Мы сделали это. Перезагрузка

Оля Чехова

Неделя пролетела незаметно. И вместе с тем она была наполнена чередой событий. Каждый день превратился в тяжкое испытание, словно мир решил проверить, как долго мы сможем прятаться в своих панцирях и отказываться видеть то, что прямо у нас под носом.

После полицейского запроса канал «Будни и сплетни ВЧУ» заблокировали. Аня Козлова была этому несказанно рада, но я видела в её глазах грусть. Ей пришлось отказаться от собственного детища, которое так грубо и бессовестно у неё украли. Но мы с девочками в свою очередь выдохнули с облегчением — исчезла главная проблема, источник всех несчастий за последние дни.

Но радость была недолгой.

Уже на следующий день появился новый канал, и скрытый номер разослал всем студентам новую ссылку-приглашение. Назывался он точно так же, как и первый блог, но аноним больше не прикидывался Козловой. И выдал причину, по которой завладел тем, что ему не принадлежало.

Пост был большим и сочился откровенным ядом, насмешкой над всеми нами. Досталось и Козловой, как главному, по мнению анонима, злу. Ведь Аня взяла на себя большую ответственность, не раз писала о том, что «Будни и сплетни ВЧУ» свободное пространство, площадка для правды. Но она была слишком наглой и заносчивой — вместо того, чтобы раскрывать глаза общественности на происходящее вокруг, морочила всем головы, сортируя компромат, присланный неравнодушными людьми. Скрыла правду о новенькой, которая занималась трелей бывшей одноклассницы и не понесла за это никакого наказания. Не рассказала о грехопадении студентки и женатого преподавателя. По словам анонима, Козлова не достойна того, что ей доверили. Быть голосом университета. Вот почему он сделал всё, чтобы лишить её этого права и наказать.

И наказание удалось. Даже после появления нового блога ректор не сменил гнев на милость и не позволил Ане вернуться в оргкомитет. Более того; прямо сказал, что теперь Козлова — на острие его собственного карандаша. Один промах, и она может попрощаться с университетом и дипломом от одного из лучших учебных заведений полуострова и страны в целом.

В тот день больше не вышло ни одного поста, но аноним ясно дал понять всем, что он только начал. А в конце прикрепил ссылку на анонимку, куда каждый желающий может прислать правду. Я в жизни не видела, чтобы это слово повторялось в одном месте столько раз. Аноним был лицемером — может Козлова и не изобличала беспредел, но она хотя бы не пряталась. Все знали, кто ведёт блог, а аноним сохранил инкогнито. Любой хотел бы творить, что вздумается, а посмотреть в глаза тем, чьи жизни вот-вот будут разрушены — мужества не хватит.

Следующим на очереди казни и общего осуждения оказался студент четвёртого курса. Пост о нём вышел в понедельник сразу после второй пары. Я этого парня знала, потому что он играл в футбольной команде. Марат Гаврилов. Он был защитником и неплохо общался с Валей. Но что он за человек, я не знала. Тихий, особо не высовывался, но подавал надежды в спорте. Ходили слухи, что к нему присматривается один из ведущих футбольных клубов страны. Марат не был замечен ни в одном скандале, как его сокомандники — девушки обращали на парня внимание, но он оставался джентльменом и держал их на уважительном расстоянии.

Вот почему новость о нём ошарашила всех. Гаврилов спал с взрослыми замужними женщинами, записывал их адюльтер на видео, а затем шантажировал. И женщины исправно платили, потому что боялись, что мужья обо всём узнают. Правду, как оказалось, выяснила дочь одной из этих женщин, провела целое расследование. Но вместо того, чтобы рассказать отцу или полиции о шантаже, что, кстати, является уголовным преступлением, она слила всё в Будни. Там была переписка, в котором неизвестная женщина умоляет Марата прекратить вымогать деньги, потому что не может без ведома мужа взять крупную сумму, а он в ответ присылает ей ролик с их сексом. Видео тоже прилагалось к посту, но лицо женщины было замазанным, зато самодовольная рожа Гаврилова была отчётливо видна. Судя по последнему сообщению, которое было написано Маратом через несколько часов после назначенной встречи, он получил свои деньги.

Приказ о его отчислении был подписан уже на следующий день. А уголовные дело не завели, потому что никто из жертв шантажа не написал на парня заявление в полицию.

Реакция в университете вышла неоднозначной. Одни осуждали парня, другие хвалили. Так им и надо! А то и трахаться на стороне хотят, и деньги не платить. Молчание — золото.

У меня всё это вызывало лишь отвращение. И поступок Гаврилова, и поведение этих женщин, и аноним. Все будто разом сошли с ума, хотя никто никогда и не был нормальным.

Мы с девочками старались вести себя тише воды и ниже травы. Привлекать внимание после того, как под удар попали Анжела и Аня, а также слили видео с Машей, добытые именно мной — не просто неразумно, а тупо.

Внимание к Бабич не стихло даже после поста про Марата, наоборот — их истории совместили в одну. И университет по большей части разделился на два лагеря. Девушки осуждали Марата и сочувствовали Анжеле, а парни поддерживали Гаврилова и травили Бабич.

Во вторник утром во дворе кафетерия почти завязалась драка. Анжела пришла на учёбу в юбке, и один Эдик из футбольной команды решил, что будет смешно её задрать. Горячий капучино из стакана Лолы мгновенно оказался на лице и одежде парня, а когда он попытался ударить Гараеву в ответ, мы с Козловой сделали ему подсечку, одновременно врезав ботинками под колени.

За нас вписались девушки с соседних столов, футболисты выкрикивали ругательства, угрожая «нагнуть раком» всех нас. Если бы не Валя, который вырубил агрессивного Эдика одним ударом в челюсть, не знаю, чем всё закончилось бы.

Своё истинное лицо показал и тренер футболистов. Он отчитал Святова и посадил его на скамейку запасных на два следующих матча.

— Что бы ни случилось, — орал он на парня посреди поля, — вы команда! О какой тактике и победах может идти речь, если один из вас бьёт другого?!

И его не волновало то, что его подопечные угрожали насилием студенткам. Девки мастера провокаций.

Видео с ним тоже попало в Будни, но на этот раз аноним оказался на нашей стороне, назвав футболистов «агрессорами и сексистами», а тренера «некомпетентным преподавателем, которого нельзя подпускать ни к студентам в целом, ни в особенности к девочкам».

В среду вышел пост о взятках. Это получился почти документальный фильм-расследование. Кто-то из студентов использовал маленькую камеру, прицепленную на одежду, чтобы заснять, как декан исторического факультета принимает плату за пятёрку по диплому. На видео отчётливо слышно, как мужчина, почти дедушка робкой внешности в милом вязаном свитере в ромбик, уверяет студента, что его работа будет оценена «по достоинству». Уверяет, а сам жадно пересчитывает деньги, вытащенные из конверта. Аноним подписал пост, уверяя подписчиков, что это явно не первая взятка. Достаточно взглянуть на список студентов, чьи курсовые и дипломы он вёл — многие ребята не отличались хорошей успеваемостью, но получили высший балл на защите, а те, кто все четыре года шёл к красному диплому, получили «хорошо» или «удовлетворительно». Наверняка, у них попросту не было денег, чтобы купить себе «отлично». Завершился пост красноречивым риторическим вопросом: неужели такая ситуация не вызвала тревожных вопросов у ректората?

Через час после публикации видео к корпусу гуманитарных наук прибыли сотрудники отдела по борьбе с коррупцией.

В кампусе сразу стало известно, что декан пытался сбежать, но в тот день всё было против него: он приехал в университет не к началу учебного дня, а уже после публикации поста, но из-за проблем со связью его не увидел. А когда узнал, что случилось, попытался сбежать, увидев сотрудников в форме, которых заботливо вели к корпусу особо злорадные студенты. Мужчина попытался сбежать из окна своего кабинета на втором этаже, но во время приземления подвернул ногу. Так его и повязали. Видео с ним тоже попало в Будни — это был насыщенный день для публикаций.

Четверг начался с хаоса. Ректор приказал кураторам групп провести беседу со студентами. Повестка недели: если кто-то обладает информацией о том, кто скрывается за личностью анонима, он обязан сообщить ректорату. Умалчивание приведёт к серьёзным последствиям вплоть до исключения и занесения в личное дело «пособничество травле и распространению публикаций, порочащих честь учебного заведения». Это был абсурд.

