Мы сделали это. Перезагрузка

Оля Чехова
14 марта 2024 года

Меня трясёт. Так сильно, что громко клацают зубы. Мне и холодно, и жарко одновременно. Ужас и парализующий страх накатывает волнами, сменяя друг друга и схлёстываясь друг с другом.

Хэнк ведёт меня в гараж, придерживая за плечо. Вторая рука лежит на спине, словно он боится, что я упаду, лишившись чувств. А я, кажется, и правда близка к этому. Его прикосновения осторожные, крепкие, но робкие — он держит меня как хрусталь, который в любой момент может разлететься на мелкие осколки.

В гараже слышен лишь шум генератора, а парни, замерев неподвижно, с напряжением вгглядываются в мои лица. Я ловлю их взгляды: Гена немедленно опускает глаза в пол, словно ему стыдно передо мной, Киса смотрит прямо и уверенно, но плотно стиснутые зубы выдают в нём нервное напряжение, а под кожей ходят желваки. Повязка на руке напоминает, что драка между ним и Хэнком была совсем недавно, а теперь они тут и оба повязаны одним делом. Убийством.

И только Мел кажется спокойным. Будто он предполагал, что я всё равно узнаю, не сейчас, так позже. Его бледное лицо, скрещенные в замке пальцы на коленях, его серое пальто и мешки под глазами — всё вызывает во мне острый приступ неприязни. Такого отвратительного чувства я не испытывала даже к Кислову после всего, что случилось. Даже когда он наговорил мне мерзких гадостей, а потом сделал крайней — даже тогда он не был мне настолько противен, как Мел прямо сейчас.

— Сюда, — Хэнк указывает на кресло рядом с обогревателем, — садись, тут тепло и сухо.

Кажется, он решил, что я дрожу от холода. Или хочет верить, что это так. Я не могу поднять на него глаза, я избегаю смотреть на его лицо, потому что знаю, что увижу вину. Сожаление. Страх моей реакции. А к чему это сейчас? Это уже ничего не исправит.

Лучше бы мы с Машей сцепились на парковке и врезали друг другу по лицу. Тогда я вернулась бы домой, зализывать раны, а не сидела сейчас в гараже с чувством полного опустошения. Меня словно вывернули наружу, и теперь каждый взгляд, любой тихий вздох причинял невыносимую боль.

— Сколько ты услышала? — без предисловий спрашивает Киса.

Его тёмный взгляд жадно вглядывается в черты моего лица. Не знаю, хочет ли он, чтобы я была частью их секрета, или надеется, что я пришла слишком поздно для того, чтобы быть соучастницей.

С трудом проглотив комок в горле, я тихо отвечаю, сжав ледяные непослушные пальцы в кулак:

— Достаточно.

— Мне жаль, — вдруг с сочувствием в голосе говорит Мел. Его взгляд мягкий, сожалеющий. Это совсем не сходится с тем, что и как он говорил несколько минут назад. — Ты не должна была об этом узнать. Не так...

— А как? — вырывается у меня. Голос низкий и грубый — хочется хлестнуть словами его по щекам. — Думаешь, новость об убийстве человека можно преподнести в радужном свете? С вайбом приключенческого блокбастера или готического любовного романа? Ты издеваешься?

Страх и ужас сменяется чёрной злостью. Даже комната перед глазами темнеет, оставляя только бледное лицо Мела, которое так и просит пощёчины. Или сломанного носа. Только бы мне стало хоть чуть легче. Но легче не станет, даже если я придушу его голыми руками.

— Сука, ну почему? — с досадой стонет Гена, зарываясь пятернёй в волосы.

— Вот и у меня тот же вопрос, — цежу я. — Почему.

— Он не должен был трогать Анжелу, — отвечает Мел, глядя мне в глаза, и в его голосе появляются металлические нотки. — Такой как он... Трогать её своими грязными руками... Не имел никакого права.

Впервые с момента моего появления в парке аттракционов Мел на несколько мгновений теряет над собой контроль. От мыслей об Анжеле и Сенине у него учащается дыхание, а лицо краснеет.

Я вжимаюсь в спинку кресла, стараясь быть от него как можно дальше. По коже ползут мурашки отвращения. Рассуждает об Анжеле, как о какой-то вещи, определяет, кто может её трогать или нет. Словно она не живой человек, который сам решает, как ему жить и с кем спать.

Невольно вспоминаю персонажа одного жуткого сериала. Джо Голдберг. Одержимый маньяк, заперший девушку в стеклянную клетку. При просмотре сериала я все серии испытывала тревогу и ужас, но никогда не думала, что могу столкнуться с подобным в жизни. Помешанные люди — они же... всегда были выдумкой. Ходом сценаристов и писателей, сюжетом триллера. Предупреждением, чтобы мы были осторожными в выборе партнёров и друзей.

Мел был просто влюблённым в по уши романтиком, склонным к депрессивным эпизодам. Но он никогда не был убийцей. И вот куда привела его одержимость. В день, когда он решил, что вправе выстрелить в другого человека. Не из самообороны, а просто потому что. Потому что никто не может трогать его вещь.

Возможно все мои мысли отразились на лице, потому что в глазах Мела появляется разочарование — мною, — и он отворачивается. А Киса подходит ближе и усаживается на диван напротив меня. Опускает локоть на колено и пригвождает меня к месту одним взглядом. Во рту моментально становится сухо, а злость с шипением утихает, словно на горячие угли плеснули воды.

— Ты же понимаешь, что об этом нужно молчать?

Не могу разобрать, что слышу в его голосе. Предупреждение? Угрозу? Или он думает, что я ничего не понимаю.

— Молчать? — раздражённо переспрашиваю я. — О, блять, надо позвонить Хенкину и сказать, что я всё выдумала. Пранк, прикол, розыгрыш.

— Чехова, — резко останавливает меня Киса, и я, сделав судорожный вдох, захлопываю рот, — это, блять, нихуя не смешно.

— А что ты так напрягся? — вскидываю я брови. — Ещё несколько минут назад ты был спокоен, словно ничего такого уж особенного и не произошло. Думаешь, я побегу стучать ментам?

— У тебя на лице всё написано.

— На моём лице написано желание, чтобы ты заткнулся, — огрызаюсь я и поворачиваюсь к Хэнку и Гене. — А вы, чё молчите? Как вы могли это допустить?

— Мы не знали! — тут же восклицает Гена, и Хэнк, который тоже хотел что-то ответить, осекается и садится на скрипучую табуретку. — Вот тебе крест, честное слово! — Размашистым суетливым движением Зуев крестится и прикладывает ладони к красным щекам. — Мел хотел чисто припугнуть. Хэнк сделал холостые патроны, понимаешь? Хо-ло-сты-е! Они вообще никого не должны были даже ранить! Ну, чисто проучить мужика, чтобы он больше к Бабич не лез и сидел под юбкой у своей жены. Кто ж мог подумать, что так получится?!

С каждым жарким словом Гены мои глаза становятся всё шире и шире, а рот медленно открывается. Я глупо моргаю, уставившись на Гену. Ладно, он наивный, его обвести вокруг пальца — проще простого. Но Хэнк?..

Я поворачиваюсь к лучшему другу. Надеюсь, что он всё ещё является им, потому что сейчас я не знаю, кто передо мной сидит. Кто вообще все эти люди, кого я думала, что знаю всю жизнь.

Губы Хэнка сжаты в тонкую нитку, а подбородок выдвинут вперёд — явный признак с трудом сдерживаемой злости. И нервозности. Поймав мой полный ужаса взгляд, он едва заметно содрогается.

— Он прав. Так всё и было.

Воцаряется тишина, и я хочу врезать ногой по генератору, чтобы он тоже наконец-то заткнулся.

— Вы издеваетесь надо мной? — наконец спрашиваю я, вскинув глаза к потолку. — Припугнуть? Кем вы себя, блять, возомнили? У одного поехала крыша, — я грубо и без стеснения тычу пальцем в спину Мела, — а вы ему потакаете? Вы идиоты?

— Да, — саркастично отвечает Киса, — лучше бы ему сорвало колпак, и он утопился сам. Ага.

— Нет, — в тон ему отвечаю я, скривив лицо, — лучше позволить отлететь колпаку и дать ему в руку оружие. Где вы вообще его взяли? — Я перевожу взгляд на Хэнка, и сердце простреливает внезапная догадка. — Ты что, украл пистолет у отца?

Хэнк отшатывается, будто оружие в руках у меня, и я направила дуло ему в голову.

— Нет конечно! Мел стащил его из катакомб.

Становится чуть легче, что хоть в этом я ошиблась. Но неподъёмный груз всё равно придавливает меня, вынуждая сгорбиться.

— Из музея?

— Со склада, — отвечает Мел, по-прежнему стоя ко мне спиной и скрестив руки на груди. — У них там много всего, до чего не добрались руки, чтобы сделать опись. Я знал, что про эти дуэльные пистолеты никто не вспомнит. Мать даже не знала, что они у них есть, я спрашивал пару лет назад.

Накрыв лицо руками, я издаю глухой стон и отчаянно качаю головой. Поверить не могу — словно всё вокруг подталкивало Мела к мысли, что ему всё сойдёт с рук. Само пришло к нему. И повод для мести, и забытые всеми пистолеты.

— Вчера вечером мы были здесь, — негромко продолжает Хэнк, устремив взгляд в пол. — Я сделал две холостые пули. Всего две. Они должны были издать выстрел и выпустить в воздух порох. Просто пыль в глаза. В кино постоянно так делают.

— Вчера вечером, — почти шиплю я. — Так вот, почему ты пришёл так поздно. Вот, чем ты, блять, занимался. А я то думала, вы оказываете Мелу психологическую поддержку с бухлом и пиццей.

