчиво тяну я, выводя на джинсах незамысловатый узор, — вчера я врезала Мела по лицу.
Хэнк даже отвлекается от дороги, чтобы бросить на меня удивлённый взгляд, и тут же отворачивается.
— Охренеть, правда, что ли?
— Ага. Мы с ним случайно пересеклись, и он меня разозлил. Да так, что я даже сама не поняла, как ударила его.
— Охренеть, — повторяет Хэнк, покачивая головой. — Да вы опасная женщина, Ольга Артуровна. Мне начинать бояться?
— Нет, — криво ухмыляюсь я. — Ты пока в зелёной зоне. Надеюсь, твой сюрприз не отнимет очков в рейтинге.
— Я тоже, — смеётся он, и я улыбаюсь, глядя на его глубокую ямочку на щеке.
— А как прошла твоя неделя?
— Да как обычно, — пожимает он плечами, выезжая на магистраль. Неровная дорога сменяется гладким асфальтом, а через каждые пять метров встречаются указатели с ограничением скорости. — На работе ничего нового, с пацанами мы не собирались. Точнее, я пересекался с Геной, чтобы помочь ему затащить в квартиру новую стиралку, но на этом всё.
— С Мелом и Кисой не виделся?
— Нет, ну виделся в универе. Но между нами теперь, как это помягче сказать, напряжение. Но, как я понял, эти двое между собой в отличном коннекте.
— Ещё бы, — горько усмехнувшись, говорю я. — Они явно ещё крепче сдружились на одной общей проблеме — неразделённая любовь.
— То есть? — Нахмурившись, Хэнк бросает на меня недоумённый взгляд.
— Мел вчера затирал мне, что если я хороший человек, и мне не пофиг на Кису, то я должна принять его чувства. Не знаю, что он имел в виду: что я должна поговорить с Кисловым об этом или что должна с ним спать, чтобы утешить. Собственно, он потому и получил по роже — за то, что нёс полную хренотень.
Пальцы Хэнка крепче сжимают руль, а его тело заметно напрягается.
— Внатуре хренотень.
— Меня знаешь, что злит больше всего, — задумчиво произношу я, накручивая на палец прядь волос. — Что кто-то берётся рассказывать мне, что я должна чувствовать. И как поступать. Со Святовым должна быть, потому что он хороший и классный парень, с Кисой — потому что мы дружим много лет, и он ко мне неравнодушен. А как же я? Мои чувства кто-то собирается брать в расчёт? Или они вообще никого не волнуют?
— Меня волнуют, Олькинс. — Хэнк многозначительно умолкает, постукивая по рулю, затем продолжает: — Собственные чувства и без того трудно контролировать, а когда это берутся делать другие... Это не просто бесит, это вызывает агрессию в ответ.
— Да, — щёлкаю я пальцами. — В точку.
— Кстати, как там Бабич? — резко меняет тему Хэнк. — Я слышал, что вчера на парковке была драка.
— Ага, — поджав губы, отвечаю я и отворачиваюсь к окну. — Я тоже там была. Жена Сенина приехала и наконец-таки добралась до Анжелы. Лоле чуть не сломала запястье и расхреначила Марчик.
— Блять, — с отвращением выдыхает Хэнк, — машину-то за что...
— Если бы не прибежал ректор, я хрен знает, чем всё закончилось бы.
— Тебе не прилетело?
— Нет. Но в понедельник он ждёт всех нас у себя. Обсуждать наказание. Хотя мы всего-то защищали подругу. Охренеть как справедливо.
— Ну, не может же он Сенину наказать, — резонно замечает Хэнк, и я закатываю в ответ глаза. — Наверное, как обычно, скажет вам вымыть какую-нибудь аудиторию и всё. В прошлом году же, когда нас поймали за курением в туалете, мы просто купили его секретарше торт, а она напиздела начальству, что мы всё помыли.
— Боюсь, в нашем случае это не прокатит, — тихо смеюсь я, потирая ненакрашенные глаза.
— Почему? — удивлённо вскидывает брови Хэнк. — Она тётка понимающая. А ещё жуткая сладкоежка.
— У вас прокатило, потому что вы парни. В прошлом месяце девчонок из группы Лолы тоже наказали мытьём аудиторий. Они притащили две коробки конфет, эклеры из Кудиновской кондитерской, а она всё забрала и доложила ректору, что девчонки решили подкупить её и слинять с наказания. Она не очень любит девочек, какая-то мизогинистическая хрень.
— Понял, — задорно смеётся Хэнк. — Тогда позвонишь мне, я приду и помогу.
— Разделишь со мной наказание? — ахаю я и прикладываю руку к груди. — Ох, аж сердечко ёкнуло, Боречка.
— Будешь устраивать театральное представление — не стану помогать, Оленька.
Мы смеёмся и ненадолго умолкаем. Я наблюдаю за тем, как тёмные деревья проносятся мимо, исчезая далеко за спиной вместе со знакомыми окрестностями Вята. Конечно, я много раз ездила по этой магистрали, ведь она раздваивается на одном километре, и одна из полос ведёт в сторону Ялты. Но когда мы доезжаем до развилки, Хэнк сворачивает налево — туда мы ни разу не заезжали ни с ребятами, ни с отцом.
Я с интересом прижимаюсь к окну, чтобы интуитивно догадаться, куда мы едем. Дикие кипарисы здесь растут хаотично — они столь высоки, что их верхушки теряются в предрассветных сумерках. Через некоторое время я понимаю, что дорога ведёт к серпантинам, а за ними — море. Не бухта, а залив.
Через десять минут гладкий асфальт сменяется неровным покрытием, и появляются первые домики — круглогодичные они или дачные так сразу не поймёшь, ещё слишком темно. Приборная панель показывает без пяти семь, но солнца не видно из-за плотных туч на горизонте. Лишь тонкие лучи персикового цвета едва-едва пробиваются через толстую мглу.
— Рискну проявить таланты детектива, — говорю я, обернувшись к Хэнку, когда дорога и дома вдоль неё начинают петлять по ухабистой местности. — Мы едем к морю?