Но все быстро поняли — никто ничего не знает. Можно было догадаться, кто сливает видео анониму, а вот кто руководит всем процессом из тени — тайна, покрытая мраком. Кто-то из студентов организовал группу, которая собиралась самостоятельно выяснить, кто управляет каналом. К счастью, на Козлову уже никто не думал — все видели, в каком она состоянии выходила из кабинета ректора. Будто её трижды переехали на внедорожнике.

Каждое последующее утро я просыпалась всё в более дурном настроении. Кошмары о вечеринке у Локона померкли на фоне ужасов, которые преследовали меня со дня смерти Сенина. А то, с каким усердием аноним выворачивал секреты ВЧУ, пугало меня до ужаса. Я вздрагивала от каждого нового уведомления, думая о том, что это конец — все узнали об убийстве профессора. Но было тихо. Бурную деятельность разводила только жена Романа Арнольдовича — майору Хенкину таки пришлось возбудить дело о его пропаже. Людмила приезжала в кампус дважды, чтобы найти Анжелу, но оба раза нас предупреждали об этом другие студентки. И оба раза нам удалось увести Бабич незамеченной. Подруга тряслась от страха, боясь того, что с ней может сделать эта женщина. По словам Веры, которая столкнулась с Сениной во дворе перед главным корпусом, та была настроена если не убить Бабич, то серьёзно покалечить.

Всё стремительно катилось в бездну, и казалось, что просвета в этом дерьме уже не найти. Но, как оказалось, всегда может быть хуже. Ещё хуже.

***

22 марта 2024 года

— Я собираюсь увольняться из больницы, — заявляет Лола, когда машина Бабич заезжает на парковку для студентов.

Анжела всю неделю возит нас на своём Марчике, потому что боится остаться одна. Она забирает даже Козлову, утверждая, что чувствует себя в безопасности лишь тогда, когда мы втроём рядом с ней. Никто не спорит — мы и сами переживаем за Анж, травля которой не прекратилась даже после новости о Гаврилове и декане исторического факультета.

— Почему? — вскинув брови, интересуюсь я, бросив на подругу взгляд через плечо.

— Эта дура, — она имеет в виду жену Сенина, — вчера узнала, что я дружу с Анжелкой. И сказала моей матери, чтобы я пришла сегодня к ней в кабинет, когда выйду на смену.

— Сделай тупое лицо и всё отрицай, — пожимает плечами Козлова, нанося на губы прозрачный блеск. — Простите, я ничего не знала. Если бы знала, сразу вам сказала. Да и не подруга мне Бабич, просто учились в одной школе.

— Странно, что она ещё не приехала ко мне домой, — шумно сглотнув, говорит Анжела и выключает двигатель. В салоне резко становится тихо.

— Вообще не странно, — качаю я головой. — Думаю, ей прекрасно известно, кто твой отец. Боится встречаться с ним и хочет разобраться с тобой без свидетелей.

— Может, мы зря драматизируем? — закатив глаза, ворчливо спрашивает Аня, убирая тюбик в фиолетовую сумочку, увешанную брелоками. — Она же мужа ищет. Вдруг тётка уверена, что ты знаешь, где он и скрываешь. Скажешь прямо, что нихрена о нём не знаешь, и она отвалит. Ну не зверь же она, в конце концов.

— О, — громко гогочет Лола, — ты её не знаешь. Эта тётка запросто переедет машину Анжелки на танке, если умудрится его достать. Я бы не теряла бдительности. Мало ли, что творится в её голове. Она ещё и беременная, там гормоны хреначат будь здоров.

Я со вздохом поглядываю на учебник по уголовному праву, лежащему на моих коленях. Собиралась повторить материал перед семинаром, пока едем, но так в него ни разу и не заглянула. Захлопнув книгу, я убираю её в сумку и отстёгиваю ремень безопасности. Мы выбираемся из машины, и Анжела ставит Марчика на сигнализацию. Воздух на улице пахнет озоном — скоро опять начнётся гроза. Небо над нами серое, но ветер пока тихий — усыпляет бдительность. Погода в точности синхронизируется с непостоянством в ВЧУ.

— Я уволиться хочу не только из-за Анж, — продолжает начатый в машине разговор Лола, пока мы неспешным шагом идём по мощёной дорожке к фонтану. — Зарплата мизерная, а горбачусь за четверых. В начале недели ещё одна санитарка свалила из отделения. Деньги — это, конечно, круто и нужно, но я лучше сконцентрируюсь на писательстве. Пока сижу на мамкиной шее, могу себе позволить.

— Вместо того, чтобы писать фанфики, выпустить которые нельзя из-за авторского права, ты бы лучше начала работать над полноценной книгой, — с видом эксперта отвечает ей Аня. — Год работы, и сможешь наконец публиковаться и получать за это хоть какие-то деньги.

— Ебать ты умная, Анечка, — громко втягивает воздух Лола и складывает руки на груди. — А кто меня будет покупать без узнаваемости? Сейчас продвижение важнее содержание. А фанфики помогают приобрести аудиторию, которая будет читать любые твои книги.

— У тебя на канале уже шесть тысяч подписчиков, — фыркает Козлова. — Тебе мало, что ли?

— Мало, — грубо отрезает Лола и ускоряется, чтобы поравняться со мной.

Гараева никогда в этом не признается, но в писательстве она задрот с синдромом отличницы. Будучи достигатором по жизни, Лола никогда не станет довольствоваться малым. Только проблема в том, что она и сама не знает, что есть «много». Не удивлюсь, если её устроит только сотня тысяч подписчиков.

— Надеюсь, сегодня не будет новых постов, — тихо говорит Анж и бросает взгляд в сторону студентов, сидящих на скамье.

Они болтают между собой, но, заметив нас, кривят лица. Не из-за нас всех, а из-за Бабич. Я такие недовольные рожи вижу с прошлой пятницы.

— Тихо, — Лола несильно стучит её по затылку. — Не произноси этого вслух. Знаешь примету у медиков? Если кто-то скажет, что сегодня на смене спокойно, то начнётся ад. Так что молчи.

— Да я просто всё время думаю об этом анониме, — оправдывается Анж и ускоряет шаг, чтобы быстрее пройти мимо скамейки и осуждающих взглядов. — С одной стороны хочу знать, кто эта тварь, а с другой — боюсь. Что, если он снова обратит на нас внимание, если поймёт, что мы под него копаем?

— Да нам даже копать нечего, — недовольно отвечает Аня, и я бросаю на неё взгляд через плечо. — Мы на юрфаке учим кучу грёбаных законов, а с какого места начать кибер-расследование не знаем.

Я тяжело вздыхаю, невольно соглашаясь кивком головы. Кузя по моей просьбе попытался выяснить, кто скрывается за маской анонима, но у телеграма довольно сложная защита — единственное, что он смог выяснить, что все посты были опубликованы через университетский вай-фай. Вычислил айпи-адрес. С номером телефона тоже лажа — он скрыт, а даже если бы мы его узнали, он запросто может быть зарегистрирован на какого-нибудь Абдула Турумбаева — восьмидесятилетнего деда, прописанного где-нибудь в Ташкенте. Куда ни глянь — всюду стена.

Как там сказала Аня? Кибер-расследование?

— Подождите, — я торможу и взмахом руки прошу остановиться девочек, — а может не надо расследовать кибер-преступление?

— Ого, вот это вывод, Оль, — закатывает глаза Лола. — Какие тогда идеи?

— Да нет, ты не поняла, — отмахиваюсь я. — Может, надо расследовать это как обычное преступление? Какая у нас была первоначальная версия? Что кто-то завладел телефоном Ани физически. То есть, телефон был у человека в руках. Значит он физически должен был присутствовать рядом с ним, так?

— Блестяще, — усмехнувшись, беззвучно аплодирует Лола, но увидев мой недовольный взгляд, примирительно вскидывает руки. — Ладно, извини. Так что дальше?

— В раздевалке и на поле нет камер, — продолжаю я, по ходу слов формируя логическую цепочку. — Но одна точно есть в начале коридора, который ведёт к раздевалкам из самого корпуса. А ещё есть парковка за полем. Там нет камер, но постоянно стоят машины. А в машинах что есть?

— Видеорегистраторы, — медленно заканчивает за меня Козлова, и я одобрительно щёлкаю пальцами.

— Именно! Если аноним зашёл через коридор, его можно увидеть по камерам. А если с улицы, то по записи регистратора.

Аня задумчиво вскидывает голову и жуёт губы, съедая свежий блеск, а затем качает головой.

— Направление мне нравится. Но есть проблема. — Она загибает пальцы. — Первое: как мы просмотрим камеры? Никто не даст студентам колупаться в записях. Второе: как понять, чья машина стояла мордой к стадиону и могла записать вход? И третье: даже если мы узнаем про машину, это может оказаться кто-то из футболистов, а они точно не станут нам помогать.