— Вчера вечером? — повторяет за мной Киса. — Вы виделись уже после того, как мы разошлись? И нахуя, разрешите спросить? Ночью — нахуя.

— Завали варежку, — огрызается Хэнк.

— И что же пошло не так? — спрашиваю я, испытующе глядя на его светлую макушку. Слишком светлую и невинную для того, чем он занимался этим утром.

— Этот... — Гена стискивает зубы и зло свистит, указывая на Мела. — Он достал в катакомбах ещё и пулю. Реальную. И заменил ею холостой патрон в одном из пистолетов. Пиф-паф, и всё, финита ля комедия. Пиздец, если по-русски.

Стиснув пальцами переносицу, я пытаюсь облечь мысли в слова, но выходят одни маты.

— Я в ахуе, блять. Я просто, блять, в полном ахуе с вас.

— Я вот только вот, чего не догоняю. — Киса поворачивается к Мелу. — Ты же дал Сенину самому выбрать пистолет. А если бы он выбрал тот, что с настоящей пулей, чё тогда?

— Да ничего, — пожимает плечами Мел и оборачивается к нам, застывшим в молчаливом ожидании ответов. — Вы же видели, он стрелял в воздух. Ему бы не хватило духу выстрелить в меня.

А тебе, значит, хватило. Психопат хренов.

— Как вы вообще его вытащили? — из последних сил сдерживая злость, спрашиваю я. — Просто выманили на пляж и сказали выбирать оружие?

— Нет. Я вызвал его на дуэль.

Мел смотрит на меня столь пронзительно, что я нервно сглатываю. Даже Киса ёжится.

— Чел, сделай лицо попроще. Выглядишь пиздец стрёмно.

— И он просто пришёл? — недоверчиво уточняю я, посмотрев на Хэнка. Он ерошит волосы, прикусив губу. — Пиздюк бросил ему вызов, и он пошёл?

— Я показал ему видео, — пожимает здоровым плечом Киса. — У него был выбор: или прийти в Рыбачью бухту к назначенному времени, или ректор вместе с его женой получат копии ещё до обеда.

И снова сраные видео. И снова этот грёбаный аноним.

— Можешь не верить, — продолжает Киса и подходит ближе, чтобы опуститься на корточки передо мной, — но мы реально все думали, что Мел его просто шуганёт. Мужик обосрётся и порвёт с Бабич.

— Ага, — ядовито отвечаю я. — Анжелка расстроится, расплачется и найдёт утешение в объятиях Мела, которые всегда для неё открыты. Ты сам-то хоть в это верил?

Киса неловко отводит взгляд в сторону. Кажется, мой вопрос угодил в точку. Ему просто хотелось думать, что так сможет помочь другу. И закроет гештальт, о котором известно только ему самому. Киса вдруг касается моей ладони, лежащей на колене. Аккуратно и бережно. Этот жест совсем не сочетается с тем, каким он грубым был со мной всё это время. Ладонь прохладная и вместе с тем согревающая. Будто он пытается согреть меня теплом изнутри. Вздрогнув, я поднимаю на него растерянный взгляд.

— Ты не должна была всего этого узнать, Чехова, — уже тише произносит он и выглядит... расстроенным. — Вообще ничего из этого. Это не должно было тебя коснуться.

— Боишься, что я сдам вас? — спрашиваю я прямо в лоб. Не могу избавиться от этого странного чувства, вызванного прикосновением Кисы к моей руке.

Киса криво усмехается.

— Нет. Просто ты не должна была стать соучастницей. Мы потому и не сказали тебе о нашем плане. На всякий случай.

— О, умоляю, — невесело хмыкаю я, закатив глаза. — Не поэтому. Вы знали, что я не позволю вам сотворить всю эту херню с запугиванием Сенина.

Подняв глаза выше плеча Кисы, я смотрю на Хэнка. А он смотрит на наши с Кисловым руки. Его взгляд пустой и отстранённый. Это приводит меня в чувство, и я аккуратно высвобождаю ладонь. Киса невесело усмехается своим мыслям и, ударив себя по колену, поднимается на ноги.

— Что вы сделали с телом? — глухо спрашиваю я у всех парней, уже зная ответ.

— Утопили в бухте, — мрачно отвечает Гена, прислонившись к стене и скрестив ноги в щиколотках. — С камнями в штанах.

— Неужели вы думаете, что все так легко поверят в его побег из города? — Я глажу себя по ногам, сосредоточившись на здравой части рассудка, которая ещё может хоть что-то соображать. Потому что сердце притаилось в груди, раздавленное и оглушённое. — Он не последний человек в универе и в городе. Его будут искать. Особенно после поста в Буднях.

— А что в Буднях? — удивлённо вскидывает брови Киса и вынимает из кармана телефон.

— Вы что, не видели пост?

Мои слова сбивают парней с толку. Гена неловко чешет затылок и подходит к Кислову, чтобы заглянуть в телефон, а Мел медленно вынимает свой мобильный, нацепив на лицо маску холодного равнодушия. Только Хэнк остаётся сидеть, как сидел. Он даже не реагирует, когда Киса матерится на весь гараж:

— Ебать мой хуй! Это чё за поебота ёбаная?!

Я продолжаю смотреть на Хэнка, погружённого в свои мысли. Мне как никогда хочется пробраться к нему в голову и узнать, что там творится. Он закрылся на все ставни и повесил на дверь огромный амбарный замок. Когда он так делает, меня до ужаса тянет прикоснуться к нему, стереть эту границу и увидеть его улыбку и спокойный, уверенный взгляд. Взгляд, говорящий о многом, чего он не станет озвучивать вслух. Но сейчас я слишком зла на него, чтобы пересекать эту черту.

И почему-то на него я зла сильнее, чем на остальных. Не считая Мела — его я в данную минуту ненавижу. И, если честно, не будь в это втянуты остальные, не знаю, стала бы молчать.

Хотя, нет. Я знаю, почему злюсь на Хэнка больше всего. Он всегда был самым здравомыслящим, уравновешенным из нас. У него нет привычки бросаться в омут с головой, невзирая на последствия. Хэнк не заходит за границу закона, как Гена, не срывает свою злость на любимых, как Киса, и не склонен жалеть себя, как Мел. И в нём нет инфантильной импульсивности, присущей мне. Хэнк скала и опора для меня. Так было до этого дня. Теперь же я не знаю, как мне на него опираться. Он пошёл на поводу идиотской идеи Мела, словно не просчитал все риски — это тоже на него не похоже. Я словно смотрю на знакомую картину и вижу на ней аляпистое пятно, которого не было раньше. Оно чужеродное, и хочется поскорее его стереть. Соскоблить и никогда больше не видеть.

А может, я идеализировала Хэнка все эти годы. Не знаю. Я уже ничего не понимаю.

— Это же не то видео, что прислали мне, — глухо говорит Мел, и отвожу взгляд от Хэнка. — Откуда оно?

— Понятия не имею, — пожимаю я плечами и, подняв с пола сумку, встаю с кресла. — Козлова сказала, что этого не присылали ей в анонимку. Или аноним сам его снял, или ему его прислали уже после взлома канала.

— Веришь, что Крысиная морда не при делах? — с сомнением спрашивает Киса, продолжая тыкать пальцем в экран. — Фу, ну и мерзость.

— Хватит смотреть, — зло рявкает Мел, и все взгляды устремляются к нему. Даже Хэнк оборачивается. Сделав глубокий вдох, Мел сглатывает и продолжает уже спокойно: — Мне нужно поговорить с Анжелой. Никто не должен был узнать... об этом.

— Даже не смей! — взрываюсь я и бью ногой об пол. — Даже не смей к ней подходит, ты понял?! Не после того, что ты, сука, сделал! У тебя нет права даже дышать в её сторону!

— Не указывай мне, — ледяным тоном отвечает Мел. — Я нужен Анжеле, она сейчас совсем одна и несчастна.

Хэнк вскакивает на ноги и ловит меня за талию на полпути к Меленину. Кровь лавой несётся по венам, сжигая остатки разума, а сердце колотится с такой силой, что готово вырваться из грудной клетки и врезать Мелу по лицу. Я больше себя не контролирую и, яростно вскрикнув, пытаюсь вырваться из хватки Хэнка, полоснув ногтями его по руке. Но он не отпускает меня, только сильнее прижимает к себе. Не сдавшись, я изворачиваюсь, хватаю со столика заполненную окурками пепельницу из толстого стекла и швыряю в Мела. Он едва успевает увернуться, но гора бычков и пепел осыпаются на него дождём. Пепельница врезается в автомат с игрушками за его спиной и разбивает стекло.

— Только попробуй, сука! Если ты хоть на метр к ней приблизишься, клянусь, Мел, мне насрать — я всё ей расскажу! Она возненавидит тебя, ты станешь для неё чудовищем, и она никогда — слышишь? — никогда тебя не простит!

Оторвав от пола, Хэнк тащит меня на улицу. Ему даётся это тяжело, несмотря на неравную силу — я с такой силой брыкаюсь, что задыхаюсь сама. Клянусь, я готова убить Мела. Эту трусливую, эгоистичную мразь, без раздумий застрелившую безоружного человека.

Когда мы оказываемся за дверью, Хэнк вытаскивает меня под дождь. Одежда под ливнем мгновенно становится мокрой, а ноги утопают в глубоких коричневых лужах. Я ещё что-то кричу в сторону гаража, но даже сама не разбираю этих слов. Слепая ярость, боль за подругу, вина перед Сенином и его семьёй — всё захлёстывает меня с такой силой, что подкашиваются ноги.

Хэнк не даёт мне упасть, крепко прижав к себе. Я цепляюсь за его кофту и начинаю рыдать. Горько, в голос, до жжения в глазах. Все чувства, что я сдерживала в гараже, лавиной хлынули из меня. Широкая ладонь Хэнка гладит по затылку, он убаюкивает меня, пока я рыдаю в голос, уткнувшись ему в плечо. Ноги меня не держат, держит он.