— Почти, — улыбнувшись уголком губ, отвечает парень. — Отсюда нет спуска к воде, только если нырять с нижних скал.
— Откуда знаешь? — прищурившись, интересуюсь я. — Мы сюда раньше не ездили. Катался без нас?
— Нет, знакомый рассказал, — с загадочным видом качает головой Хэнк.
Сонливость давно ушла, оставив место нетерпению и возбуждению — теперь мне безумно интересно, куда ведёт эта дорога.
Машину потряхивает, когда неровный асфальт сменяет горная тропа, усеянная камнями и выбоинами. Хорошо, что у хаммера большие колёса, обычной легковушке здесь пришлось бы несладко. Дома начинают перемешиваться с небольшими складскими постройками, а затем и вовсе исчезают — мы явно приближаемся к какой-то промышленной зоне или гаражному кооперативу, если кому-то вообще пришло в голову делать его на возвышенности.
Я жду, что Хэнк поедет на самый верх, но он вдруг заворачивает и съезжает по гальке вниз. С опаской смотрю на кроны деревьев, нависших над дорогой: толстые корни намертво оплели скалистые выступы, а толстые, искривлённые от постоянных ветров стволы напоминают тела морских чудищ. Заметив, куда я, пригнувшись к приборной панели, смотрю, Хэнк спешит успокоить:
— Они не падали тысячу лет, не упадут и сейчас.
В лобовое стекло врезается резкий порыв ветра, загнав под дворники сухую, давно сгнившую листву. Раскидистые ветви сильно качаются и склоняются под своим весом ещё ниже.
— Что-то я в этом не так уверена, как ты, — медленно произношу я, побарабанив пальцами по панели. — Надеюсь, это не начало шторма.
— Метеослужба ни о чём таком не предупреждала, — отвечает Хэнк и, пригнувшись грудью к рулю, внимательно вглядывается в небо над нами.
Уже не так темно. Предрассветные сумерки сменились пасмурным утром. Приспустив окно, я вдыхаю полной грудью свежий морской воздух. Он холодный, с привкусом соли и водорослей. У наших берегов морской живности больше, чем везде на полуострове, из-за чего кажется, что оно... живее, что ли. В детстве я много где побывала, но такой запах есть только у нас. Его не спутаешь, он родной.
Открывающийся пейзаж больше походит не на раннюю весну, а на позднюю осень — голые деревья, мёртвая земля, покрытые коричневой травой щели скал и постоянное предчувствие грозы.
Дорога из камней и провалов петляет по серпантину очень близко к обрыву. Сжав пальцами ремень безопасности, я стараюсь не смотреть в окно. Страха высоты у меня нет, зато появляется навязчивая мысль, что ненадёжный камень выскочит из-под колёс, и мы полетим вниз. Но Хэнк уверенно ведёт машину одной рукой, вторую держит на рычаге переключения скоростей. Глядя на него, я немного успокаиваюсь, но всё равно время от времени заставляю себя посмотреть в окно, чтобы убедиться, что дорога под нами не скатывается в пропасть. Внизу — покатые склоны, уходящие в поля и в перелески. Моря ещё не видно.
Тормози Хэнк неподалёку от обрушения — часть горной породы обвалилась, обрушив собой и несколько старых, как мир, дерева. Изломанные стволы тычут острыми копьями в небо, а в расщелинах между камнями я вижу гнёзда птиц. Кажется, чаек.
Заглушив двигатель, Хэнк отстёгивает ремень.
— Приехали.
— Правда? — удивлённо переспрашиваю я, щёлкая замком. — Но куда?
— Сейчас покажу.
Теперь я заинтригована больше, чем полчаса назад. Мы выходим из машины, и я жду возле капота, пока Хэнк достаёт из салона сумку. Хлопнув дверью, он кивает на небольшую тропинку, начинающуюся от самого обвала и уходящую вниз.
— Нам туда.
— О, — только и могу вымолвить я. — Ладно...
Хэнк спускается первым и подаёт мне руку. Вцепившись в его ладонь чуть ли не ногтями, я боком скольжу по камням, цепляясь за сухие стебли вереска. Он здесь повсюду. Настоящая вересковая пустошь, только на скалах. Вереск покрывает собой всю щербатую поверхность мёртвым одеялом.
Когда мы спускаемся достаточно низко, я вижу море. Открытая вода простирается от обрыва до самого горизонта, и её спокойная гладь мягко мерцает в редких лучах восходящего солнца. Вид потрясающий. Но это не наша конечная остановка. Хэнк находит ещё один спуск, более крутой, и я понимаю, что у меня слишком сильно дрожат ноги от ходьбы по неровной местности под наклоном.
Заметив это, Хэнк первым спрыгивает с высоты выше моего роста, бросает сумку на груду камней и протягивает вверх руки.
— Спускайся, я поймаю.
Кивнув, я опускаюсь задницей на самый край, повиснув в пустоте ногами, а затем, оттолкнувшись, падаю прямо в руки парня. Хэнк крепко стоит на ногах и на долю секунды прижимает меня к себе, чтобы не потерять равновесие. Подарив мне ободряющую улыбку, он ставит меня на землю. Прогнувшись в пояснице, я стряхиваю пыль с джинсов и, поправив лямку маленькой сумочки, перекинутой через голову, следую за Хэнком дальше.
Крутой спуск заканчивается плато, и едва я касаюсь ногами горизонтальной поверхности и выдыхаю от облегчения, Хэнк поворачивается ко мне и просит с лёгкой улыбкой на губах.
— А теперь закрой глаза.
— Зачем? — не упускаю я возможности проявить любопытство и осмотрительность. — Мы уже пришли?
Закатив глаза, Хэнк заходит мне за спину и, вытерев ладони о кофту, накрывает пальцами мои глаза. Сдавшись, я послушно расслабляюсь и позволяю меня вести в неизвестность.
— Осторожно, — предупреждает парень через метра три, — тут яма. Шагни в сторону... Всё, стой. Готова?