Я открываю рот, чтобы парировать, но тут же захлопываю его. Козлова права, у плана куча дыр.

— Достать видео с камер пока самое просто, — притопывая ногой, говорит Лола. — Поэтому лучше сконцентрироваться на этом.

— Ты меня не слушала? — щёлкает пальцами перед её лицом Аня. — Нужны веские основания, чтобы нас пустили к записям. Вроде кражи или нападения.

— Я тебя прекрасно слышала, — отмахивается от неё Лола. — Это сложно, но реально. Надо просто подумать. Вот Чехова взяла и придумала, хотя ты только что сказала, что нам негде даже копать.

Я бросаю взгляд на экран телефона.

— Ладно, обсудим всё позже, мне надо идти. — Убрав телефон, я поворачиваюсь к Анжеле. — На сегодня всё в силе?

— Мхм, — кивает подруга, заметно побледнев от волнения. Его ладонь машинально ложится на живот, но она тут же себя одёргивает. — Приём в шесть.

— Хорошо, — ободряюще улыбаюсь ей я и крепко сжимаю холодные пальцы подруги. — Всё будет хорошо, Анж, не переживай.

Перед кафетерием мы расходимся по разным корпусам, но я не иду вместе с Козловой на лекцию, у меня есть ещё одно дело.

Нащупав в сумке потрёпанную тетрадь, я спешу к спортивному полю. Вчера вечером мне написал Святов и попросил «по-дружески» одолжить ему тетрадь по литературе с эссе. Экономистам этот предмет поставили только на последнем курсе, а Валя, слишком сосредоточенный на спортивной карьере, уже рискует его завалить. Поэтому он попросил меня об одолжении, ведь успеваемость сильно влияет на возможность играть в команде. Но это всё равно странно, ведь Святов любит читать, а написать свои мысли по поводу прочитанного для него не составит труда. Возможно, ему просто не хватает времени. Я не жадина, да и до сих пор чувствую вину за всё.

На спортивном поле никого нет, хотя мы договорились встретиться тут перед первой парой. Поджав губы, я медленно иду в сторону трибун, чтобы дождаться парня. Иду, глядя себе под ноги, и, бросив сумку на сиденье первого ряда, поднимаю голову.

Выше, через три ряда, сидит Мел. От одного его вида я вздрагиваю. После той истории в гараже я избегаю встреч с ним. Даже предложение Кисы в общем чате собраться на базе и поговорить нормально, без криков и обиняков — забавно читать подобное именно от него — я проигнорировала. Не представляю, что должно случиться, чтобы всё снова стало как раньше. Это уже невозможно. Невыносимо теперь всё, что с Мелом связано, а детские воспоминания о дружбе перечеркнули новые — мрачные и взрослые.

Мел меня не замечает — он склонился над какой-то тетрадью и что-то сосредоточенно в ней пишет. Надеюсь, не новый психопатский план по завоеванию Анжелы. Это перебор даже для него. Я собираюсь забрать сумку и тихо смыться, дождаться Святова на входе или передоговориться на другое время и другое место, но Мел вдруг резко вскидывает голову, медленно обводит взглядом поле, а затем смотрит на меня.

В горле становится сухо, а в теле неуютно. Нацепив безразличие, я хватаю сумку и отворачиваюсь, намереваясь сбежать.

— Оля, привет!

Радостный и полный тепла голос парня останавливает меня, как экстренный тормоз. Зовёт меня, как раньше. Будто мы всё ещё друзья, будто ничего и не произошло.

Я неловко топчусь на месте, не зная, куда деваться. Чёртова моя воспитанность, не могу просто взять и проигнорировать прямое обращение ко мне. С трудом натягиваю некое подобие улыбки и, обернувшись, киваю парню.

— Привет.

Тональность голоса мне подделать не удаётся — в нём слышен холод ледника, о который расшибся Титаник. Но Мел или не замечает его, или делает вид, что ему всё равно. Он приветливо улыбается и жестом подзывает к себе.

Я оборачиваюсь в надежде, что в дверях покажется Валя, но его всё нет и нет. Заметив моё нервное движение, Мел спрашивает:

— Ты Святова ждёшь? Он был тут минут пять назад, вроде пошёл за инвентарём.

Кивнув, я всё же поднимаюсь по ступенькам и медленно двигаюсь в сторону Мела, но останавливаюсь за два сиденья от него и сцепляю пальцы в замок за спиной. Краем глаза мне удаётся рассмотреть тетрадь, лежащий у него на коленях. По виду, это ежедневник или дневник. Обычно Меленин пишет красивым ровным почерком с завитушками, но разворот весь исчерканный, будто Мел не мог собраться с мыслями — чёрные чернила хаотично петляют со строки на строку, превращаясь в кривую, почти непрерывную линию.

Заметив мой взгляд, Мел закрывает дневник и убирает в сумку, лежащую на соседнем сиденье. Возникшая пауза неуютная, напряжённая, несмотря на улыбку парня, и я хочу поскорее уйти.

— Ты меня избегаешь, да? — вдруг в лоб спрашивает Мел и поднимает на меня взгляд почти прозрачных серых глаз. — Из-за того, что случилось с Сениным?

С моих губ срывается невесёлый смешок.

— По-твоему, это странно?

— Да нет, — пожимает он плечами и трёт ладонь о спинку впереди стоящего сиденья. — Я предполагал, что так и будет. Но надеялся, что ты попытаешься меня понять.

— Извини, — вырывается саркастичный ответ, — у нас разные представления о справедливости и о том, что хорошо, а что плохо. Хотя до этого момента думала, что наши моральные компасы смотрят в одну сторону.

— А что бы ты сделала на моём месте?

Выражение лица Мела полно тошнотворной снисходительности, словно он разговаривает с неразумным подростком, сам будучи мудрым старцем.

— Проявила уважение и к себе, и к любимому человеку, — отрезаю я. — Я знаю, что «нет» — значит «нет».

— Ты так говоришь, потому что никогда не чувствовала подобного. — Мел прикладывает ладонь к груди и продолжает уже тише: — Когда твоя любовь к человеку настолько сильная, что для тебя не существует преград. Когда один человек может заменить тебе всех и всё. Многим и за всю жизнь не выпадает счастье испытать подобного, а мне повезло. Пусть Анжела и не отвечает мне взаимностью, я не позволю причинять ей боль. А Сенин именно это и сделал — растоптал её чувства, воспользовался своим положением и загнал её в ловушку. Анжела же даже его не любит — она запуталась.

— А по-моему, — цежу я, — запутался ты. Причём в своей же голове. Говоришь мне о любви, а сам не уважаешь Анжелу. Считаешь, что она настолько глупа, что не может самостоятельно разобраться и понять собственные чувства. Это эгоцентризм, Мел, думать, что настоящие её чувства могут быть только к тебе и ни к кому другому.

Тяжело вздохнув, Мел на долю секунды прикрывает веки, а затем медленно качает головой.

— Говорю же, не поймёшь. Раньше мужчины вызывали друг друга на дуэли за один косой взгляд в сторону женщины — и то было правильно. А сейчас ты судишь меня за это.

— Ах, — я громко выдыхаю в притворном удивлении и припечатываю ладонь к груди, — так ты романтик, Мел! Раньше женщин и за колдовство сжигали, и пояса верности вешали. Может, также попробуешь? Чтобы у Анжелы точно больше никого не было. М?

— Не утрируй, — огрызается парень, теряя всё былое радушие. — Ты материалистка, Оля. И не видишь дальше собственного носа. Тебе всё равно на чувства даже лучшего друга. Так что не надо мне говорить об эгоцентризме.

— Ох, ну прости, что теперь мне всё равно на чувства убийцы.

Последнее слово я выплёвываю в лицо Мелу, в два шага сократив расстояние. Он тоже поднимается, и теперь мы стоим почти нос к носу, зло сверкая глазами.

— А я и не про свои чувства говорю. Про Кису. Ты игнорируешь его всю жизнь, затем спишь с ним, а после делаешь вид, что тебе на это плевать.

От возмущения воздух застревает в горле, и я издаю нечленораздельное бульканье. Толкаю Мела в грудь и вынуждаю отступить на шаг.

— Вот, как ты заговорил? А не ты ли недавно защищал меня перед Кисой, говоря о том, что с подругой нельзя так поступать? Что, уже переобулся?