Грудь сдавливает в тисках, мне нечем дышать, рыдания переходят в сильную истерику.

— Всё хорошо, Оль, — говорит Хэнк. — Он заслужил.

Я могу только мотать головой. Если Мел заслужил, то какого хрена он меня держал?

— Тише, Олькинс, — продолжает качать меня Хэнк. — Тише.

Не знаю, сколько минут или часов мы стоим под проливным дождём, пока истерика не затихает, переходя в телесные судороги и громкое икание. Я продолжаю цепляться за парня, не уверенная, что могу стоять сама. А Хэнк ни на мгновение не разжимает объятия — его тело трясётся от холода, как и моё, но он всё гладит мои волосы и повторяет, что всё будет хорошо.

Приоткрыв веки, заливаемые дождём, я обращаю мутный взгляд в сторону гаража. Там стоят Гена и Киса. Зуев держится за голову, глядя на меня, и его лицо перекошено от боли и отчаяния. А Киса переминается с ноги на ногу — словно хочет подойти, но не решается, и остаётся на месте, сжимая пальцы в кулак в нервном жесте — сжал, разжал, сжал, разжал.

Икнув, я нахожу опору в земле и отстраняюсь от Хэнка. Он ослабляет хватку, но его ладони по-прежнему сжимают мои плечи. Я избегаю смотреть на него и роняю подбородок на грудь. В теле пусто, в голове тоже. Дождь будто смыл всё. Абсолютно всё.

— Я вызову такси и отвезу тебя домой, — говорит Хэнк. — Давай только вернёмся под крышу. Обещаю, Мел больше ни слова не скажет, иначе я сам его ударю.

— Нет-нет, — качаю я головой, медленно отступая. — Не надо. Я сама. Мне надо... мне надо побыть одной.

Я вырываюсь из рук Хэнка и решаюсь поднять на него глаза. По его бледному лицу скатывают ручьи воды, губы поджаты, будто он хочет так много сказать, но молчит, потому что знает, что я не стану его слушать. Точно не сейчас. И не знаю, когда буду готова.

— Оль... — Он делает шаг на встречу, а я отступаю, вскинув руки.

— Нет. Не ходи за мной, Хэнк. Не надо.

Он обречённо роняет руки вдоль тела, и от его разбитого вида в груди опять зарождается плач. Но я душу его, тушу, не давая вырваться наружу. Бросив на гараж последний взгляд, я разворачиваюсь и быстрым шагом иду прочь.

Даже не чувствую холода. Одежда мокрая, липнет к телу, а волосы хлещут по лицу, как прутья. Но я не останавливаюсь даже на автобусной остановке. Я иду до дома пешком, пытаясь с каждым шагом выбить из памяти этот проклятый день. Впереди ещё много шагов, и я надеюсь, что хоть один из них поможет.

Но когда я оказываюсь у подъезда, замёрзшая и промокшая до белья, легче мне не становится. Нет, только хуже. Чувства вновь возвращаются, и я прокручиваю в голове всё, что услышала. Боль ощущается на физическом уровне, словно каждая мысль — это удар плёткой по голой спине.

Мне надо напиться. Напиться и забыться. Забыть. Хотя бы на один вечер.

***

Дома тихо и пусто. Отец на работе. Я хочу, и чтобы он был здесь, и чтобы не было. Чтобы он не видел моего разбитого состояния. Потому что не уверена, что смогу держать всё в себе. А нельзя допустить, чтобы в этот кошмар был вовлечён ещё хоть кто-то. Нас пятерых и так много.

В голове вместо мыслей пустота, вместо мозгов вата. Бросив сумку на пол, я иду сразу в ванную комнату в конце коридора — сейчас мне не поможет душ, нужная ванная.

Скинув мокрую холодную одежду на пол, я затыкаю слив и включаю воду. Она мерно шумит, заполняя комнату паром, пока я запихиваю все шмотки, без разбора, в машинку.

Вода набирается ровно наполовину, когда я, дрожа от холода и нервного срыва, забираюсь в ванную. От контакта тела с горячей водой жжёт кожу, но я терплю, пока не привыкаю и, расслабив напряжённым мышцы, не ложусь. Горячий воздух наполняет лёгкие, и я, прикрыв глаза, веду мокрыми руками по лицу. Смываю и слёзы, и макияж.

В ушах эхом отдаются голоса парней, а перед глазами проносятся лица парней. Затем девчонок. Анжелы. Сенина. Мозг сам рисует сцену в бухте. Дуэль. Пистолеты. Кровь и труп. Я ворочаюсь в воде, жмурюсь сильнее, чтобы прогнать страшные образы, но ничего не выходит.

Мычу под нос бессмысленную мелодию, растирая кожу мочалкой до красноты и жжения, забыв налить гель для душа. Втираю папин шампунь в волосы — пытаюсь как угодно заткнуть голоса в голове, и меня отпускает лишь тогда, когда я задерживаю дыхание и ложусь с головой под воду.

Отпустив контроль над телом, я представляю, что лежу на дне моря. Оно ласково укачивает меня подводным течением, из-за многодневной жары тепло проникло даже в темноту. Вокруг ничего нет — только я и море. Вспоминаю, как соскучилась по лету и пляжному сезону, по дням отдыха без насущных забот. В этом времени нет ничего страшного и тоскливого. В этом времени всё хорошо.

Резко вынырнув и сев, я судорожно втягиваю воздух полной грудью и несколько минут учащённо дышу. Перед глазами пляшут цветные огни, но я хотя бы не вижу сцены, вызванные воспалённым от ужаса сознанием.

Когда я возвращаюсь в комнату, дождь по-прежнему льёт стеной. Темно, несмотря на незадёрнутые шторы. Завернувшись в полотенце, я подхожу к окну и отсутствующим взглядом пялюсь в окно. Капли дождя попадают даже на пол балкона, образуя лужу. А ветер опрокинул табуретку набок. Поджав губы, я приподнимаюсь на цыпочках и пытаюсь разглядеть двор, не идёт ли там Киса. Он наверняка попытается поговорить со мной, я не готова ничего ни с кем обсуждать.

Оторвавшись от бессмысленного созерцания, я падаю на кровать, так и не одевшись. Сумка с телефоном внутри по-прежнему лежит на полу, и меня нет сил даже поднять её. Поэтому, раскинув руки, пялюсь в потолок. Опустошение, пришедшее после ванной, окутывает моё тело, как одеяло. Глаза сами собой закрываются, и я погружаюсь в вязкую пустоту.

Давно, ещё в подростковом возрасте, я читала одну книгу. В ней героиню поместили в бочку, или большую колбу, с каким-то раствором, похожим на воду. На ней была дыхательная маска, руки и ноги обездвижены. Глаза накрыты плотной повязкой. Она ничего не слышала, не видела, не чувствовала. Её тело погрузилось в состояние анабиоза. Мир перестал существовать, как и она сама.

Вот на что похоже моё погружение в темноту. На анабиоз без мыслей, чувств и эмоций.

Но темнота рассеивается, когда я слышу, как открывается входная дверь. Обычно, поняв, что я дома, папа кричит из коридора, но ничего не происходит. Тело снова расслабляется, и я переворачиваюсь на бок спиной к двери, накрыв голые плечи влажным полотенцем. Опять накатывает блаженная темнота.

Это не сон. Это какое-то пограничное состояние, где отсутствует абсолютно всё. Возможно, я бы хотела провести в нём какое-то время, чтобы... не знаю, восстановиться?

Внезапно слух улавливает какой-то звук. Или это кожа чувствует колебание воздуха. С трудом приоткрыв глаза, я поворачивась на спину и поднимаю голову. Не сразу понимаю, что происходит — в комнате темно, и я ещё не очнулась.

Туманный взгляд выцепляет стоящую в паре метров от кровати высокую фигуру. Различает тёмный свитер с красными всполохами огня, фиксирующую повязку на плече, мокрые тёмные волосы и чёрные татуировки на шее.

— Киса? — едва слышно спрашиваю я и сажусь. Полотенце падает на кровать. — Это ты?

— Ещё раз привет, Чехова, — произносит он тихим с лёгкой хрипотцой голосом.

— Что ты тут?.. — начинаю было я, но дёргаюсь.

Я же голая. Абсолютно. Вышла из ванной и не надела белья. Сука.

Хватаю полотенце и быстро прикрываю им грудь и бёдра. Злость вспыхивает моментально, потому что Кислов даже не стал отворачиваться.

— Блять, какого хрена?! — от возмущения воздух застревает в груди, и я делаю судорожный вздох. К лицу приливает краска. — То, что у вас есть запасные ключи от нашей квартиры, ещё не значит, что можно вламываться сюда, когда вздумается!

— Я звонил тебе, но ты не брала трубку, — не слишком охотно оправдывается Киса, пряча руку в карман штанов. — Решил проверить, не случилось ли чего. А тут ты...

— Голая, — резко заканчиваю я, обретя в голосе твёрдость. — Да, сука, я сплю голая в своей спальне, куда ты, блять, не должен был заходить.

— Чехова, — парень склоняет голову к плечу, глядя мне в глаза, — я всё уже видел. Тебе не надо меня стесняться.

— Да пошёл ты, — огрызаюсь я и бросаю взгляд на комод, где лежит моё чистое бельё. Но пока Киса в комнате, я не могу встать с кровати — первое попавшееся полотенце не настолько большое, чтобы закрыть моё тело целиком. — Выйди, чтобы я оделась.

— Оль, — уже мягче произносит Кислов и делает шаг к кровати. Его взгляд блуждает по моим плечам, рукам, придерживающим полотенце на груди, и голым ногам. — Не надо одеваться, а. Пожалуйста.