Я киваю, замерев от предвкушения, и Хэнк убирает руки от моего лица. Сперва я ничего не вижу из-за перепада света — моргаю и осматриваюсь. Мы стоим почти на самом краю, море здесь кажется ещё ближе. Вытянув шею, я смотрю вниз и тихо ахаю.
Под нами пролегает старая железная дорога. Её рельсы тянутся по серпантину вдоль отвесных скал, петляет над самой водой и уходит за поворот. От края дорогу отделяют жалкие два или три метра — слишком мало для быстро несущихся поездов. В стороне, всё ещё на рельсах, стоит вагон. Его стены и крыша исписаны граффити — ещё яркими и уже потускневшими от солнца. Вагон без состава старый — такие уже давно не пускают ни между городами, ни до материка. Кажется, это была электричка.
Я оборачиваюсь на Хэнка.
— Как ты узнал об этом месте?
— Случайно, — с усмешкой пожимает плечами парень, и по его сияющим зелёным глазам видно, что он доволен моей реакцией. — Коллега на работе как-то упомянул его. Они гоняли сюда с друзьями лет пять назад.
— И как мы не знали про это место? — качаю я головой и, осторожно опустившись, присаживаюсь на самый край, свесив ноги. — Мы же все заброшки в детстве облазили, а тут не были.
— Вообще, — Хэнк опускается рядом, — это место охраняется. Дальше по дороге, не сверни мы, увидели бы огороженную забором из проволоки территорию. Там раньше находилась промежуточная станция, а теперь дежурит охрана. Как раз таки для того, чтобы подростки сюда не ходили. Здесь опасно, дорогу закрыли из-за того, что часть скалы обвалилась. — Он поворачивает голову налево и указывает на обрыв, над которым оторвать погнутые рельсы. — Вот здесь.
Приглядевшись, я замечаю чуть ниже длинные борозды — в тех местах, где почва рыхла, нечто довольно острое оставило глубокие следы, не стёртые до сих пор ни временем, ни ветром.
— Тут поезд упал? — осеняет меня.
— Ага, электричка, — кивает Хэнк. — Никто не пострадал, к счастью. Это было поздно вечером. Пустая электричка возвращалась на станцию, когда произошёл обвал с вершины. Он каким-то чудом не утащил за собой весь состав, в пропасть упали только два вагона, и электричка разделилась на две части. Большую часть отбуксовали, а последний, — он указывает подбородком на вагон под нашими ногами, — остался здесь. Там дальше тоже опасный участок. Не стали рисковать и просто закрыли этот путь.
— Всю жизнь живу в Вяте, а слышу эту историю в первый раз, — качаю я головой. — Тут красиво, хоть и жутко.
Одинокий вагон, брошенный людьми на край пропасти, казался воплощением тоски. Неудивительно, что подростков тянет сюда, как магнитом. Нас вот, тоже притянуло.
— Надеюсь, сюрприз тебя не разочаровал? — уже тише спрашивает Хэнк, когда мой взгляд становится мутным от того, как я долго пялюсь себе под ноги.
— Шутишь? — вскинув брови, я поворачиваюсь к нему лицом. — Это потрясающе, Хэнк. У нас уже есть кладбище самолётов из одного самолёта. А теперь будет кладбище поездов из одного вагона. Круто же!
— Если хочешь, мы можем спуститься, — предлагает парень. — Вон по тому спуску можно забраться к нему на крышу и посидеть там.
Я с сомнением оглядываю зубчатый обрыв, похожий на открытую пасть акулы.
— Думаешь, это безопасно?
— Мы не станем подходит к краю. И над нами нет скалы, с которой может обрушиться оползень.
— Тогда, — я в предвкушении потираю руками, — давай спустимся.
Усмехнувшись, Хэнк наклоняется ниже и сбрасывает на крышу вагона сумку. Гулкий звук удара несколько секунд звенит в воздухе, а затем всё снова затихает, оставляя нам звуки моря, бьющегося о скалы далеко внизу.
Спускаемся мы всё по той же схеме — Хэнк первый, за ним я. Между вагоном и горной породой зияет щель шириной в полтора метра. Боря легко спрыгивает, оттолкнувшись от выступа, а я неловко переминаюсь с ноги на ногу, вцепившись пальцами в торчащую корягу. В детстве я часто прыгала в таких местах, и расстояние бывало даже больше, но теперь мне двадцать лет, и желание жить возобладает над стремлением тупо умереть. До сих пор содрогаюсь, когда вспоминаю, как прыгнула через дыру в полу на стройке, но не долетела и расшибла подбородок. Если бы не Киса, успевший схватить за воротник, моё тело улетело бы вниз и напоролось на торчащую арматуру.
Хэнк встаёт на край и чуть в сторону, чтобы дать мне пространство для прыжка, но быть рядом, чтобы подстраховать. От его уверенного взгляда и спокойствия боязнь падения немного отступает.
Оттолкнувшись от выступа, я выбрасываю всё своё тело вперёд. Сердце на мгновение проваливается в пятки, когда я ощущаю доли секунды свободного падения, но подошва ботинок с грохотом приземляется на грязную крышу, а мою талию крепко сжимают две большие и сильные ладони. Хэнк помогает восстановить равновесие и, склонив голову к плечу, спрашивает:
— Порядок?
— Ага, — выдыхаю я, встряхнув ногами. Прыжок неприятно отдаёт в районе голени, но в целом всё в порядке. Запрокинув голову, я всматриваюсь в выступ, откуда мы спрыгнули. — А как будем возвращаться?
— Найдём другой путь наверх, — беззаботно отвечает Хэнк и присаживается на корточки. Уперев локти в колени, он подпирает кулаком челюсть и устремляет взгляд на горизонт. — Блять, красиво-то как.