— Да, я так говорил, — недрогнувшим голосом отвечает Мел, и его зрачки становятся маленькими, как точки. — А потом понял Кису. Он в такой же ситуации, что и я. Он понимает меня, а я его. А вы с Хэнком упёрлись в эти грёбаные законы, будто они действительно созданы для того, чтобы защищать обычного человека.

Голова начинает кружиться от этого абсурда. Мел несёт полную херню и не видит в этом проблемы.

— Да, жаль, что в Конституции нет закона, который бы защитил Анж от тебя, — шиплю я. — Ты думаешь, что охренеть какой умный, да? Да ни черта подобного, Мел. Ты просто псих. Ты убил безоружного человека, зная, что он не сможет тебе ничем ответить. Придаёшь смысл своему отвратительному поступку, который на самом деле является обычным преступлением. Это не правосудие, не божий замысел или любая другая херня, это убийство. И ты хоть что говори, я своего мнения не поменяю.

— Так и я своего не поменяю, — пожимает плечами Мел, и я начинаю по-настоящему злиться от его равнодушия и глухости к доводам разума.

Не знаю, почему это так важно, но я хочу, чтобы Мел почувствовал себя виноватым, чтобы в нём проснулась совесть, чтобы он понял, что поступил плохо.

— Ты потому написал ту историю? — свистящим шёпотом спрашиваю я. — Про дуэль и девушку-самоубийцу. Потому что веришь, что так вершится правосудие?

В глазах парня вспыхивает одобрение — он явно рад, что я об этом вспомнило. А меня тошнит. Тошнит от мысли, что он, по сути, всё предсказал. И дуэль, и возможную беременность Анжелы.

— Это совпадение, конечно, — улыбается он. — Но оно доказывает, что всё свершилось, как должно. Анжела не могла себя защитить, а Сенин рано или поздно разрушил бы её жизнь. Неужели тебе эта лживая свинья дороже подруги?

Я оставляю его слова без ответа. Во глазам вижу, что бесполезно. Что бы я ни сказала, всё бессмысленно. Мел псих, а психи уверены в своей правоте.

Разворачиваюсь, чтобы пойти прочь. К чёрту, Святов сам найдёт меня, если ему так нужна тетрадь с эссе, а я больше не вытерплю ни минуты рядом с Мелом. От него исходит, нет, фонит безумием, и я не хочу ощущать на себе даже малейшее его воздействие.

— Тебе стоит поговорить с Кисой и понять его, — кидает мне вслед Мел, и я опять останавливаюсь. — Его чувства не заслуживают твоего игнора. Я знаю, как это больно, когда любимый человек держит тебя на расстоянии. Раз ты считаешь себя добрым человеком, то ты сделаешь всё, чтобы принять эти чувства и унять его боль.

Тело движется само, я им даже не управляю. Разворачиваюсь на пятках, преодолеваю расстояние в три метра и наотмашь бью Мела по щеке. Удар выходит настолько сильным и неожиданным, что парень вскрикивает от удивления и заваливается набок, падая на сиденье и хватаясь за щёку. Я встряхиваю полыхающую ладонь и медленно, чётко произношу:

— Да пошёл ты в жопу, Мел.

Ладонь горит всё то время, пока я сбегаю по ступеням и быстро иду на выход. В висках пульсирует, перед глазами то и дело темнеет от злости. Душа рвёт и мечет, и Меленину очень повезло, что у меня под рукой не было ничего тяжёлого. Он заслужил удар во сто крат больнее, чтобы кровь пошла. Я попыталась вложить в него все свои чувства, всю свою ненависть и презрение, а также отомстить за боль Анжелы. Он никогда не был её достоин, а теперь я убью его, если он посмеет приблизиться.

За спиной раздаются спешные шаги, и я оборачиваюсь, замахнувшись сумкой. Этот ублюдок посмел ещё и догонять меня.

Святов едва успевает вскинуть руки, защищая лицо от удара сумкой, и я вздрагиваю, ойкнув. Сжав пальцами лямку, он окидывает меня удивлённым взглядом.

— Слушай, если не хотела делиться эссе, так бы сразу и сказала.

Проморгавшись и убедившись, что Мела нет поблизости, я с облегчением выдыхаю и роняю руки вдоль тела.

— Прости, я думала, что это... — запинаюсь и отмахиваюсь. — Забей.

— Ты подумал, что я — Меленин? — Святов склоняет голову, чтобы посмотреть мне в глаза. — Я видел, как ты его ударила. Что случилось?

О господи, не хотела я, чтобы у этой сцены были свидетели. Ведь как объяснить, почему я дала пощёчину другу?

Облизнув пересохшие губы, я отвожу взгляд и качаю головой.

— Извини, это личное. И сложное.

— Ну да, я так и понял, — усмехается парень, и я только сейчас замечаю, что он в футбольной форме и ёжусь — слишком лёгкая одежда даже для такой весны. — Тяжёлый день?

— Тяжёлый месяц, — вздыхаю я, прикрыв веки. Утихомирив бушующие в груди эмоции, я достаю из сумки тетрадь и протягиваю парню. — Вот, здесь все черновики за два семестра. Только, умоляю, не слово в слово.

— Обижаешь. — Лицо Вали светлеет от обворожительной улыбки, и у меня невольно вырывается ответная. Святову невозможно не улыбаться, его харизма притягивает. — Спасибо, что выручаешь. Палыч хоть и считает физру самым важным предметом, но всё равно дрочит за плохую успеваемость.

— Я рада тебе помочь, — совершенно искренне отвечаю я. — Если ещё что будет нужно — обращайся. Но только не за математикой, у меня с ней, сам знаешь, трудные отношения.

— Скорее взаимная ненависть, — смеётся Святов, и я усмехаюсь, вспоминая о том, что скоро будет промежуточная контрольная по высшей математике, а я к ней не готова. — Слушай, как у тебя дела? Ну, я имею в виду на фоне всего этого кошмара с блогом?

— Да я что? — вяло пожимаю я плечами. — Обо мне там ни слова.

— К счастью, — кивает Валя. — Но задело твою подругу. Как она?

— Тяжело, — признаюсь я. — Она держит лицо на людях, но я вижу, как ей тяжело. Эти осуждающие взгляды, злые комментарии...

— И профессор куда-то съебался, — добавляет Валя, и я невольно прикусываю щёку. — Так по-мудацки. Натворил дел и сбежал. Не скажу, что Бабич святая и безгрешная, но она не должна разбираться с этим дерьмом в одиночку.

Я вздыхаю и поджимаю губы. Как же это всё, блять, тяжело. Мы уже никогда не узнаем, как бы Роман Арнольдович поступил на самом деле — мертвец уже не может ничего сделать.

— Кто ж знает, что у него на уме, — я пожимаю плечами. — Нам всегда кажется, что всё очевидно, пока мы не столкнёмся с похожими обстоятельствами.

Валя ерошит волосы, и рукав его футболки приподнимается, обнажая татуировку. Кожа вокруг красноватая — нанесена не так давно, ещё заживает. Заметив мой взгляд, Святов вытягивает вперёд руку, позволяя рассмотреть рисунок.

— Сделал в прошлые выходные.

Чуть ниже плечевого сустава чернила опутывают руку словно дым. Местами густой и плотный, местами лёгкий, почти растворяющийся. Валя слегка напрягает мышцы, и кажется, будто дым начинает двигаться. Я одобрительно качаю головой.

— Очень красиво. Просто так или в честь чего-то?

Словно смутившись, он опускает руку и чешет пальцем кончик носа.

— Да просто захотелось что-нибудь набить, и мастер предложила этот эскиз. Мне зашло.

— У мастера хороший вкус, — подмигиваю я, но тут же себя одёргиваю. Выглядит как флирт. — Ладно, мне пора бежать, скоро пара начнётся.

— Угу, — кивает Валя, заметно погрустнев, и во мне опять шевелится эта тоска по чувствам, которых у меня нет. — Спасибо, ещё раз, за помощь.

— Не за что, — улыбаюсь я и, махнув рукой, выхожу за ворота, покидая спорткомплекс.

Затылком чувствую, что Святов провожает меня долгим взглядом. Даже не оборачиваясь, я вижу, как он неловко теребит в руках мою тетрадь, будто сожалеет, что не сказал ещё что-то, что хотел.

Мне хочется сохранить с ним дружеские отношения, очень хочется. Но его чувства ко мне иные, а давать своим хорошим отношением надежду — подло. А плохо относиться и отталкивать его я тоже не могу. Как же запутаны человеческие чувства — какой выбор ни делаешь, всегда кто-то страдает.