Я шумно втягиваю носом воздух и поворачиваюсь к светильнику, стоящему на тумбочке возле кровати. Сейчас кину в него.

— Тебе тут что, оффлайн-кам? Раздевания в живую? Пошёл вон, я сказала.

Но Киса игнорирует моё требование. Как и игнорирует злость, которую я с таким откровением направляю на него.

— Я хочу тебя, — выпаливает он и делает ещё шаг. — Прямо сейчас. Здесь. Давай займёмся сексом.

От неожиданности моя рука, которой я тянулась к светильнику, застывает в воздухе, и я поднимаю на парня ошарашенный взгляд.

— Совсем ёбнулся? Нет!

— Тебе было хорошо со мной, я помню. — Киса подходит ещё ближе, почти вплотную приближается к кровати, и я, вскинув ноги, быстро отползаю к стене. — Ты стонала. Помнишь?

— Хочу забыть, — огрызаюсь я, обняв себя руками.

— Врёшь, — на губах Кисы появляется лукавая ухмылка, и меня вдруг будто прошибает током — с головы до пяток. — Ты злишься на меня, за многое. И ты имеешь право. Я мудак и гандон. Но сейчас... — Он придавливает коленом край матраса, склоняясь ближе. — Мне нужно быть с тобой. В тебе. Давай хотя бы ненадолго забудем, м? Всё. И что до было, и что сегодня случилось. Давай просто потрахаемся.

Моё лицо горит, как и всё тело. Я скрещиваю щиколотки и прижимаю колени к груди.

— Нет. Того, что было тогда, больше не повторится. Я провела эту границу, и у тебя нет права её пересекать.

— Правда? — вскидывает брови Киса, и ладонь медленно дотрагивается до моего колена. Интимно. Обжигает. — Тогда почему ты не кричишь? Не пытаешься меня пнуть или ударить чем-нибудь?

Я открываю рот и молчу. Потому что не знаю ответа на вопрос. Ещё несколько секунд назад я готова была кинуть в него светильник, потому что он увидел меня голой, а сейчас жмусь к стене и не скидываю ладонь парня, которая спускается вниз по бедру. К полотенцу.

— Может, потому что ты на самом деле этого хочешь? — вкрадчивым голосом продолжает он, будто змей-искуситель. — Потому что твоё тело не может самостоятельно справится с напряжением, и ему нужно освободиться? Например, при помощи оргазма...

Длинные пальцы цепляются за край полотенце и уверенно тянут прочь. Ткань выскальзывает из моих безвольных пальцев, и Киса отбрасывает его на пол. Теперь он видит мою голую грудь. Я хочу закрыться, толкнуть его, дать пощёчину, но почему-то не могу. Тело просто не слушается. С каждой секундой оно начинает плавиться под взглядом Кисы. Тёмным, жадным. Он разглядывает меня, прикусив губу, и от этого вида у меня внизу живота скапливается тепло.

Опустившись на матрас передо мной, Киса протягивает ладонь и пускает на мою шею, где набухшая венка транслирует бешеное биение сердца. Тепло в животе становится горячее и медленно сворачивается в тугой узел. Длинные пальцы соскальзывают вниз, оставляя за собой дорожку из горячих мурашек. Киса ведёт рукой по ложбинке между грудями, вверх по бедру и, протиснув ладонь между коленями, раздвигает. Не широко, но достаточно, чтобы я тихо выдохнула и вцепилась пальцами в плед.

Резкий звук дверного хлопка врывается в комнату так неожиданно, что я дёргаюсь. Дёргаюсь и бьюсь лбом в стену. В ушах тут же раздаётся колокольный звон, и я, застонав, переворачиваюсь на спину. Из коридора слышится отцовский голос, но, судя по тому, что я не слышу ответов, он говорит с кем-то по телефону. И явно чем-то недоволен.

Я вдруг понимаю, что в комнате никого, кроме меня, нет. Полотенце валяется на полу, я голая, но при этом меня не припёрли к стене. Тело ещё горит, но я быстро осознаю, что это был сон. Сраный сон.

Отвращение к самой себе накатывает волной. Я морщусь и, с трудом поднявшись с кровати, одеваюсь. Кожа до сих пор горит от фантомных прикосновений, а низ живота спазмирует от того, что тело так и не получило разрядку. Возбуждение ещё держится, словно надеется, что будет продолжение. Отвратительно. Я чувствую себя жалкой и преданной. Причём самой собой.

Мне могло присниться убийство. Совесть могла прислать видение в лице Сенина, осуждающего меня за решение молчать. Могли присниться самые жуткие кошмары, но мне приснился Киса. И во сне мы почти занялись сексом. Опять.

Веду головой и чешу ногтями шею. Мне мерзко, но не от того, что это был Киса, а от того, что подсознание игнорирует возведённые мною границы. Я не хочу Кислова. Не хочу ни повторять, что было, ни начинать заново. И тем не менее, во сне я позволила раздвинуть себе ноги. Как сука, у которой течка.

Меня лихорадит. Я брожу по комнате, расчёсывая кожу на шее и руках, заглушая зудящие нервы. Не могу выйти сейчас к отцу, он сразу поймёт, что со мной что-то не так. Вижу своё отражение в зеркале и отворачиваюсь — на лице всё написано. Щёки мятые от подушки, глаза красные и опухшие, губы сухие и с отпечатками зубов.

Возбуждение отступает, и я с облегчением выдыхаю, опираясь руками на стол и свесив голову. Размеренно дышу, не позволяя контролю сломаться под давлением слишком сильных эмоций. Хочется написать Хэнку и встретиться, потому что рядом с ним мне всегда спокойнее. Но я не могу, и от этой мысли опять накатывает. Поджимаю губы и барабаню пяткой по полу, возвращая контроль над разумом.

Это всего лишь сон. Одну мысль приснившийся Киса озвучил верно — мои нервы накалились до такого предела, что телу срочно требовалась разрядка. А секс — самый простой способ её получить. И приснился именно он, потому что Кислов последний, с кем я этим занималась. Последний, с кем эта разрядка и случилась.

Если бы приснился Святов, я бы так не бесилась.

Вздрагиваю и одёргиваю себя. Сука. Нет, даже не начинай.

Может поэтому Лола всегда держит под контролем свою жизнь, потому что не загоняет себя в рамки и в любой момент получает то, что хочет? Может, мне сейчас так хреново, потому что я заставляю себя так чувствовать, чтобы быть «правильной».

И снова одёргиваю себя. Нет. Это не про меня. Я не «правильная», я просто хочу чувствовать нечто большее, чем просто страсть.

Внезапная мысль, пришедшая в голову вынуждает меня сесть.

А может, мне так хреново, потому что с Кисой мы... трахались? Не занимались любовью, а тупо трахались, поддавшись порыву. Что, если я просто не поняла, что мне так не нравится? Удовлетворив похоть, я оставила без внимания чувства. Нежность, близость, комфорт, желание находиться с человеком рядом всегда и в любой ситуации — то, что ушло через несколько месяцев отношений с Валей. А может, их даже никогда и не было.

Накрыв лицо руками, я зарываюсь пальцами в волосы, стягивая их на затылке. Почему мне стало так сложно с самой собой? Почему я перестала себя понимать?

Отец заканчивает разговор по телефону, и следом раздаётся стук. Он приоткрывает дверь и просовывает голову в щель.

— Привет, дочь. Чего в темноте сидишь?

— Да так, — пожимаю я плечами, приняв расслабленный вид. Отцу я доверяю больше всего на свете, но даже с ним не готова делить своими душевными переживаниями. — За окном погода мрачная, у меня тут свой вайб.

— Ну точно, — кивает он, и я замечаю хмурую складку между густыми бровями. — Мы можем поговорить?

Я расправляю плечи и поворачиваюсь на стуле, сжав ладони коленями.

— Конечно, что-то случилось?

— Вообще-то да, — кивает он, проходя в комнату. Бросив недовольный взгляд на валяющееся на полу полотенце, папа садится на кровать лицом ко мне. — Ты знала, что твоя подруга спит с вашим преподавателем?

Я открываю рот и тут же захлопываю его. Блять. Эта новость успела разлететься по всему Вяту за какие-то несколько часов. Интересно, что сейчас творится дома у Анжелы?

— Судя по твоему лицу, знала, — выносит вердикт отец. Оперевшись на матрас рукой, он вскидывает брови. — Как так, дочь?

— Что как так? — пожимаю я плечами, опустив глаза в пол. — Как я узнала? Да Анжела сама рассказала. Уж прости, что с тобой не поделилась, это, вроде как, личное.

— Не понимаю, почему ты так спокойно об этом говоришь, — качает он головой. В его голосе не слышно осуждения, скорее он растерян от этой новости. — Ваша подруга спит с мужчиной двое старше себя, преподавателем, так ещё и с женатым. И вы нормально к этому отнеслись?

— Кто «мы»? — с лёгким раздражением спрашиваю я, дёрнув плечом. — Я за подруг говорить не буду. У каждого своё мнение. Какое моё? Нет, это не нормально. Но было бы странно из-за этого разрывать дружбу. Не находишь?

— Просто... — Папа неловко чешет затылок. — Меня это удивляет. Не в укор тебе. Просто удивляет. В нашей семье произошла похожая ситуация, и тогда ты отреагировала совсем иначе.

Он о том, что я сама рассказала отцу, что мать ему изменяет, а после долгое время с ней не общалась.

— Похожая, да не такая, — качаю я головой. — Анжела моя подруга, со школы, и я... Не знаю. У меня нет ответа. Я просто это приняла и надеялась, что однажды она сама дойдёт до того, что так продолжать нельзя.

— Эти видео теперь повсюду, — морщится папа. — Как Козловой пришло в голову такое распространить? Я думал, она лучше своего папаши.