Улыбнувшись, я присаживаюсь рядом. Порывы ветра медленно разгоняют тёмные облака дальше по небу, и солнце занимает всё больше и больше места, разливаясь на горизонте нежными оттенками оранжевого, розового и жёлтого. Море внизу плещется, шипит и карабкается пеной наверх, цепляясь за неровности породы. Бриз мягко треплет мои волосы. Над нашими головами с громким криком проносится чайка и, сложив белые крылья, камнем падает в воду. Через несколько секунд она выныривает, держа в клюве небольшую рыбу. Её чешуя блестит на солнце, а хвост жадно бьёт по воздуху. Ещё несколько тёмных птиц проносятся мимо нас, вторя друг другу короткими взвизгами.
— Сфотографируешь меня? — спрашиваю я, повернув голову к Хэнку.
Он в ответ тоже смотрит на меня, прищурив один глаз, ослеплённый солнцем.
— Да, как тебя сфоткать?
Вынув телефон, я рукавом толстовки протираю камеру, оглядываясь.
— Можно на крыше, но я не понимаю, куда и как встать, чтобы ракурс был красивым.
— Сейчас сделаем, — кивает Хэнк и протягивает руку, чтобы забрать мой телефон.
Сунув мобильный в задний карман, Хэнк закатывает рукава куртки и, прежде чем я успеваю перепугаться, отталкивается от края крыши и запрыгивает на выступ, шириной не более пары сантиметров. Почти всё его тело оказывается над ямой, а рукой он уверенно цепляется за толстые коренья, уходящие глубоко внутрь рыхлой породы. Дёрнув несколько раз корягу, он довольно хмыкает и ловко, как Тарзан, забирается повыше. На гравитацию ему плевать — Хэнк легко удерживает свой вес на руках. Замерев на одном из камней, вросшим в скалу, он удобнее перехватывает торчащий корень и поворачивается ко мне. Свободной рукой Хэнк достаёт мой телефон.
— Встань на том углу, — командует он, и я послушно делаю то, что просит. Лучше побыстрее разделаться с фото, чтобы Хэнк вернулся на крышу и не рисковал сорваться вниз. — Да, отлично. Снимаю.
Я встаю в несколько привычных поз, улыбнувшись и зачесав назад растрёпанные волосы. Затем присаживаюсь на краю, подпираю ладонью щёку и поворачиваю голову к воде. Хэнк продолжает балансировать над пропастью, без остановки тапая по экрану.
Стянув куртку, я бросаю её в сторону и, повернувшись к другу спиной, вскидываю вверх руки. Голова запрокинута назад, ветер развевает волосы, солнце мягко касается лица. Момент блаженства совершенен. Втянув носом полную грудь воздуха, я бросаю на Хэнка взгляд через плечо и с улыбкой говорю:
— Всё, хватит. Спускайся, давай.
Кивнув, Хэнк прячет мой телефон в кармане и ловко, словно всю жизнь занимается скалолазанием, возвращается на крышу вагона. Едва он касается ногами поверхности, я чуть слышно расслабляюсь. Моё тело было в невольном напряжении все те минуты, что Хэнк рисковал собой ради дурацких фото.
Стряхнув землю с рукавов, он с довольным видом протягивает мне телефон. А я убираю его в карман.
— Даже не посмотришь? — удивлённо вскидывает брови Хэнк.
— А я уверена, что всё получилось, — улыбаюсь я и, схватив парня за руку, подтаскиваю его ближе к краю. — Давай сделаем селфи? На твой телефон.
— Хорошо.
Хэнк вытаскивает свой мобильник и, включив фронтальную камеру, наводит на наши лица. Я прижимаюсь к нему ближе, а он опускает ладонь мне на талию. Немного неуверенно, но я тоже обнимаю его в ответ, и хватка парня становится сильнее. На экране телефона наша разница в росте видна ещё сильнее — моя макушка едва касается его подбородка, и я почему-то смеюсь от этого. Хэнк успевает нажать на кнопку и заснять моё перекошенное от смеха лицо. Отсмеявшись, я шлёпаю его тыльной стороной ладони по животу, и Хэнк морщится, словно получил удар битой.
Мы дурачимся, делая глупые фото, строим друг другу рожицы и дважды едва не падаем с крыши. Все тревоги прошедших дней оказываются далеко-далеко, в черте Вята, а мы сейчас — на краю света. И нет нам дела ни до каких проблем.
Я порывисто обнимаю Хэнка за талию, сцепив пальцы в замок у него за спиной, и утыкаюсь носом ему в грудь. От парня снова пахнет тем новым парфюмом, что я впервые учуяла в кинотеатре. Лёгкий и ненавязчивый аромат цитрусов, который позже раскрывается мускусом и кедровыми нотами.
— Спасибо тебе за это утро, Хэнки, — выдыхаю я негромко. — Это лучшее, что случилось со мной за последнее время.
— Спасибо тебе, Олькинс, что всё-таки проснулась в такую рань, — тихо смеётся Хэнк, и его грудь мягко вибрирует. Шумно вздохнув, он сгребает меня в охапку, скрестив руки на лопатках. — Можем выбираться сюда всегда, как захотим.
— Уи-и, — смеюсь я, — теперь у нас с тобой есть на-аше место!
— Голодная? — вдруг спрашивает Хэнк, поглаживая меня по спине.
— А ты взял с собой еду? — отстранившись, но не расцепив рук, интересуюсь я.
— Не совсем. — Хэнк выпускает меня из объятий и, присев, расстёгивает сумку. — Но я взял то, что поможет её добыть.
— Добыть еду? — переспрашиваю я, уперев руки в бока. — Мы что, будем рыбачить?
— А ты сможешь набрать червей? — ухмыльнувшись, Хэнк смотрит на меня снизу вверх и достаёт из сумки шпатель и небольшой молоточек. — Видишь рифы вон там?
Я поворачиваюсь, чтобы проследить за направлением его руки. Если спуститься немного ниже, мы окажемся на скалистом бережке, ведущем к небольшому скоплению коричневых рифов.
— Вижу, — киваю я.
— Там можно наловить устриц.
Я подпрыгиваю.
— Устрицы? На завтрак? Господи, чего же мы ждём!
— Лучше подожди меня здесь, — с усмешкой говорит Хэнк. Поднявшись, он прячет молоток и шпатель в кармане толстовки, а на руки натягивает хозяйственные перчатки. — Не уверен, что успею тебя поймать, если ты покатишься с горы кубарем.