***

Четыре пары высосали из меня все жизненные силы, хоть их и оставалось не так много. На последнюю Хэнк не пошёл, честно отсидев три семинара, а потом уехав на работу. В последнее время он берёт слишком много лишних смен, и для меня загадка — нуждается ли он в деньгах, или просто пытается заглушить работой навязчивые мысли.

Может, и мне себе что-то подыскать? Начну уставать настолько, чтобы спать без сновидений.

Анжела написала, что задержится минут на десять, и попросила подождать её на парковке, Лола задерживается, потому что Чьен По устроил своим студентам очередной разнос. Судя по всему, пунктуальна сейчас только я и Козлова.

Пытаясь отыскать на дне сумки провод от телефона, я неспеша иду по дорожке, пропуская вперёд быстро шагающих ребят. Пальцы нащупывают зарядку, и я дёргаю её, выронив из сумки пенал. Он оказался раскрытым, поэтому разноцветные ручки вываливаются на дорогу и катятся во все стороны.

— Да сука, — ругаюсь я себе под нос, присаживаясь на корточки.

— Твоё?

Я вскидываю голову и вижу возвышающуюся надо мной Кристину. В руке она держит ручку с фиолетовым стержнем.

— Ага, — улыбаюсь я, — пенал не закрыла и всё рассыпала.

— Давай помогу, — предлагает девушка, и мы быстро собираем всё моё добро, спасая его из-под чужих ботинок.

Всю последнюю неделю мы с Крис нигде не пересекались — мне было не до дружеских встреч, а Прокопенко, насколько я знаю, с головой ушла в постановку пьесы.

— Кстати, я спросить хотела, — говорю я, пока Кристина помогает справиться с заевшей молнией пенала. — Помнишь, был конкурс на лучшую историю, по которой будут ставить спектакль? Мел же выиграл. Когда начнутся репетиции?

Кристина хмурится и отводит взгляд, пытаясь вспомнить, а затем морщинки на её лице разглаживаются.

— Да, точно. Ты не слышала? Сценарий Меленина же театральное руководство одобрило. Но ректор его забраковал в итоге. Сказал, что история слишком мрачная, для студенческой постановки. Поэтому в этом году ставят только Шекспира.

— Можно подумать, в «Ромео и Джульетта» сплошной позитив, — криво усмехаюсь я. Расправившись с пеналом, мы медленно движемся по краю дорожки в сторону выхода. — Там же главные герои буквально убивают себя, а их семьи ненавидят друг друга.

— Это же классика, — улыбается Крис. — Какой бы мрачной она не была, то, что проверено временем, приветствуется. А у Меленина новая, выдуманная им история, в которой, по сути, никакой морали и нет. Даже любовь там сомнительная.

— Ты читала?

— Ага. Сценарий успели распечатать до того, как ректор запретил постановку. Не в укор писательским способностям твоего друга, — Крис кривится, — но это ужасно. Половина истории посвящена тому, какая главная героиня красивая, умная, нежная, благочестивая и прочее, и прочее. Он буквально облизал её и залил слюнями пол. А затем главный герой разрушил её жизнь, убил человека и довёл её, беременную, до суицида. Охренеть романтика, тоже так хочу.

— У Мела... — я запинаюсь, подбирая слово. — Специфическое представление о любви. Не для нашего времени.

— Да это бред для любого времени.

Мы ненадолго умолкаем, пропуская группу студентов, спешащих к выходу, а затем и сами выходим на парковку.

— Ты прости, что Лола тебе нагрубила тогда, — неловко теребя лямку сумки, говорю я. — Иногда она бывает невыносимой.

— Не надо извиняться за неё. — Крис ловит меня под локоть и сжимает ладонью предплечье. — Ты-то тут причём? Да и мне пофигу. Точнее, тогда меня это задело и даже обидело, но Гараева не тот человек, о грубости которого я буду постоянно думать. Главное, чтобы у нас с тобой всё было хорошо. — Она останавливается, и я торможу вместе с ней. — У нас же всё хорошо?

Я киваю.

— Да, конечно.

Кристина долго и пристально смотрит мне в глаза, будто пытается в них что-то отыскать, а затем удовлетворённо качает головой и улыбается уголком рта.

— Это самое главное. Кстати, мама отдала мне сертификат на посещение спа-салона, для двоих. Сказала позвать Машу, но я не хочу никуда с ней идти. Давай сходим, как у обеих будет свободный вечер?

Идея заманчивая, очень даже. Но не уверена, что смогу расслабиться даже в таком месте, где всё к этому располагает. Не могу даже на час отключиться от реального мира — кажется, стоит мне на минуту отвести взгляд от телефона, как опять случится что-то нехорошее. Но расстраивать Крис мне совсем не хочется, поэтому я улыбаюсь и киваю.

— Давай, правда, я не знаю, когда получится.

— Ничего, — смеётся Крис. — Как-нибудь да состыкуемся.

— Раз уж зашла речь про Машу, — я оглядываюсь, чтобы убедиться, что Фёдоровой нет поблизости. — Как она? Точнее, она никаких проблем тебе не доставляет?

— Не, — небрежно отмахивается Крис. — Сидит тише воды и ниже травы. Походу тот пост сильно ударил по её самооценке, так что теперь она не высовывается и почти меня не бесит.

— Почти? — переспрашиваю я. — Значит, что-то всё-таки бесит?

— Ну, как сказать, — задумчиво тянет девушка, вскинув глаза к небу. — Она ничего такого не делает. Наверное, меня просто раздражает её присутствие. Сам факт.

— Она извинилась передо мной недавно.

Кристина выразительно приподнимает бровь и склоняет голову к плечу.

— Даже так? Неужели и правда что-то поняла?

— Да фиг знает, — качаю я головой. — А перед тобой не извинилась?

— Не-а, — смеётся Крис. — Мы за всё это время друг другу ни слова не сказали.

— Понятно, — задумавшись, отвечаю я.

Почему же Маша извинилась только передо мной? Она же использовала имя Крис, чтобы отправить те сообщения. Пытается так наладить отношения или боится, что я могу сделать что-то ещё. Она же думает, что мы с девочками причастны к публикации в Буднях.

— А чё за тётка трётся возле машины Бабич? — вдруг говорит Кристина, глядя на стоянку за моей спиной.

Нахмурившись, я оборачиваюсь.

Высокая женщина в бежевом пальто и в белых сапогах на тонкой шпильке и правда стоит возле розового Марчика. Её шикарные чёрные волосы лежат в причёске на манер восьмидесятых — кончики выгибаются вверх, а объём у корней явно придерживает лак. Ноги стройные, в телесных колготках, а в ушах сверкают золотые серьги. Она ступает прямиком в лужу и заглядывает в салон автомобиля через стекло. Её интерес мне совсем не нравится.

Я первая иду вперёд, и Кристина быстро меня нагоняет. Приблизившись к незнакомке, я громко прочищаю горло, обращая на себя внимание. Женщина вздрагивает и оборачивается, шаркнув каблуком по луже. Лицо у неё самое обычное — такую увидишь в толпе и сразу забудешь. Возраст — нечто среднее между сорока и пятьюдесятью. Скользнув холодным взглядом по моему лицу, она улыбается одними губами, накрашенными красной помадой.

— Простите, вы что-то хотели? — Я киваю в сторону Марчика. — Вы так внимательно разглядывали машину.

Женщина удивлённо вскидывает брови, но её лицо почти не меняется, даже морщины не появляются.

— Это ваша машина?

Его голос неожиданно низкий, грудной. Я поправляю лямку на плече и отчего-то смущаюсь, будто разговариваю с учительницей.

— Нет, моей подруги.

Улыбка женщины становится шире.

— Понятно. — Она оглядывается на автомобиль и слегка взъерошивает причёску на затылке. — Я увидела её и прямо влюбилась. Такой красивый розовый цвет! Хотела дождаться хозяйку и узнать, где она красила машинку. Не знаете, ваша подруга скоро придёт?

Что-то в ней меня смущает, но не могу понять, что именно. Конечно, я знаю, что ярые автолюбители легко могут заинтересоваться чужой машиной, в этом нет ничего странного, и цвет Марчика действительно потрясающий. Тогда почему предчувствие настойчиво говорит мне, что её интересует не цвет, а сама машина? И лицо её кажется мне знакомым, но не могу вспомнить, где и когда могла её видеть.

— Анжелка? — выдёргивает меня из размышлений голос Кристины. Она толкает меня локтём в бок. — У них же, вроде, тоже пары закончились, нет?

Я невнятно мычу, украдкой глядя на женщину — она само спокойствие, но я замечаю нервный жест. Она крутит обручальное кольцо на правой руке, туда-обратно, туда-обратно.