В его последних словах сквозит неприкрытое отвращение.

— Это была не Аня, — вздыхаю я. — Всё так запутанно, пап.

— Так расскажи. — Он подаётся вперёд, опустив локти на колени. — Вместе распутаем.

Я вкратце пересказываю ему то, что случилось с Буднями. Как кто-то сперва выложил видео с Машей, не сказав, кто и зачем их раздобыл, затем с Анжелой. Папа молча слушает меня, кивая невпопад, а когда я заканчиваю, задумчиво трёт подбородок, покрытый однодневной щетиной.

— Прозвучу сейчас как душный скуф. Но интернет — зло.

Я едва заметно улыбаюсь, услышав от папы тинейджерскую речь.

— Он становится злом в нехороших руках. Это просто инструмент. Раньше тоже так было, только вместо репостов слухи.

— Тоже верно, — вздыхает он и морщится, раздумывая. — Я разговаривал с Хенкиным. Он сказал, что полиция уже подала запрос на блокировку этого канала. Будем надеяться, что вопрос решится быстро. Анжела не заслужила такого позора на весь интернет.

— Мхм, вот только блокировка канала, к сожалению, не удалит видео отовсюду. Только лишит анонима возможности продолжать постить эту хрень.

— Дай эту свою курительную херню, — вдруг просит папа, указав пальцем на электронную сигарету со вкусом малины и мяты, стоящую на столе.

Я удивлённо вскидываю брови, но делаю, что он просит. Папа затягивается, морщится, сдавленно кашляет, и из его рта вырывается пар, как из пасти огнедышащего дракона. С трудом сдерживаю смех, прижав кулак ко рту.

— Ты же сам бесишься, если я парю в квартире.

— Были бы у тебя обычные сигареты, взял бы их, — отвечает папа, вертя электронку в руке.

— Так у меня есть, — хмыкаю я.

— Нет, — качает головой папа, и я вопросительно склоняю голову к плечу. — Утром я решил, что ты бросаешь курить, и выкинул твою пачку, которая лежала на балконе.

— Папа! — возмущённо вскрикиваю я. — Какого хрена?!

— А вот такого.

Отец демонстрирует мне средний палец, и я давлюсь воздухом от негодования.

— Электронки же ты не выкинул!

— Я знаю, сколько они стоят, — нарочито расстроенно выдыхает папа и делает ещё одну затяжку. — Стало жалко денег. Ведь это же я их зарабатываю. Но это последняя, поняла? Больше никакого курения — ни дома, ни вне его.

— Хватит меня воспитывать. Не маленькая.

Мой голос сочится раздражением, хотя на самом деле я не злюсь на отца. Давно подумывала над тем, чтобы бросить курить. Может вот он, шанс.

— Не маленькая, — кивает папа. — Вот именно. Вы все, вроде, уже взрослые, но только там, где вам удобно. А во всех остальных случаях, ведёте себя, как малые дети, и совершаете массу глупостей. Как твоя подруга.

Я невольно вспоминаю Романа Арнольдовича и вздрагиваю, увидев в его промелькнувшем образе дырку во лбу. Папа же мою реакцию понимает по-своему.

— Вот. Уже неприятно, да? А это, Лягушонок, и есть взрослая жизнь. В ней мало приятного, особенно, когда идёшь на поводу у своих желаниях. Бабич стоило подумать, что будет дальше. Она ждала, что он разведётся с женой и будет только с ней? Право, смешно.

— А если она его любит? — вскидываю я брови и бросаюсь на защиту подруги. — Если любишь, то надеешься до последнего, даже если всё говорит о невозможном. Он её первая настоящая влюблённость. Любовь. Разве можем мы её за это осуждать?

— Можем, — не моргая отвечает отец. — Не судить, но осуждать.

Я втягиваю носом воздух с привкусом малины.

— Да, но все, почему-то, именно судят. Я не заходила в комментарии под постом, но уверена, там масса дерьма.

— И не заходи. Ни к чему тебе такое читать.

Неуверенно пожимаю плечами и опускаю взгляд на ногти. Пора делать маникюр.

— Тебе для этого звонил Хенкин? Чтобы обсудить, какая Анжела плохая?

— Нет, — качает головой папа и возвращает мне электронку. Я бездумно затягиваюсь, глядя на едва заметную проседь на его висках. — Он просил поговорить с тобой. Чтобы ты поговорила с Анжелой и узнала, где сейчас Сенин.

Я шумно сглатываю, но остаюсь невозмутимой. Надеюсь, что лицо не выдаст моих мыслей.

— А что? Он не дома? Не валяется в ногах у жены?

— Если бы, — невесело усмехается отец. — Жена вашего препода пришла к нему час назад и потребовала найти её мужа. Говорит, он недоступен, в универе его нет, домой он не возвращался с утра. Как ушёл перед рассветом, так и всё, пропал.

— Ну, не удивительно, — пожимаю я плечом и скребу ногтём по корпусу электронной сигареты. — Его секрет раскрыт, куда ему теперь идти?

— Вот именно, что некуда. Костя не может возбудить дело о его пропаже, так как нет никаких оснований для этого. Это не уголовка, а сбежавший от позора муж-изменщик. Поэтому он и позвонил. Видимо, надеется, что Сенин вместе с Анжелой. Его жена крепко присела ему на уши, орала на весь отдел. Злая до ужаса. К тому же, оказывается, ещё и беременная. Ты знала?

Я не сразу слышу последний вопрос. Что ж, процесс уже запущен. Пока дела нет, ведь всё выглядит так, будто он сам прячется. Но я же знаю правду. Через сколько Хенкин поймёт, что дело нечисто? Есть ли шанс, что его так и будут считать сбежавшим по собственной воле? Как же я на это надеюсь.

— Оль? — зовёт меня папа.

— А, да, — моргаю я, возвращая взгляд к его озабоченному лицу. — Знала.

— Чем-то только думала Анжела? — вспыхивает отец. — На что можно ещё надеяться, если ты знаешь, что мужик продолжает спать со своей женой, так ещё и делает ей нового ребёнка?

М-да, не то слово. И не только жене, а, возможно, ещё и Анжеле. Теперь, когда я знаю, что Сенин мёртв, как мне вести себя, если подруга окажется беременна? Родители, конечно, её не бросят, но она всегда хотела полную семью, а не растить ребёнка в одиночестве.

— В общем, можешь позвонить Бабич? — со вздохом спрашивает папа, устремив на меня уставший взгляд.

— Не думаю, что они сейчас вместе, — качаю я головой. — Анж дома, разбирается с последствиями перед родителями.

— Точно, — папа роняет голову на ладонь и потирает лоб, — Бабич же ещё. Артём точно не будет сидеть на месте, он этого вашего профессора из-под земли достанет.

Хорошо, если будет искать под землёй. Сенин же в воде...

— Ладно, я понял. — С этими словами папа поднимается на ноги и одёргивает ткань спортивного костюма. — Но если ты узнаешь, где Сенин, пожалуйста, скажи мне. Договорились?

Я могу только кивнуть в ответ. Не хочу превращать ложь в слова и врать отцу прямо в глаза. Мне и так предстоит всю жизнь хранить страшный секрет. Ещё больше в этом закапываться попросту нельзя.

У двери родитель останавливается и бросает на меня взгляд, полный сомнений.

— Оля, я надеюсь... — Он запинается, словно слова даются ему с большим трудом. — Надеюсь, ты не спишь со взрослым мужчиной?

Гнев вспыхивает в груди, и моё лицо краснеет. Да как он мог подумать, что я!.. Сука, да я бы никогда!

Но отец выглядит подавленным. Не думаю, что он правда считает, что я могу так поступить. Скорее, папа просто хочет быть уверенным, что меня не ждут те же проблемы, что и Анжелу. И что я не ставлю крест на своей жизни из-за связи с женатым мужиком.

Поэтому я выдыхаю и, улыбнувшись, отвечаю:

— Нет, папа. Меня привлекают только ровесники. Свободные ровесники.

— Хорошо, — с явным облегчением кивает отец. Он сильно волновался из-за этой мысли. — Я знаю, что ты у меня благоразумная.

Теперь это сомнительно.

— И ты знаешь, что я не стала бы встречаться с кем-то, кого не могу познакомить с тобой. Знаешь же, что мне важно, чтобы ты ладил с моим парнем.

— А ты же знаешь, что я приму любой твой выбор, даже если буду не в восторге? — улыбнувшись, спрашивает папа. — Убью, если обидит, но приму.

На этот раз я улыбаюсь по-настоящему. Видя, какие отцы — присутствующие и отсутствующие — есть у моих друзей, я понимаю, что мне невероятно повезло с папой. И в обиду не даст, и всегда поддержит.

Подмигнув, папа выходит из комнаты и прикрывает за собой дверь. Я тяжело вздыхаю и откидываюсь на спинку стула, запрокинув голову. Слишком много мыслей и событий для одного дня. Что там говорила Лола насчёт того, чтобы напиться?

Достаю телефон из сумки и, игнорируя сообщения парней, открываю чат с подругой.

Я: План набухаться ещё в силе?

Лола отвечает спустя пару минут.

Лол Кек: Да, две бутылки водки уже ждут нас в моём домашнем тайнике. Через сколько будешь?

Я: Уже одеваюсь.

***

Я прихожу в квартиру Лолы предпоследней. Мы договорились собраться именно у Гараевой, потому что у всех, включая меня, дома родители. А мать Лолы сегодня в ночную смену, так что нам никто не станет мешать.

После случившегося мне казалось, что Анжела не сможет сбежать от родителей, но, тем не менее, она сидит на кровати Лолы, держа в руке банку пива. Заметив мой недовольный взгляд, она качает головой и поворачивает ко мне этикетку.

— Оно безалкогольное. Лола отказалась наливать мне водку.