Обиженно надув губы, я скрещиваю руки на груди и отбиваю пяткой недовольный ритм. Подхватив из сумки пакет, Хэнк застёгивает молнию и, так же быстро и ловко, как Человек-Паук, запрыгивает на выступ обрыва. Обняв себя руками за плечи, я в напряжении слежу за тем, как он, — цепляясь за ветки и коряги, перебирается на другую часть утёса, спрыгивает на небольшое плато, а затем спускается ниже по камням, образовавшим горку после крушения железной дороги. Проходит всего десять минут, а парень уже внизу, неспешным широким шагом идёт к рифам.
Пока Хэнк занимается древним ремеслом — отковыриванием моллюсков от рифов при помощи шпателя и молотка, — я присаживаюсь на край крыши и, свесив ноги, принимаюсь листать фотки в галерее. Они вышли просто потрясающе. Вид сверху на старый вагон, моя маленькая фигура и большой мир за спиной, состоящий только из моря и бескрайнего разноцветного неба. Отметив ту, что больше всего нравится, чтобы позже выложить, я перехожу к селфи.
Мы с Хэнком были ещё детьми, когда все стали принимать нас за брата и сестру — оба светловолосые, светлоглазые и с ямочками на щеках. Даже на этих фото мы — гендерное отражение друг друга. Я улыбаюсь, листая галерею. Мне нравятся все, настолько, что хочется выложить в профиль. Но от одной фотографии замирает пульс. Она была сделана быстро, наспех, что я быстро о ней забыла. Хэнк склонился ко мне и мазнул губами по виску, а я в этот момент счастливо зажмурилась, улыбаясь во все тридцать два.
Прикусив губу, я коснулась пальцами места, куда он меня поцеловал. Да это даже и не поцелуй был, так, по-детски клюнул. Но почему тогда сердце сейчас так гулко бьётся.
Мелкая капля падает на экран. Нахмурившись, я стираю её рукавом, а затем задираю глаза к небу. Следующая приземляется мне на нос. Тихий дождь принимается барабанить по крыше вагона, и я быстро вскакиваю на ноги, чтобы отойти от края и поднять свою куртку.
Хэнк всё ещё возле рифов, а дождь усиливается. Он снял обувь, закатал штаны по колено и ковырял шпателем устрицы, хотя у него на предплечье уже висел увесистый пакет с раковинами. Накрыв глаза козырьком из ладони, я набираю ему и прижимаю телефон к уху.
Парень отвечает не сразу. Зажав шпатель зубами, он вытаскивает телефон из кармана и оборачивается. Я машу рукой, призывая его скорее вернуться. Хэнк кивает, и я скидываю звонок. Кажется, он добывает ещё две устрицы прежде, чем вернуться на скалистый берег и, вытерев ступни о штанины, натянуть на ноги кроссовки. Меня начинает потряхивать от волнения. Сейчас ему придётся забираться наверх, а дождь становится всё сильнее, от чего камни и ветки становятся мокрыми.
Но Хэнк не возвращается тем же путём; он поднимается к останкам железной дороги и, сотрясая полным пакетом устриц, идёт к заброшенному поезду. Я опускаюсь на колени и опираюсь на руки, чтобы наклониться ниже.
— Оль, спускайся! — кричит Хэнк. — Переждём дождь внутри вагона!
Я согласно киваю и сбрасываю парню его спортивную сумку. Сама прыгать не решаюсь, поэтому спускаюсь на землю по обломкам аварийной лестнице, расположенной в конце вагона.
Раздвижные двери давно заело, что они приоткрыты ровно настолько, чтобы мы с Хэнком могли протиснуться. Внутри вагона сухо и прохладно: часть окон разбита, из-за чего ветер гоняет по проходу и тихо завывает. Как я и думала, это старая электричка. Диванчики, расположенные лицом друг к другу, завалены всяким барахлом, бутылками, исписаны краской и местами разрезаны ножом или стеклом. На других относительно чисто: мы находим место в дальнем углу, рядом с целым окном и подальше от мусора.
Дождь тем временем превращается в ливень. Я стряхиваю воду с куртки и, натянув рукава толстовки на пальцы, вытираю лицо. Хэнк находит в вагоне какую-то тряпку, вполне чистую, и мочит её под струями воды. Затем протирает наш угол от пыли и грязи.
— Прошу, — шутливо кланяется он, — лаундж-зона готова.
— Мерси, благодарю, — присаживаюсь я в реверансе, а затем падаю на чистое сиденье и вытягиваю ноги. — Кайф. А как мы выберемся обратно? Дождь сейчас все тропы размоет.
Хэнк опускает пакет с устрицами на пол у моих ног и кидает шпатель с молотком в открытую сумку.
— Ты же не думала, что я привёл себя сюда, ничего не продумав? — с усмешкой произносит он, глядя на меня из-под светлых ресниц. — Есть другая дорога. По ней можно и в дождь идти, просто дольше.
— А, — удовлетворённо хмыкнула я и расслабилась. — Тогда хорошо.
— Достань из сумки лимоны, — просит Хэнк и вынимает из кармана перочинный ножик.
Я бросаю на него удивлённый взгляд и послушно лезу в сумку. Там, на дне, в пакете, лежат два спелых, идеально округлых лимона. Яркие, жёлтые, сочные.
— Я смотрю, ты реально подготовился, — восхищённо говорю я, доставая цитрусы. — Хэнк, я в ахуе.
— Рад стараться, — ухмыляется парень и берёт у меня лимоны.
Ловко разрезав их на две части, он раскладывает на пакете, а затем принимается за устрицы. Мы всю жизнь живём у моря, сами в детстве добывали себе и моллюсков, и морских ежей, и гребешков, поэтому знаем, как ими управляться. Хэнк аккуратно поддевает ножом отверстие в раковине, раскрывает её и мягким выверенным движением отрезает моллюск от ножки и протягивает мне. Пока он разделывается со второй, я сбрызгиваю лимонным соком устрицу, а затем поливаю им порцию Хэнка. Отложив половинку лимона, я облизываю кислые пальцы и с улыбкой смотрю на друга, расправив плечи.