И меня осеняет. Это Людмила, жена Сенина. Начмед первой городской больницы. Машина её совсем не интересует, она ждёт Анжелу.

— Нет, — ровным голосом говорю я, переведя взгляд на Крис. — Анжела пошла на собрание студенческого ООН.

— Так её же выперли оттуда, — недоумённо качает головой девушка, и я поджимаю губы, чтобы сдержаться и не наступить ей на ногу. — Да и вон она, с Гараевой и Козловой.

Я перестаю дышать и медленно оборачиваюсь. Девочки действительно быстрым шагом идут в нашу сторону, о чём-то оживлённо переговариваясь и совсем не глядя вперёд. Блять, блять, блять.

В голове вместо толковых мыслей сплошной хаос. Выхода нет, его просто, блять, нет, потому что я вижу, как меняется взгляд Людмилы, когда она смотрит поверх моего плеча. Глаза прищуриваются, линия подбородка резко очерчивается от плотно стиснутых зубов, и на лбу, несмотря на ботокс, появляется складка. Она волевым жестом отодвигает меня в сторону, и я врезаюсь в Кристину, едва не упав.

Цокот её каблуков звучит слишком громко — Сенина идёт на девчонок, как танк, и они замечают её в последний момент. Ухмылка исчезает с лица Лолы, и она быстрым движением толкает Анж к себе за спину, а глаза Бабич испуганно расширяются, когда она видит свою соперницу.

Кристина придерживает меня под руку, но я нервным движением отталкиваю её и бегу вслед за женщиной.

— Ну наконец-то, — ледяным тоном произносит Людмила, остановившись перед девчонками. Козлова быстро смекает, в чём дело, и тоже закрывает собой Анжелу. — Долго ты, сука, от меня бегала.

— Решили устроить разборки из-за мужика прямо на университетской парковке? — с вызовом спрашивает Лола, задрав подбородок. — Не позорьтесь и уходите.

— Захлопни пасть, идиотка, — рявкает на неё Людмила, и моя подруга застывает с искренним недоумением на лице.

Я подскакиваю к девочкам и встаю плечом к плечу с Аней, вскинув перед собой руки.

— Людмила, я понимаю, вы злитесь, но давайте не...

— Так, блять, — женщина грубо бьёт меня по руке, и указательный палец вспыхивает болью от удара кольцом, — я с вами, что ли, разговариваю? Отошли от неё. Не напрашивайтесь на проблемы, я вам их быстро устрою. Быстро, — цедит она с такой злостью, что я нервно сглатываю, — отошли.

Никто отступать, очевидно, не собирается, зато на парковку подтягиваются зрители, в руках некоторых телефоны. Есть надежда, что Сенина побоится пачкать свою репутацию и не станет устраивать скандал на глазах у всех, но в её взгляде плещется такая ненависть, что рассчитывать на её благоразумие не стоит.

— Ты, — шипит она, уставившись на сжавшуюся от страха Анжелу, — блядина, спала с моим мужем. Развлекалась с ним, пока я хожу беременная. Совести совсем нет, да? Что он тебе пообещал, а?!

— Н-ничего, — заикается Бабич. — Простите, я не должна была...

— Ах, простите?! — вконец свирепеет женщина. — Ну конечно, я тебя прощаю! Ты же ничего не сделала, да? Всего лишь легла под моего мужа! Не знала же, что он женат, что дети есть, да? Ты же просто невинная овечка, несчастная жертва! Обманутая!

С каждым словом Людмила кричит всё громче, а толпа вокруг нас становится всё больше. Мой взгляд мечется по сторонам в поисках спасения, но никто и не думает оттащить от нас обезумевшую женщину.

— Где он?! — визжит она, и Лола вздрагивает от брызнувшей ей в лицо слюны. — Где эта мразь?! Ты точно знаешь, отвечай!

— Я не знаю, правда! — жалобно вскрикивает Анж. — Его телефон не доступен, никто его не видел с прошлой недели! Я тоже, поверьте!

— Конечно, — криво ухмыляется Людмила, сверкая тёмными глазами с бешено расширенными зрачками, — я тебе верю.

Она поочерёдно смотрит на нас, защищающих подругу грудью, и недовольно хмыкает. Затем вдруг резко наклоняется, взвизгивает молнией и снимает с одной ноги сапог. Не замечая лужи и холода, Людмила ступает на асфальт босой ступнёй и заваливается набок. Замороженные мышцы её лица нервно вздрагивают, когда она зловеще улыбается.

Я даже не успеваю моргнуть, как она бежит в сторону Марчика и, замахнувшись, вгоняет тонкий каблук в лобовое стекло. По стеклу во все стороны расползается паутина из трещин, и сигнализация начинает неистово выть.

— Совсем охренела! — взрывается Лола и бросается вперёд.

Я успеваю лишь ахнуть, как Гараева хватает Сенину за волосы и грубо дёргает на себя. Взвизгнув, женщина падает задницей в лужу, и несколько пуговиц на пальто лопаются, демонстрируя едва округлившийся живот.

— Вы что сделали с моей машиной! — кричит Анжела, подбегая к Марчику. — Зачем?

— Да я только начала! — орёт в ответ Людмила и бьёт обутой ногой по крылу автомобиля, оставляя глубокую царапину.

— Сука! — визжит Анжела и бросается на Сенину, пнув её в голень.

Завязывается драка. Кажется, что Анжела и Лола — молодые и горячие — должны быстро расправиться с возрастной тёткой, но нихрена подобного. В Людмиле просыпается второе дыхание. Она кулаком бьёт наотмашь Анжелу по челюсти, а Лолу успевает схватить за загривок и уронить на асфальт. Гараева падает прямо на запястье и сдавленно кричит.

— Блять, блять, блять, — повторяю я, как сломанная кукла.

Ноги заплетаются, но я всё же успеваю добежать до Марчика, когда Людмила поднимается и заносит ногу, чтобы ударить кого-то из моих упавших подруг. Разогнавшись, я толкаю женщину плечом, сбивая с ног, и она обваливается на машину, ломая боковое зеркало. Рука болит от удара, и я морщусь, вцепившись в плечо пальцами.

Кто-то из зрителей ликует и ржёт, показывая на нас пальцем и размахивая телефоном. Эта драка попадёт в Будни меньше, чем через час.

Да, Людмила Сенина беременна, да, она злится на Анжелу и весь мир, но я не позволю ей бить моих подруг, особенно лежащих. Тем более, что, возможно, Лола уже сломала запястье. Гримаса боли на её лице и то, как она держится за руку, воспламеняет во мне злость. Вот же сука.

Вскинув ладони, я чуть приближаюсь к упавшей женщине.

— Людмила, пожалуйста, успокойтесь. — Я стараюсь говорит ровным голосом, но меня потряхивает от ударившего в голову адреналина. — Можно же поговорить цивилизованно. Незачем портить машину и бить друг друга.

— Да ты, сопля, вообще кто такая? — шипит женщина, поднимаясь на ноги. И даже в этот момент она не упускает возможность — оставляет царапины на покрытии машины кольцом. — Вы все такие, да? Трахаетесь с чужими мужьями, думая, что они оставят семью ради вас. Наивные курицы. Вас нужно проучить, раз вы по-хорошему не понимаете.

Я отступаю, помогая трясущей головой Бабич удержаться на ногах. Её лицо красное, а руки обнимают живот, словно она невольно защищает плод. Надеюсь, что Сенина этого не заметит, иначе её взрыв уничтожит Анжелу. Козлова придерживает за плечо Гараеву, которая с перекошенным лицом испепеляет Людмилу безумным взглядом. Её ушибленное запястье трясётся от боли.

— Какого хрена тут происходит?

На парковку врывается запыхавшийся ректор, за ним следуют несколько перепуганных преподавателей. Полы его пиджака разметались от бега, а галстук ослабил хватку и съехал набок. Обведя ошарашенным взглядом собравшихся, он уставился на Людмилу, затем на нас.

— Что вы тут устроили? — взревев, подскакивает он. — На территории кампуса! Драка! Вы что, совсем ополоумели?! Козлова, Бабич, вы решили меня в могилу свести?! А вы! — Мужчина тычет пальцем в Сенину, чьи ноздри шумно раздуваются от бешенства. — Кто вы такая и почему нападаете на студенток?! Я сейчас полицию вызову!

— А вызывайте! — визжит Сенина, вконец теряя человеческий облик. — Я жена вашего преподавателя философии, который любит потрахивать ваших студенток! Вот, какой моральный облик у вашего заведения, да? Сами небось спите с ними!

Лицо ректора стремительно багровеет, и он хватается за галстук, оттягивая его ещё сильнее.