— Тебя это удивляет? — ехидно интересуется Гараева. — Мы не знаем, ошибся тест или нет. Вдруг ты беременна и решишь в итоге оставить ребёнка? Не заставляй его в будущем страдать из-за минутного желания нажраться.

— Я не хочу нажраться, — вяло протестует Анж. — Я просто хочу забыться.

— Я тоже, — говорю я, бросив маленькую сумочку возле письменного стола и падаю в кресло-мешок рядом с Козловой, в руке которой зажата незажжённая сигарета. — Решила начать курить?

— Главное, что не колоться, — мрачно отвечает Аня, не глядя на меня. — Всё заебало.

— Мы ждём только Риту? — спрашиваю я у Лолы, которая сидит на полу перед журнальным столиком и открывает коробки с роллами из доставки. — Кристина не придёт?

— Я её не звала, — глухо отвечает подруга и вертится, ища, куда кинуть мусор. — Я хочу расслабиться, а не беситься из-за того, что эта дура всё время к тебе липнет.

— Она ко мне не липнет, — отвечаю я, ощетинившись. — Мы дружим. А ты поступаешь по-скотски.

— Знала бы ты, как мне на это похуй, — закатывает глаза Лола. — Ей на нас, кстати, тоже насрать. Прокопенко интересна только ты.

— По-моему, кто-то ревнует, — с усмешкой говорит Анжела, сделав глоток пива. — Не бойся, Оля всегда останется нашей Олей. Но это не значит, что она не может общаться с Кристиной. Не будь эгоисткой.

— Да пусть общается, — беззлобно огрызается Лола, — только не при мне. Вечно липнет, типа, смотри, Чехова, я могу стать твоей лучшей подругой!

— Если бы я не знала, что ты спишь с парнями, то подумала бы, что ты втрескалась в Чехову, — ухмыляется Козлова. — Говоришь прям как Кислов.

— Тебя сразу уебать или позже, когда ты напьёшься и не сможешь дать отпор? — вскидывает брови Лола.

— Будь осторожна, Оля, — склонившись ко мне, намеренно громким шёпотом говорит Аня. — Думаю, Гараева страшна в ревнивом гневе.

— Не заставляй меня жалеть, что я позвала тебя, — скрипит зубами Лола, а затем тычет в меня пальцем и велит: — Оля, пересядь от неё, я не шучу.

— Детский сад, — закатываю я глаза и, стянув с запястья резинку, собираю волосы в хвост. — Не переживай, Лол Кек. Если бы меня привлекали девушки, я бы спала только с тобой.

— И это был бы лучший секс в твоей жизни.

Лола, жеманно облизнув губы, подмигивает мне, и мы вместе смеёмся. Ткнув пальцем в экран мобильного, Анжела тянет ногу, чтобы ткнуть большим пальцем Гараеву в спину.

— А Ритка-то скоро придёт?

— Угу, салон закрывает. Я пообещала, что мы без неё не начнём — ни пить, ни обсуждать произошедшее. Хотя, — она поворачивается к Анж, — я щас сдохну от того, как хочу узнать, как прошёл разговор с твоими предками. И Сенин не объявлялся?

Анжела поджимает губы, а у меня желудок скручивается от мысли, что теперь я буду вынуждена врать, глядя лучшим подругам в глаза. Я тоже не знаю, куда подевался Сенин.

— Могу вкратце обрисовать. — Анжела ведёт рукой по воздуху. — Мать со мной не разговаривает, отец пообещал закопать Рому живьём, когда найдёт, а Рома, в свою очередь, как в воду канул. С утра не заходил ни в телегу, ни в ВК. А телефон временно недоступен.

— Вот же!.. — вспыхивает Лола, но её перебивает звук хлопнувшей двери. Это Рита. — Грошева, быстро сюда, блять, водка стынет!

Лола не соврала, когда сказала, что держит в заначке две бутылки. На столике уже стоят рюмки, и эта картина выглядит странно: толпа молодых девушек, роллы и бутылки «Пять озёр». Картина маслом.

— Да иду я, иду! — кричит Ритка и появляется на пороге комнаты с двумя бутылками апероля в руках. — Давайте начнём с этого? У меня завтра после обеда клиентка, и я хочу всё-таки проснуться, а не умереть.

Гараева покровительственно взмахивает рукой, и ещё две бутылки с грохотом ставятся на стол. Рита скидывает белый полушубок на стул и падает на пол рядом со мной. Я жестом предлагаю устроиться на одном кресле со мной, но она только устало отмахивается и вытягивает ноги в ажурных колготках.

— Плесните мне выпить и рассказывайте. Я нихрена не понимаю, что происходит в вашем ёбаном универе.

Первую бутылку апероля мы выпиваем почти сразу — настолько в каждой из нас горит желание затушить внутреннюю тревогу. Только Анжеле ничего не достаётся, и она доедает уже вторую упаковку имбиря с соевым соусом.

Мы перебиваем друг друга, дополняем, материмся, и только через полчаса выдыхаемся. Рита прислоняется спиной к моим ногам и только качает головой, округлив глаза.

— Я, кстати, увидела это видео ещё до того, как вы написали, — вдумчиво говорит она, цепляя пальцами ролл с сырной шапкой. — Знаете, кто мне его показал? — Грошева оборачивается ко мне и многозначительно вскидывает брови. — Лариса Кислова. Она, оказывается, давно подписана на Будни. И, раз Кислова и Борисыча тут нет, я скажу честно: не стану повторять дословно её слова, но Лариса — конченая сука. Уж простите, говорю как есть.

— Она меня осуждает, да? — тоскливо спрашивает Анжела.

— Да пошла она нахуй, — раздражённо взмахивает рукой Рита и залпом допивает апероль в стакане. — Увидишь её где, даже не здоровайся. Нашлась монашка. Тьфу.

Упоминание Ларисы меня раздражает. Как и мысль о том, что папа хочет от неё ребёнка. Аж передёргивает.

— Что, — усмехается Лола, глядя на меня, — вспомнила, что она станет твоей мачехой?

— Лучше бы я ею стала! — тут же вскидывается Рита и, закинув в рот ещё один ролл, продолжает с набитыми ртом: — Маргарита Чехова — звучит же, а.

Обычно бы мы посмеялись, но сейчас остаёмся мрачными. Особенно я.

— Оль, с тобой всё нормально? — вдруг спрашивает меня Анжела, и я моргаю, поняв, что слишком долго пялилась бессмысленным взглядом на свой пустой стакан.

— Я нормально, — шлю подруге в ответ улыбку и, потеснив Риту, тянусь за второй бутылкой апероля. — Просто всё так скопом навалилось на нас, даже не знаю, за что браться.

— О, кстати, — Лола подносит стакан к губам и небрежно бросает, — Ритусик, Анжелка, возможно, беременна.

Рита давится роллом, и я хлопаю её по спине, помогая прокашляться. Отпив из моего стакана, она таращит глаза на Бабич.

— Да ну нахуй! Серьёзно?

— Это только «возможно», — напоминаю я. — УЗИ покажет точно. Может, пронесло.

— Почему-то мне кажется, что это правда, — тихо произносит Аню и, соскользнув с кровати, садится на пол рядом с Лолой. Её ладонь опускается на живот, и она неуверенно пожимает плечами. — Мне было плохо все эти дни, постоянно рвало и бесконечно тошнит. Я даже не могу поесть эти роллы, только на имбирь тянет, хотя я никогда его не ела.

Я хмурюсь. И правда, только сейчас до меня доходит, что я впервые вижу, чтобы Анжела его ела. Обычно все коробочки достаются нам с Ритой.

— И задержка, — продолжает Анжела. — Во всём теле такое странно чувство... — Она закусывает губу, пытаясь подобрать слова. — Будто оно меняется.

— Да может ты себя накручиваешь? — с какой-то слабой надеждой произносит Рита, но её вопрос остаётся без ответа.

— Так я что, — после небольшой паузы произносит Лола, — зря заказала веганские роллы? Кто их теперь есть будет?

Гараева недовольно хмурится, но она не всерьёз. На подруг ей никогда не было жалко денег.

— Я съем, — говорит Аня и палочками берёт один из роллов. — Не люблю роллы, в которых много начинки и всякие соуса. Иногда чем проще, тем лучше.

— Жри-жри, — прищурившись, отвечает Лола. — Смотри, не подавись.

— Назло тебе буду жить долго и счастливо, — парирует Козлова и отправляет ролл с авокадо в рот.

Лола выдерживает долгую многозначительную паузу, после чего берёт со стола грязную палочку и, направив на Козлову, выдаёт:

— Авада Кедавра, ёпта.

Аня изящно выгибает одну бровь и, склонив голову к плечу, цокает языком.

— Кидаешься Непростительным заклятием, грязнокровка?

На лице Гараевой на долю секунды появляется уважение, но она быстро прячет его под маской высокомерия.

— Шаришь? Не ожидала.

— По-твоему, — Козлова откидывается на мешок, — если я не обвешана мерчом и прочей атрибутикой, а также не бью себе тату в честь киновселенной, я не шарю за неё? Как плоско, Гараева, я даже разочарована.

Её взгляд скользит по предплечью Лолы, на которой красуется недавно сделанная метка «Пожирателей Смерти». В ответ подруга поворачивается ко мне и громким голосом спрашивает:

— Кто её сюда позвал?

— Ты, — хором восклицаем мы с Анжелой, и Лола кривит лицо.

— А ещё подруги, тоже мне, ха.

Следующий час мы стараемся болтать на отвлечённые темы, чтобы не бередить раны, вскрытые последними днями. Я усиленно вовлекаюсь в болтовню, пью больше всех и громче всех говорю. Но быстро понимаю, что моя тактика — ошибочна, потому что девочки, кроме Козловой, которая и сама успела принять на грудь почти столько же, сколько и я, стали на меня поглядывать с подозрением. Так, периодически бросать косые взгляды. Поняв, что они начинают догадываться о моём нервном состоянии.