— Ну, за что едим? — спрашивает Хэнк, прекрасно зная, что я — главный любитель тостов.
— За то... — Я задумчиво стучу пальцем по подбородку. — За то, что мы богаты.
— Почему мы богаты? — прищурившись, склоняет голову к плечу друг.
— Потому что мы сидим на рассвете в собственном вагоне и едим устрицы на завтрак, — лукаво улыбнувшись, отвечаю я. — Спорим, что даже Абрамович себе такое не может позволить.
Хэнк смеётся, и мы, стукнувшись раковинами, принимаемся за завтрак. Устрицы я люблю и гораздо больше, чем морских ежей. Запрокинув голову, я вливаю в себя моллюск вместе с лимонным соком и остатками морской воды. Ловлю кусочек зубами, разгрызаю его и, прикрыв веки, стону от удовольствия. Чистое блаженство. Солёно, кисло, очень вкусно.
Как шеф-повар маленького ресторана, Хэнк умело орудует ножом, раскрывая все последующие раковины. Мы завтракаем с видом на залив, слушаем барабанящий по крыше дождь и вдыхаем полной грудью влажный морской воздух. Подогнув ноги, я обнимаю руками щиколотки и укладываю голову на колени, глядя в окно, по которому бежит вода. Над нами зависли тучи, но горизонт наконец открылся, подставляя землю новому дню.
Выкинув последнюю пустую раковину в пакет, Хэнк облизывает пальцы и хлопает себя по карманам. На его лице отражается расстройство.
— Сиги забыл. У тебя есть с собой?
Я демонстрирую вейп, заправленный мятной жидкостью.
— Только это. Папа выкинул мой запас сигарет, а новые я пока не купила.
Бровь Хэнка выгибается дугой, а на губах появляется усмешка.
— Выкинул? С чего бы?
— Он решил, что я бросаю курить, — качаю я головой и поджимаю губы. — Очень жестоко с его стороны.
— А я согласен с Борисычем, — вдруг заявляет парень, забрав у меня электронку, откидывается на спинку сиденья и, закинув ногу на ногу, закуривает.
Теперь моя очередь выгибать брови.
— Что, прости? Согласен? С хера ли?
— Ты стала часто кашлять, — поясняет Хэнк, выпуская в пространство между нами плотное облако пара. — И задыхаешься от долгого бега. Так что, тебе и правда лучше бросить курить.
Подбоченившись, я вскидываю высоко подбородок и недовольно качаю головой.
— Вот оно как. А чего сам не бросишь, а, спортсмен?
— Я не задыхаюсь, — хитро улыбнувшись, отвечает Хэнк. — И не кашляю.
— Ну, так нечестно. — Откинувшись на спинку, я обиженно скрещиваю руки на груди. — Если хочешь, чтобы я бросила, то бросай вместе со мной.
— А мне это зачем? — прищурив один глаз, спрашивает парень и затягивается ещё раз.
— Из солидарности. Поддержать подругу. Или не хватит силы воли?
Я поджимаю губы, сдерживая рвущуюся ухмылку.
— На слабо меня берёшь? — Резко оттолкнувшись, Хэнк широко расставляет ноги и подаётся вперёд. Я делаю то же самое, и наши лица оказываются друг напротив друга. Он пристально вглядывается в меня, и в его глазах плещется интерес. — Спорим, что ты сдашься раньше?
Я смотрю на его протянутую ладонь и, резко обхватив её, крепко сжимаю пальцы.
— Спорим, что это ты не продержишься и недели.
— У-у, — качает головой Хенкин, откровенно посмеиваясь. — Рискуешь, Ольга Артуровна, я тебя размажу.
— Тогда спорим, — решительно говорю я. — Вот из чистого и голого принципа брошу.
— Просто так забиваться неинтересно, — произносит Хэнк, крепко сжав мою ладонь в ответ. — Давай на желание.
— На любое? — хитро прищурившись, спрашиваю я.
— В пределах разумного, — качает он головой.
— Окей. — Я слегка отстраняюсь назад, продолжая крепко, как и он, сцеплять наше рукопожатие. — Тогда обозначь пределы.
— Скажем так: голышом по пляжу я запросто пробегусь, а вот прокалывать соски или член не стану.
— Вот блин, — недовольно поджимаю я губы, — это было в списке моих возможных желаний.
— Извращенка, — качает головой Хэнк, ухмыльнувшись.
— Серьёзно? — с удивлением переспрашиваю я. — Ты считаешь это извращением? Какая же скучная у тебя сексуальная жизнь, Хэнки.
— Ну прости, о свингер-пати не мечтаю.
— Наверное, наш милый и хороший мальчик Боря не сможет даже шлёпнуть девушку по заднице, — продолжаю я подначивать его и прикусываю нижнюю губу. — Миссионерская поза в полной темноте — твой предел, да, Хэнки?
Зелёные глаза Хэнка опасно прищуриваются. Он резко дёргает меня на себя, и я падаю к нему на колени, вцепившись свободной рукой за его кофту.
— Ты будто просишь доказать обратное, Олькинс, — негромко произносит парень мне на ухо, и от его тёплого дыхания шевелятся тонкие волоски на шее.
Шутить больше не хочется.
Хэнк продолжает держать меня близко к себе, крепко стиснув пальцами ладонь. Я поднимаю на него глаза и шумно сглатываю. Ситуация — многозначительная, поза, в которой мы застыли, — неоднозначная. Он молчит, я тоже. Хэнк смотрит на меня так, будто чего ждёт. Какого-то знака. В горле резко становится сухо до скрипа.
Я медленно отстраняюсь, но отпускать его кофту не спешу. Наш зрительный контакт становится тяжёлым, в воздухе повисает томительное напряжение, от которого покалывает кончики пальцев. Отпустив смятую ткань, моя ладонь медленно скользит выше по груди парня, и я чувствую каждую напряжённую мышцу. Воздух становится душным, влага оседает на коже липкой плёнкой. Коснувшись пальцами шеи Хэнка, я вижу, как вздрагивает кадык.