— Что вы себе позволяете?! — Его голос срывается, а цвет лица становится таким красным, что я пугаюсь. Его же вот-вот хватит инфаркт. — Немедленно покиньте парковку и не приближайтесь больше к кампусу! Иначе я лично прослежу, чтобы Бабич написала на вас заявление за нападение!

Громко скрипнув зубами, Сенина цедит:

— Твари. Ублюдки. Ненавижу.

Подхватив сапог, женщина разворачивается и морщится, ступив в лужу. Она, наконец. заметила, что стоит без обуви посреди грязи. Бормоча бессвязные слова, Людмила бросает прощальный взгляд на Анжелу, говорящий, что ничего ещё не кончилось, и бредёт к своей машине, припаркованной за воротами. Её провожает воцарившаяся тишина.

Когда дверца громко хлопает, а двигатель издаёт пугающий рык, ректор глухо стонет, запрокинув голову. Мне даже жаль мужика — за последнее время приключилось слишком многое, не думаю, что он ещё долго продержится на своём посту. Оглядев притихшую толпу, он зло рявкнул:

— Все на пары! Если закончились — проваливайте уже отсюда! А вы, — он тычет нас пальцем, — в понедельник с утра ко мне в кабинет.

Сплюнув последнее слово, ректор разворачивается на пятках и стремительно покидает парковку. За ним следуют две женщины, громко причитая, а незнакомый мне преподаватель, прищурившись, прикрикивает:

— Вы плохо слышите? Разошлись!

Его вопль никого не пугает, но застывшие студенты всё же приходят в ленивое движение. Их взгляды прикованы к нам, постоянно оборачиваются, чтобы бросить ехидные усмешки. Стиснув зубы, я отворачиваюсь и тихо спрашиваю у Лолы:

— Сломала?

Подруга морщится, потирая запястье.

— Вроде нет, походу ушиб. Вот же сука.

— Что она сделала с моей машиной, — едва не плачет Анжела, глядя на лобовое стекло. — Ладно я, но Марчика за что?

— Ты сама-то как? — Я дотрагиваюсь до её плеча и бросаю выразительный взгляд на плоский живот. — Нормально?

— Да, — всхлипывает Бабич, отмахиваясь. — Давайте скорее уедем, на нас все смотрят.

— Зато как будут пялиться на дороге, — невесело усмехается Козлова и ведёт пальцем по царапине на крыле. — Такое ощущение, что в машину стреляли.

— Садитесь, — глухим голосом говорит Анж, поднимая с земли зеркало заднего вида. — Пожалуйста.

Мы молча повинуемся. Когда машина выезжает с парковки, провожаемая десятками взглядов, в салоне тихо. Я потираю ушибленное плечо и смотрю перед собой. Лола была права, не стоит говорить о спокойствии. Все надежды на тихую пятницу обрушились визитом всего одной женщины. И Людмила ясно дала понять, что она не успокоится. После случившегося стоит задуматься, на что ещё она способна.

— Давайте заедем в травму по-быстрому, — тихо просит Лола. — Хочу убедиться, что эта сука не сломала мне руку.

***

В холле частной клиники тихо и почти пусто. По-кукольному милая девушка в регистратуре быстрыми ударами пальцев по клавиатуре вбивает данные Анжелы в базу. Не переставая улыбаться, объясняет, где оставить верхнюю одежду и в каком коридоре находится нужный кабинет. Подчёркнуто вежливая и радушная сотрудница. Невольно вспоминается тётка из районной поликлиники, которая распсиховалась из-за того, что не могла найти мою карточку. А на вопрос: «Куда идти?» — прошипела сквозь зубы, чтобы я смотрела куда-то, кроме телефона. Например, на стены, где висели указатели. Разительный контраст — достаточно заплатить четыре тысячи за первичный приём, и тебя оближут с головы до ног, не переставая при этом улыбаться и говорить «пожалуйста».

Удобные диванчики в коридоре занимаем лишь мы вчетвером — больше никого из посетителей нет. Никаких очередей и влезающих «мне только справку забрать» людей. Чёткое соблюдение тайминга превращает поход к доктору в приятную процедуру.

Анжела нервно теребит в руке талон на посещение, поглядывая на дверь гинекологического кабинета, Лола, привалившись к спинке, поглаживает перетянутое фиксирующей повязкой запястье, а Козлова лениво листает ленту на телефоне.

Я и не заметила, как Аня стала частью нашей компании. Словно она тут всегда и была. Задумчиво разглядываю её отрешённое выражение лица. Веди она себя иначе в школьные годы, мы, возможно, уже давно стали бы подругами.

Почувствовав на себе взгляд, Козлова поднимает голову и вопросительно вскидывает брови.

— Сколько времени? — спрашиваю я, вдруг смутившись.

Аня бросает взгляд на большие настенные часы, стрелки которых прекрасно видно с моего места, и беззвучно усмехается.

— Без пяти шесть.

Кивнув, я устремляю взгляд на узор своих джинс.

После травмы, где дежурный врач подтвердил, что у Лолы всего лишь растяжение, а не перелом, а Анжеле порекомендовал мазь, которая быстро снимет отёк от удара с лица, мы заехали к Гараевой, чтобы та могла переодеться. Вся её одежда пропиталась грязью из лужи на парковке. И вот теперь мы уже десять минут ждём, когда врач вызовет Анжелу.

Я украдкой поглядываю на нервную подругу. Она остервенело кусает губы и стучит пальцем по колену. Бабич всю неделю боялась и ждала этого дня, и через несколько минут мы узнаем, беременна она или нет. До этого остававшаяся спокойной, я тоже начинаю нервничать. Господи, пусть хоть одной проблемой будет меньше.

Дверь кабинета распахивается на две минуты раньше назначенного времени, и в коридор выглядывает женщина в белом халате — по виду не старше тридцати. Она окидывает нашу компанию удивлённым взглядом.

— Вы все ко мне? — спрашивает она приятным негромким голосом. — По записи у меня осталась только одна пациентка. Бабич Анжела.

— Да, это я, — кивает Анж, поднимаясь с дивана. — Это моя группа поддержки.

— Обычно с собой берут будущих отцов, — вежливо, но отстранённо улыбается гинеколог. — Будет лучше, если подруги подождут в коридоре.

Анжела в отчаянии оглядывается на нас, и я вижу в её глаза настоящий ужас. Ей страшно услышать вердикт врача в одиночку. Заметив это, женщина смягчается.

— Вам не стоит переживать, Анжела. Через это проходит большинство женщин. Ваши подруги дождутся вас в коридоре, а мы с вами побеседуем наедине. И осмотр проходит легче, если за ширмой никто не нервничает. Но если вам так необходима поддержка...

— Нет, — решительно заявляет Анж, сжав в кулаке талончик. — Всё в порядке. Вы правы, девочки подождут меня в коридоре.

— Ты уверена? — с сомнением спрашивает Лола, глядя на то, как сильно трясётся Бабич. — Анжелка, с тобой может Оля пойти, если надо.

Я согласно киваю, и Анжела чуть слышно выдыхает.

— Правда, всё в порядке. Я справлюсь.

С тоской на сердце я смотрю, как её фигура скрывается в кабинете, и гинеколог закрывает дверь. Теперь остаётся только ждать. А ожидание — худшая пытка.

Промаявшись на месте следующие десять минут, Козлова вскакивает на ноги и идёт к автомату с кофе.

— Вам взять?

Мой желудок отзывается на предложение утробным урчанием, и Аня громко хмыкает.

— Возьми, пожалуйста, — прошу я. — Латте или капучино. Деньги переведу.

— Забей, — отмахивается Козлова и переводит взгляд на Лолу, распластавшуюся по дивану. — А тебе?

— Эспрессо, — лениво отвечает та. — Чёрный, как моя душа. Но не вздумай туда плевать, я сразу пойму.

— Теперь я принципиально так и сделаю, — ухмыляется Аня, вытаскивая из сумки банковскую карту. — Чтобы проверить твою проницательность.

Козлова отворачивается к автомату и принимается жать на кнопки, а Лола демонстрирует её спине средний палец. Повернув голову в мою сторону, подруга вяло спрашивает:

— Как дела?

Внезапный вопрос удивляет, и я пожимаю плечами.

— Да как сказать, наверное, нормально. А что?

— В этом коридоре слишком тихо, — кривится Лола. — Меня это бесит.

— Бешеные бабки в поликлинике нравятся тебе больше? — фыркнув, интересуюсь я. — С ними никогда не бывает тихо.