Поэтому я быстро переключаю их внимание.

— Кстати, хотите прикол? — Я принимаю из рук Козловой очередную рюмку с водкой. — Сегодня ко мне подошла Фёдорова и попросила прощения.

— Постой, что? — вскидывает брови Лола. — Ты серьёзно?

— Фёдорова, это которую мы приперли к стенке, а Лолка махала перед её лицом битой? — прищурив пьяные глаза, спрашивает Рита.

— Она самая, — киваю я и залпом выпиваю рюмку.

Уже даже не жжёт, и я не запиваю компотом, который сварила мать Лолы, хотя следовало бы. Сейчас мне кажется, что я в порядке, даже не пьяна, но как только приспичит в туалет, я в полной мере пойму, что значит быть «ужратой в хлам».

— Что-то подозрительно, — качает головой Лола, стуча пальцем по подбородку. — Уж не похожа она на того, кто вот так берёт и признаёт свои ошибки.

— Может, ей просто стало стыдно? — пожимает плечами Анж, бездумным движением наглаживая себя по животу. — После того поста на неё все стали косо смотреть...

Анжела резко затыкается, и я догадываюсь, почему. Она понимает, что теперь её ждёт то же самое. И непонятно, что вызовет большее осуждение у сверстников — жёсткий буллинг и школьное насилие многолетней давности или отношения с женатым преподавателем. В ближайшее время нам придётся всюду быть с Анжелой, потому что я не уверена, что она сможет защитить себя от нападок студентов. А если они увидят рядом с Бабич злую Гараеву, то передумают приближаться даже на пять метров.

— Думаешь, оценка общества заставила её пересмотреть своё поведение? — ехидно интересуется Аня. — Что она вообще сказала?

Последний вопрос обращён мне.

— Дословно не повторю, — вздыхаю я и достаю из сумки нераспечатанную электронку. Предыдущую захапала себе Лола и выкурила всю за два часа. — Но, если коротко, ей было здесь одиноко, а Киса так похож на её бывшего, а ещё в центре внимания находилась я, а не она.

— Понятно, — со знанием дела кивает Рита, — банальная женская зависть. И когда уже женщины перестанут ранить друг друга ради куска мужика? Честное слово, так надоело.

— По личному опыту говоришь? — хмыкает Лола и украдкой бросает взгляд на Анжелу, которая от имбиря перешла к васаби, который, к слову, тоже никогда не ела.

Грошева замечает её взгляд и поджимает губы. Она поняла, что Лола говорит о Меле, хотя Рита никогда не вступала в конфронтацию с Анжелой, которой любовь Меленина была всю жизнь побоку.

— Не понимаю твои грязные намёки. Сужу по окружающим.

— В любом случае, — Лола массирует шею, откидывая голову назад, — это закономерно. Посмотрите на нас: в одной комнате собрались пятеро девок, и мы все — десять из десяти. Собери так в одном месте пятеро рандомных мужиков и посмотри, сколько из них дотянет хотя бы до пятёрки. Женщины вынуждены конкурировать друг с другом, чтобы получить нормального мужика. Я такое презираю, но в этом деле, как и на войне, все средства хороши.

Мы все умолкаем. Гараева часто выдаёт какую-нибудь объективную базу, погружая окружающих в раздумья. И это редко приятные раздумья.

— Ну, — я неловко пожимаю плечами, уставившись на свою пустую рюмку, — Хэнка можно отнести к десять из десяти.

— Не-а, — отвечает Лола, затолкав в рот последний ролл с сырной шапкой. — Он девять из десяти.

— Это почему? — заинтересованно поворачивается к ней Анжела.

— Потому что он дружит с нариками, — отвечает Козлова, и Лола мечет в неё недовольный взгляд. — Что опять?

— Хватит пиздить мои ответы, — с набитым ртом ворчит Гараева.

— Это не твои ответы, это очевидные ответы, — усмехается Аня, явно довольная, что Лола бесится. Повернувшись ко мне, она спрашивает: — У меня часто возникает вопрос: почему вы с Хенкиным не вместе? Даже сейчас, ты оценила его на высший балл.

Этот вопрос загоняет меня в ступор. Я моргаю, уставившись на спокойное лицо Козловой.

— Н-не знаю? — почему-то заикаясь и с вопросительной интонацией отвечаю я. — А почему должна?

Козлова пожимает плечами и берёт в руки бутылку водки. От взгляда на прозрачную жидкость начинает немного кружиться голова. Вот и начало подступать опьянение, которого я ждала весь вечер.

— Не должна, конечно. Просто мне кажется, что вы подходите друг к другу.

Я криво усмехаюсь в ответ.

— Вопрос бестактный, — щурится Лола, а затем её губы изгибаются в хищной улыбке. — Но направление верное. Вместо того, чтобы нянчиться с Кисловым, можно обратить внимание на того, кто уже повзрослел.

Лола не знает, что её слова невольно напоминают мне о сне, который я очень хочу забыть. И это заставляет меня почувствовать себя неуютно и вновь ощутить фантомные прикосновения.

— Рассуждаете так, — вступается за меня Рита, — будто можно просто выбрать. Ткнула пальцем и готово — свадьба, дети, смерть в один день. Не ебите ей мозги.

В ответ я благодарно обнимаю подругу сверху и треплю её по волосам. Она делает вид, будто пытается от меня отмахнуться, и любя кусает за колено.

— Знаете, — задумчиво произношу я, оставив Ритку и её голову в покое, — недавно был момент... И вчера...

Девочки все подбираются, готовясь выслушать мои откровения. Даже Анжела, у которой своя голова забита личными драмами. И даже Козлова, с которой у нас в последнее время выстраиваются очень странные околодружеские отношения.

— Боже, ну не томи! — со стоном поторапливает Гараева, которая хочет всегда знать все подробности моей личной жизни.

На секунду я решаю, что зря вообще начала, но уже поздно отступать.

— Когда Хэнк с Кисой подрались на старом поле, — со вздохом начинаю я, барабаня пальцами по колену, — после того письма с видео, я помогала Хэнку вытирать кровь с лица. И... ну, знаете, был момент, когда наши лица были очень близки... И я поймала себя на каком-то странном ощущении. Что-то вроде трепетной дрожи. А вчера я ночевала у Хэнка, укладывала его сестру, но его долго не было — долгая история. И в общем, об вернулся пьяным, наклонился к кровати, и наши лица опять были близко. И снова это... тепло?

Рита издаёт такой внезапный и громкий визг, что у меня закладывает уши, и накрывает рот ладонью, уставившись на меня полным неистового восторга взглядом.

— Это оно! Девки, тот самый момент!

— И что?! — перекрикивает её Лола, подавшись вперёд и чуть не свалившись на стол. — Вы типа были близки к поцелую или как?

— Да нет! — тут же машу я руками, чувствуя, как краснеет лицо. — Ничего такого, боже! Просто это было... странно. Я не знаю, как объяснить.

— И не надо, — ухмыляется Козлова. — У тебя сейчас такое красное лицо, что и без слов понятно.

— Я просто слишком много выпила, — беззлобно огрызаюсь я и пытаюсь привести кожу к нормальной температуре, приложив к лицу руки. Что не помогает, потому что пальцы у меня такие же горячие, как и щёки. — Это ничего не значит, просто был... ну блять, момент.

— Ага, дважды, — фыркает Лола, чем-то невероятно довольная. — И ты об этом вспомнила, сейчас, когда мы обсуждали Хэнка. Интересно, с чего бы?

— Оля, — улыбается Анжела, — наше тело говорит о наших чувствах раньше, чем голова.

— Сомнительное утверждение, — вставляет своё слово вечно несогласная со всем Лола. — Тело постоянно пиздит.

— Тебе лишь бы поспорить, — закатывает глаза Анж. — Я же не о плотском влечении, а о том моменте, когда от близости с человеком бегут мурашки по коже.

— Когда мужик стрёмный и жуткий, от него тоже бегут мурашки, — ржёт Лола и глухо стонет, получив от Анжелы тычок в бок.

— Ну и что ты планируешь делать с этими мурашками? — вкрадчиво спрашивает Рита и выгибается, как кошка, чтобы заглянуть мне в глаза.

— Ничего, — выпаливаю я.

И это честный ответ. Что мне делать? Я довольно консервативна в этом плане, мне никогда и в голову не приходило делать первый шаг к парню. И какой шаг? Ну было пару моментов — будто они хоть что-то значат.

— И, помимо того, что мы с Хэнком просто друзья, — продолжаю я мысль вслух. — Которые никогда никакие намёки друг другу не делали. Он ещё знает, что я переспала с Кисловым.

— И что? — вскидывает брови Рита.

— Разве не ясно? — Я обвожу взглядом лица девочек. — Если бы парень переспал с кем-то из вас, я бы не стала с ним встречаться. Это странно. И неловко. Будто делить с другим человеком одну зубную щётку.

— Она дура? — спрашивает Козлова, покосившись в сторону Гараевой.

— Щас по зубам получишь, — угрожает Лола, а затем смотрит на меня. — Чехова, ты дура? Ты сравниваешь себя с вещью? С зубной щёткой?

— Да я же образно, — закатываю я глаза от раздражения, потому что меня не понимают. — Одно дело знать, что человек спал с кем-то другим, и совсем другое, когда этот «кто-то» — твой лучший друг. Максимальный уровень неловкости.

— Боже, — Лола откидывается на ребро кровати, приложив руку к груди. — Дожили, у тебя комплекс из-за секса с Кисловым. Этот придурок заставил тебя чувствовать себя неполноценной. Я его убью.