И повинуясь неясному, одному богу известному порыву, я поддаюсь вперёд и врезаюсь губами в губы друга. Они солёные, на вкус как море, пахнут лимоном. Парень замирает со вскинутой рукой у моего плеча, и я тоже застываю. Мгновение, длящееся бесконечно, обрывается моим судорожным вздохом.
Я отстраняюсь, чувствуя, что безнадёжно всё испортила. Сейчас в зелёных глазах появится мягкое сочувствие, и парень скажет, что этот поступок был явно лишним. Но Хэнк вдруг резко хватает меня за затылок, зарывшись пальцами в волосы, чтобы притянуть к себе и поцеловать. Уже по-настоящему.
Мои лёгкие моментально пустеют и начинают гореть от нехватки кислорода. Сжав ладонями талию, Хэнк притягивает меня ближе, и я падаю к нему на колени, обхватив за шею. Мы прижимаемся друг к другу так сильно, что я чувствую грудью бешеное биение его сердца. Моё вторит таким же безумным ритмом. Голова кружится, мир переворачивается с ног на голову.
Губы Хэнка мягкие, горячие — они накрывают мои с жадностью и одновременно с трепетом, нежностью. Я плавлюсь у него в руках, хватаясь за его сильные широкие плечи, запускаю пальцы во влажные от дождя вьющиеся волосы. Я пытаюсь не отставать, но напор парня подавляет всякую волю. Судорожно вздохнув, я приоткрываю губы, и горячий язык Хэнка скользит внутрь. Поцелуй становится горячее, интимнее, закручивая внизу живота сладкий и полный боли тугой узел. Я тихо стону ему в губы, и пальцы на талии сжимаются ещё сильнее.
Кажется, мы целуемся вечность, но никто из нас не хочет отстраняться первым. Безумие, вспыхнувшее так неожиданно, стало идеальным дополнением к этому потрясающему утру. Я оглаживаю ладонями шею парня, царапаю ногтями за ухом, невольно ёрзаю у него на коленях. От простого поцелуя — столь проникновенного и жаркого — и от крепких мужских рук, заключивших меня в объятия, мокнет бельё.
Я хочу Хэнка. Пиздец, как хочу. И он тоже хочет меня — я чувствую бедром его возбуждение.
Стиснув пальцы у меня на затылке, Хэнк собирает волосы в кулак и слегка оттягивает. Губы обжигает прохладный воздух, а в шею утыкается холодный нос парня. Он шумно вдыхает и оставляет поцелуй у меня под ухом, и мир опять делает головокружительный переворот.
Мы тяжело дышим, распалённые внезапной страстью. Мои губы ноют после поцелуев, но мне хочется ещё. Хочется познать все пределы Хэнка и его эмоций — вытащить эту устрицу из плотно закрытого панциря.
Ладони парня мягко гладят меня по спине, ведя по позвонкам, проступающим через толстую ткань кофты. Я льну к нему, прижимаюсь щекой к влажному виску. От Хэнка пахнет морем, парфюмом и лимоном — сбивающее с ног сочетание.
Слегка отстранившись, парень поднимает на меня глаза. Его взгляд скользит по лицу, замирая на губах, а затем снова поднимается к глазам. Губы такие же покрасневшие и припухшие, как мои. Наклонившись, я ещё раз целую его, мягко и без напора. Он отвечает. Скольжу пальцами по его челюсти, поглаживая гладкий подбородок, спускаюсь ниже к шее. Его кожа горячая, полыхающая, и тепло его тела обволакивает меня сладким дурманом.
— Оль, — тихо произносит Хэнк, но я затыкаю его новым поцелуем, на этот раз более жадным.
Мои ладони нашаривают край его толстовки и забираются под неё, касаясь голой кожи спины. Хэнк глухо стонет и перехватывает инициативу. Мягким движением он толкает меня на спинку сидения, и я вжимаюсь в неё спиной. Ноги по-прежнему лежат у него на коленях, и парень нагибается, всем весом пригвождая меня к месту. В одежде становится уже жарко. Словно услышав мои мысли, Хэнк медленно тянет низ мой толстовки и, прервав поцелуй, помогает снять её, чтобы бросить на сиденье рядом. Кожа рук тут же покрывается мурашками от прохладного ветра, но горячее тело вновь прижимается ко мне, согревая.
Я обхватываю шею Хэнка, зарываюсь пальцами в волосы на затылке. Широкая ладонь Хэнка ныряет под футболку и, забравшись под лифчик, накрывает мою грудь. От этого движения тугой узел стягивается ещё сильнее, и боль от желания внизу живота становится невыносимой. Протянув руку, я прижимаю ладонь к паху парня, сжав пальцами выпирающий под тканью член. Сдавленный стон Хэнка отзывается во мне вибрацией по всему телу, и я льну к нему сильнее.
— Оля, — хрипло произносит он, вставляя слова между каждым новым поцелуем, — я не хочу заниматься с тобой сексом здесь. Романтично, но грязно.
С моих губ срывается тихий задыхающийся смех.
— Что, хочешь в миссионерской позе и в полной темноте?
Хэнк наказывает меня за подъёб, укусив за нижнюю губу.
— У меня все дома, — с сожалением произносит он, спускаясь с поцелуями на мою шею и находя там самое чувствительное место. — Ко мне не получится.
— А у меня дома отец, — едва не хнычу я, когда Хэнк сильнее сжимает мою грудь, наглаживая большим пальцем набухший сосок.
— Тогда, — он возвращается к моим губам и оставляет долгий, влажный поцелуй, — придётся немного подождать.
С этими словами он резко отстраняется и поднимается на ноги. Я стону от разочарования и накрываю горящие щёки ладонями. Лицо Хэнка тоже покраснело, ему явно жарко — он оттягивает ворот толстовки и отворачивается к окну. Тело парня сотрясает мелкая дрожь неудовлетворённого возбуждения. Тяжело вздохнув, я крепко стискиваю ноющие бёдра и натягиваю кофту.