Словно вспомнив какую-то неприятную историю с бабками в очередях, Гараева демонстративно ёжится и запрокидывает руку под голову, уложив больное запястье на живот.

— Теперь, думаю, очевидно, что я увольняюсь с работы. Если не сделаю это сама, Сенина найдёт способ сжить меня со свету.

— А она не станет мстить твоей маме? Уволит или понизит зарплату.

— Ха, — качает она головой. — Пусть попробует. Моя мать сама, кого хочешь, сожрёт и не подавится.

— Как всё глупо, конечно, получилось. — Я подпираю рукой голову и закидываю ногу на ногу. — Почему Анжела попалась ей именно сегодня? Когда и так поводов для волнения выше крыши.

— Потому что Вселенная не спрашивает: «А тебе удобно?». А просто берёт и ебёт тебя. Без смазки и вазелина.

С губ срывается невесёлый смешок. Как точно сказано. И ведь Гараева даже не знает обо всём, что происходит.

Внезапно порываюсь рассказать ей об убийстве Сенина и вывалить на лучшую подругу все тревоги и переживания, но минутную слабость пресекает Аня, вернувшаяся с кофе. Я беру свой латте и грею о стаканчик холодные от волнения пальцы.

Лола бросает на меня полный подозрений взгляд, будто услышала мои мысли, но ничего не говорит и делает глоток эспрессо. Повисшую тишину нарушает вибрация моего телефона. Достав его из сумки и взглянув на экран, я улыбаюсь.

Хэнки: Есть планы на завтра?

Я: Готовиться к лекциям и семинару по уголовному праву. Ещё и Войтевич пообещал устроить коллоквиум в следующую пятницу.

Хэнки: Но ты ведь готова пожертвовать учёбой ради чего-то прикольного?

Я: Смотря, что это «прикольное». Есть предложение?

Хэнки: Да. Твой батя любезно одолжил мне на завтра тачку. Хочу показать тебе одно место.

От последнего сообщения в воздухе повеяло теплом. Или я от напряжения уже страдаю галлюцинациями. В любом случае, мне очень хочется узнать, что это за место. Разве есть в Вяте и в его округе места, где мы ещё не были?

Я: Звучит так, будто ты зовёшь меня на свидание.

Подумав, я отправляю ещё одно сообщение. На всякий случай.

Я: Ха-ха!

Хэнки: Нет, Олькинс, наоборот.

Хэнки: Я зову тебя на «несвидание». Обычно в конце таких вечеров всё заканчивается дракой.

Я: Знаешь, а я подумала, что к Войтевичу всё же следует подготовиться. Прощай.

Хэнки: Не переживай, Олькинс, в нашем случае драка не состоится, потому что я заеду за тобой утром. В половине седьмого.

Я: Во сколько?!

Я: Хэнк!

Я: Суббота!

Я: Ну будь ты человеком!

Хэнки: Ты мне доверяешь или нет? Если я скажу, что это стоит того, чтобы проснуться в такую рань.

Я: Надеюсь, речь не о посещении бухты. Меня компроматом не заманишь. Я стреляться не буду.

Хэнки: Ебать ты остроумная. Рад, что твоё ужасное чувство юмора снова при тебе.

Хэнки: Так что?

Я: Ладно. Но если это место окажется недостойным того, чтобы просыпаться до рассвета, мы перестанем дружить.

Хэнки: Стоит, Олькинс, стоит. Готов даже поспорить на нашу дружбу.

Я: Окей, доверюсь тебе.

Хэнк: Супер. Только оденься тепло.

Отправив в ответ большой палец вверх, я убираю телефон в карман, и оставшиеся минуты сижу, как и девочки, в молчании, уставившись на плакат с призывом пройти диспансеризацию. Мы подрываемся, когда дверь гинекологического кабинета распахивается, и в коридор выходит Анжела.

Голова подруги склонена — она читает заключение врача, — и я не вижу её лица, чтобы понять, чем закончился осмотр. Лола тычет локтём меня в бок и вопросительно вскидывает подбородок, а я развожу руками. Первой не выдерживает Козлова и грубо дёргает Бабич.

— Ну чё ты молчишь? Что сказала доктор?

Анжела медленно отрывает взгляд от бумаги и вытаскивает спрятанную между двумя листами карточку, похожую на полароидную. Без слов она протягивает её мне, и я вглядываюсь в непонятное чёрно-белое изображение. Какие-то белые и серые пятна. О чём это должно мне сказать?

Аня и Лола заглядывают мне через плечо, нахмурив брови.

— Анж, — нетерпеливо говорит Гараева, — харе держать интригу. У меня киста в яичнике выглядела точно также. Ты беременна или нет?

Когда Анжела поднимает на нас голову, по её опустевшему взгляду я сразу всё понимаю. Понимаю раньше, чем она произносит:

— Да. Пять недель.

Невольно стискиваю пальцами карточку, и она протестующе скрипит. Зря я надеялась на чудо.

— Ну-у, — протяжно выдыхает Лола, скребя ногтём переносицу, — если честно, было ожидаемо. Обычно тесты выдают такие ошибки тем, кто очень хочет детей.

Я молча протягиваю снимок Анжеле, и она падает на диванчик, прижав ладонь ко лбу. Она не плачет и не занимается самобичеванием — просто молчит и пытается выровнять дыхание. Кажется, мы все понемногу учимся самообладанию. Как взрослые.

— Что будешь делать? — спрашивает Аня и одним глотком допивает остаток кофе в стакане. — Рожать или?..

Её взгляд скользит по стенам коридора. Только сейчас я замечаю на них постеры, пропагандирующие рожать. Здорово, они есть даже в платной клинике. На нас смотрят смеющиеся дети, и от их взгляда становится неуютно.

— У меня есть время подумать, — тихо отвечает Анжела и слабо взмахивает буклетом. — Вот, дали почитать на досуге, пока принимаю решение.

Брошюрка оказалась памяткой. В ней перечисляются все виды помощи для молодых и одиноких мам. Фонды поддержки, онлайн-группы, соцвыплаты. И снова эти улыбающиеся дети.

Интересно, сколько женщин под таким давлением сохраняли беременность, а потом жалели и ненавидели своих детей. Думаю, настоящую статистику мы никогда не узнаем. Кто ж в таком признается.

Отобрав у меня буклет, Лола внимательно всматривается в картинки, а затем, усмехнувшись, говорит:

— Кажется, я знаю, о чём будет моя следующая работа.

— И о чём же? — без энтузиазма спрашиваю я.

— Хоррор-антиутопия. — Взмахнув бумажкой, подруга сминает её и отправляет в мусорную корзину. — Мир, в котором за женщинами, решившими сделать аборт, гонятся зомби-акушеры и заставляют рожать. Рожай, милая, рожай! — злобно шипит она, прищурившись. — Мы тебе поможем! Не бросим! А вокруг мир горит, взрывается, катаклизмы всякие, бешеные вирусы. В конце всех насильно рождённых детей сожрут сами зомбаки-врачи. — Бросив на нас самодовольный взгляд, она хмыкает. — Типа, дети нужны были для пищи, понимаете?

— Ну и бред, — морщится Козлова, отмахиваясь от неё. — Как тебе это только в голову пришло?

— Это ещё лайт-версия, — нисколько не смущается Лола. — В «Рассказе служанки» всё ещё хуже.

Анжела вдруг издаёт странный хрюкающий звук, а затем поднимает голову и, прищурившись, начинает смеяться. Запрокидывать голову и прижимает ладонь ко рту.

— Боги, зомби-врачи, я не могу! А если они съедят плаценту, то станут снова людьми?

Лола бросает на меня растерянный взгляд, но я и сама в замешательстве.

— Ну, наверное... Надо лор получше придумать. Но это идея.

Анжела начинает хохотать ещё громче — струна, натянувшаяся до предела за последнюю неделю, лопнула. Смех быстро переходит в рыдания, и теперь её плечи сотрясаются в конвульсиях, а по щекам бегут слёзы. Прижав ладонь ко рту, она глушит истерику и в отчаянии мотает головой. Я сажусь рядом, подмяв собой выписку, и обнимаю подругу. Анжела роняет голову мне на плечо и тихо воет.

Лола, уперев руку в бок, смущённо отводит взгляд, почёсывая ногтями висок, а Аня, прикусив губу, молча смотрит на плачущую Анжелу. В коридоре слышны только всхлипы и скребущие звуки от автомата с кофе — греет воду или перемалывает зёрна. Не знаю я, что он там делает.

Душу терзают муки совести. Анжела думает, что беременна от сбежавшего любимого, а я знаю, что отец её будущего ребёнка мёртв.