Прислонившись руками к окну, Хэнк стоит в молчании несколько минут, приходит в себя. А я всё никак не могу успокоиться. Мои руки упрямо желают схватить парня за шею, притянуть обратно на сиденье, чтобы снова почувствовать вес его сильного тела и крепкую хватку на своей талии, слегка шершавую ладонь на груди и длинные пальцы между ног. Прикусив губу, я прикрываю веки и пытаюсь вернуть себе нормальное дыхание.
— Иногда я ненавижу твою сознательность, — охрипшим голосом говорю я, вкладывая в голос всё имеющееся у меня разочарование.
Хэнк негромко смеётся и бросает на меня взгляд через плечо.
— Олькинс, у меня из-за тебя болит член. Не беси мою сознательность, пожалуйста.
— Значит, — невинно хлопнув ресницами, я заправляю растрёпанные волосы за уши, — твоя выдержка на грани срыва?
— Если не перестанешь на меня так смотреть, — криво усмехается он и отворачивается к окну, — я точно сорвусь. Не провоцируй.
А мне хочется его провоцировать. Я будто ребёнок, дорвавшийся до шоколадных конфет и страстно желающий съесть всё до последней. А Хэнк — взрослый, который отбирает у меня всю коробку и держит высоко над головой, куда мне никак не допрыгнуть.
Я прекрасно помню, как выглядит крепкое, подкачанное тело парня без футболки, и теперь мне хочется коснуться каждого кубика на прессе и гладить, царапая, сильную мужественную спину, пока он придавливает меня к матрасу. Кровь пульсирует в голове от этих мыслей. Крепко стиснув ткань джинсов на коленях, я несколько раз медленно вдыхаю и выдыхаю.
Решаю не мешать Хэнку и сама пытаюсь успокоиться, откинувшись затылком на спинку дивана. В голове лихорадочным роем насекомых мечутся мысли. Одно моё движение стёрло грань между нами. Я первая поцеловала Хэнка и, честно признаться, не думала, что он ответит. И с такой жадностью, будто давно этого ждал. А почему я это сделала? Из желания почувствовать близость и ласку? Из-за интимности этого места?
Мысли обращаются к поцелуям, отпечатавшимся на губах и коже. Мне понравилось всё, что делал Хэнк. И я хотела большего. Но не из-за возбуждения. Из-за самого Хэнка. Первое желание его поцеловать возникло ещё неделю назад, пока нас не прервали сраные голуби. Это точно был первобытный порыв, который толкал тело на действия, не предполагаемые разумом. Это не желание получить близость любым доступным способом от любого находящегося рядом парня. Я не испытываю подобного рядом с Кисой. Или Валей. Ни первый, ни второй не отказали бы мне, прояви я инициативу. Даже грёбаный Рауль самый простой вариант для получения разрядки. Но поцеловала я — потянулась первой — именно Хэнка.
Так что же это? Чувства? Похоть? Голова идёт кругом от размышлений. А его слова о том, что нужно немного потерпеть... Хэнк хочет меня: и прямо сейчас, и в дальнейшем. Я хорошо знаю парня и его отношение ко мне. Его порыв точно не связан с тупо желанием потрахаться. Тогда его не остановил бы грязный вагон, как Кису — пыльная будка в парке аттракционов. Неужели... Хэнк влюблён в меня? И как давно? Я слепая, или он тщательно держал свои эмоции под контролем?
А я? Влюблена ли я?
Никак не получается структурировать мысли в понятную картину. А пьянящий аромат страсти, витающий в прохладном после дождя воздухе вагона, добавляет мыслям путаницы.
Открыв глаза, я сажусь. Хэнк всё также стоит у окна, спрятав руки в карманах штанов. Спина прямая, волевой подбородок устремлён в сторону моря. Поднявшись на ноги, я бесшумно приближаюсь к парню, но он всё равно слышит мои шаги и поворачивает голову. Мы встречаемся взглядами, и я замечаю в его глазах смятение и неуверенность. Опасение.
— Ты боишься, что я сейчас скажу, что это была ошибка? — тихо спрашиваю я, склонив голову к плечу. — Что это был просто минутный порыв из-за желания поебаться?
Хэнк медлит перед тем, как ответить.
— Если честно, да, — кивает он. — Я не знаю, что сейчас творится в твоей голове. Так что, да, я боюсь.
Я протягиваю руки и сжимаю длинные мозолистые пальцы парня своими.
— Давно я тебе нравлюсь, Хэнк?
— Не могу сказать точно, — пожимает он плечами и отводит взгляд в сторону. — Сам не знаю, когда это началось. Но с Ольгой я расстался по этой причине. — Хэнк снова смотрит на меня. — Потому что влюбился в тебя.
Тепло растекается в груди горячей патокой. Влюблённость Хэнка меня не пугает, наоборот — будоражит. До мурашек по спине. Я не хочу отстраниться, сбежать, как делаю это постоянно. Наоборот, меня начинает тянуть к нему ещё сильнее, до желания забраться под кофту и прирасти кожей к коже. Словно мои неуверенность, сомнения, страхи тянутся к его непоколебимой стойкости и железной уверенности и в своих действиях, и в своих чувствах.
Потянувшись на цыпочках, я обвиваю шею Хэнка и взглядом прошу его наклониться. Парень опускает голову ниже, и я мягко касаюсь губами его губ. Без напора, без обжигающей страсти. Невинный поцелуй, лёгкое скольжение губами. Ладонь Хэнка опускается на мою щёку и гладит, за талию привлекает ближе. Огромный внешний мир сужается до этого маленького пространства вокруг нас, в пыльном потрёпанном вагоне.
Я тянусь к Хэнку, как к огню в очаге. Домашнему, безопасному, убаюкивающему своим мерным треском. В поцелуй я вкладываю своё главное желание — узнать, каково это, любить Бориса Хенкина.
Жду ваши писки и визги! Не забывайте оставлять отзывы! Для вас мелочь, а мне очень приятно 💛