Хоть Лола и говорит это не всерьёз, одно упоминание об убийстве заставляет меня внутренне сжаться. Я словно подсознательно жду, что кто-то из девочек повернётся и скажет: «А ты ничего не хочешь нам рассказать?».

— Нет никакого комплекса, — поджимаю я губы. — Всего лишь рассуждаю о морально-этической стороне вопроса.

— И как ты это только выговорила после стольких рюмок водки, — бурчит Рита, пододвигая к Козловой свою стопку. — Но Лола права в том, что ты себя как-то странно оцениваешь. Ну, так получилось. Что уж теперь. Знаешь, сколько историй, когда девушки выходят замуж за лучших друзей бывших парней? Дохрена.

— А может вы не будете так явно навязывать мне отношения с Хэнком из-за одной ерунды? — хмурюсь я. — Придаёте значение каким-то мелочам, это же несерьёзно.

— Мы? — округляет глаза Анжела. — Это ты сказала про свои мурашки и «о нет, мы можем поцеловаться, если приблизимся ещё хоть на сантиметр».

Хоть Бабич и не пила с нами, алкогольные пары в комнате явно ударили ей в голову — подруга раскраснелась от возбуждения, и её глаза сияли лихорадочным блеском. Похоже на то, что она концентрируется на мне, чтобы не думать о себе. Вряд ли получится, потому что через минуту она начнёт вспоминать о своих мурашках с Сениным.

Роман Арнольдович...

Не заметив перемены в моём лице, Анжела подползает ближе и, обняв Риту за шею и притянув меня за край футболки, говорит:

— Оля, не зря ты сказала, что Хэнк десять из десяти. Это то, что ты чувствуешь.

Да, Хэнк десять из десяти, но он помог спрятать труп профессора. Разве это всё не меняет?

***

— Оля, блять.

Недовольное шипение Лолы над ухом и её почти звериная тряска за плечо вынуждает меня оторвать голову от подушки. О чём я тут же жалею. Я до сих пор пьяна, и виски простреливает такая адская боль, что я немедленно падаю лицом на подушку, мечтая о быстрой и безболезненной смерти. Но Гараева не унимается и резко щиплет меня за бок. Я громко ахаю, пытаюсь заехать ей кулаком по лицу в отместку, но промахиваюсь. Или Лола уворачивается.

— Лола, отъебись, мне очень плохо...

— Охотно верю, — продолжает шипеть подруга мне на ухо. — У меня самой так башка трещит, что перед глазами сплошная чернота. Но меня уже заебал твой дружок, поэтому, бога ради, выйди уже и дай ему пизды. Кто будит людей в шесть утра после пьянки?!

Слова Лолы не собираются в кучу в моей голове. Я вяло мычу и глухо спрашиваю:

— Ты о чём вообще? Какой дружок?

— Выйди на улицу и узнаешь. — Подруга вдруг ободряюще хлопает меня по спине и с едва слышной усмешкой говорит: — Передай ему от меня подарочек — дыхни перегаром прямо в лицо.

Яснее не становится. Я обречённо поднимаю голову и, опёршись на дрожащие руки, сажусь, подогнув колени. В комнате Лолы царит бардак, словно тут отдыхали не девочки, а толпа мужиков. Контейнеры из-под роллов и пустые бутылки хаотично горой валяются на столике и под ним. Салфетки, палочки и прочий мусор раскидан по всей комнате — кажется, в какой-то момент мы устроили шуточную драку. Шкаф Лолы стоит распахнутым, и груда одежды из него валяется на полу вместе с плечиками. На зеркале коричневой помадой красуется надпись «Сосните все хуйца». Когда мы успели её написать, я уже не помню.

Воспоминания о прошедшем вечере пульсируют в голове спазмом и болью. Я даже не пытаюсь вспомнить, потому что тогда боль станет сильнее, а меня уже трясёт от той, что есть.

Рита и Аня уснули на полу, завернувшись в пледы, Анжела лежит на кровати рядом со мной, отвернувшись к стене, а Лола, на правах хозяйки, спала в кровати матери.

Свесив ноги, я потёрла глаза, оставляя на пальцах смазанные следы туши. Не стоило краситься перед выходом, я же знала, как будет тяжело проснуться утром.

Лола по-прежнему стоит у кровати, подперев руками бока, и глядит на меня сверху вниз.

— Куда идти-то? — вяло ворочая языком, спрашиваю я. — Я ничего не поняла.

— О боги, — закатывает глаза Лола, лицо которой сияет чистотой — она успела умыться перед тем, как заснуть. — С кухни выгляни на улицу.

Я послушно следую за ней, стараясь не шуметь и не будить девочек. На кухне Гараева подталкивает меня к окну, и я, поставив руки на подоконнике, на цыпочках выглядываю вниз. У подъезда, на лавке, сидит Хэнк. На неё не та же кофта, что была вчера. Он курит, уставившись куда-то перед собой. С высоты не вижу выражения его лица, но могу догадаться, какое оно. Отстранённое, но вместе с тем сосредоточенное.

— Зачем он пришёл в такую рань, не знаешь? — с любопытством спрашивает Лола, глядя на улицу вместе со мной.

— Другой вопрос, как он вообще узнал, что я у тебя.

— Рита выложила сториз с нашей тусовкой, — пожимает плечами подруга. — Наверное, он увидел. А зачем пришёл-то?

— Понятия не имею, — качаю я головой и хватаюсь за виски. Хриплым голосом спрашиваю: — У тебя есть обезболивающее?

— Обижаешь, — усмехается Лола и подходит к выдвижному ящику, где Гараевы хранят лекарство. — Таблетки вот, вода в холодильнике. А я спать, потом расскажешь, что он хотел.

— Подожди, — останавливаю я подругу прежде, чем она скроется в коридоре. — А ты как узнала, что Хэнк там ждёт? В окно пялилась?

— Нет, — криво усмехается Лола. — Ты, видимо, отключила звук на мобиле, и он позвонил мне. Интересно, что же такого важного случилось, что даже после того, как я трижды послала его нахер, он всё равно заставил меня разбудить тебя?

От её слов леденеют кончики пальцев. И правда, что такого могло случиться? Даже в детстве, когда мы отдыхали на даче у бабушки, Хэнк, любящий вставать рано, не будил меня, дрыхнущую до обеда. А, согласитесь, в шесть лет пойти на море и ловить крабов — очень важное занятие.

Я спешно собираюсь, не забыв прополоскать рот зубной пастой. Хочу по-тихому стащить у Лолы парфюм, чтобы от меня воняло чуть меньше, но когда в нос ударяет тяжёлый табачный аромат с корицей, я понимаю, что задохнусь раньше, чем спущусь вниз. Вперемешку с перегаром это будет убойный парфюм. Хэнк, конечно, заслужил, но мне-то зачем страдать?

Пока я спускаюсь по лестнице, в голову лезут нехорошие мысли. Что дёрнуло Хэнка прийти к дому Лолы в такой час и быть таким настойчивым? Неужели, что-то случилось? Всплыл труп Сенина? Хенкин узнал что-то важное и открыл дело о пропаже преподавателя? Мел сделал что-то ещё? Киса?

Голова кружится, и я уже не понимаю, это от алкоголя или переживаний. Внутри всё содрогается и судорожно сжимается. Я стискиваю пальцы в кулаке перед тем, как выйти из подъезда. Пытаюсь собрать оставшиеся крохи самообладания.

Хэнк поднимается со скамьи сразу, как видит меня. Раннее утро, ещё сумеречно. Из-за вчерашней непогоды на улице холодно, и парень одет в куртку, а на мне лишь тонкая ветровка поверх толстовки, карман которой я успела чем-то испачкать. Пройдя пару метров, я останавливаюсь перед Хэнком и прячу руки в карманах.

Парень выглядит неважно: под глазами пролегли глубокие тени, кожа такая бледная, будто он не загорает каждое лето, работая в самое пекло, раны, нанесённые кулаком Кисы в драке, толком не зажили. Я, впрочем, едва ли выгляжу лучше — Хэнк хотя бы сменил одежду, а я похожа на бомжа, выбравшегося из помойки. И пахну наверняка также.

Без лишних предисловий спрашиваю:

— Что-то случилось?

На его лице ни тени улыбки. Хэнк отводит взгляд в сторону, поверх моего плеча, и качает головой.

— Нет, ничего такого... Кроме того, что случилось вчера. Давай поговорим.

Не вопрос. Просьба.

— Ты правда хочешь поговорить о нашем маленьком секрете прямо сейчас? Здесь? Не рановато ли для этого?

Мой голос сочится ядом. Я пытаюсь сдерживаться, но голова болит слишком сильно, а воспоминания ещё слишком свежие. Забыться получилось всего на один вечер, а впереди ещё целая жизнь.

— Я провожу тебя до дома.

Голос Хэнка спокоен, и меня это злит ещё больше. Буду честна — до бешенства меня сейчас может довести абсолютно всё.

— Ты не мог дать мне время? — раздражённо спрашиваю я, скрестив руки на груди и дав понять, что никуда с ним не пойду. — Я же просила тебя вчера об этом.

— Знаю, — кивает Хэнк и впервые смотрит мне в глаза. Между нами от силы полтора метра расстояния, но ещё никогда мы не стояли так далеко. — И да, мог бы... Но не могу. Мне нужно с тобой поговорить. Если хочешь, ударь, а потом выслушай.

Предложение заманчивое, но закончится это как в «Сумерках», когда Белла вывихнула запястье, врезав Джейкобу. Поэтому я держу кулаки при себе.

— Не будешь бить? — на лице Хэнка появляется грустная усмешка. — Думал, врежешь, и тебе полегчает.

— Мне бы полегчала, разбей я пепельницу о голову Мела, — цежу я. — Но ты не дал.

— Потому что потом бы ты жалела об этом.

— Ни в коем разе, — качаю я головой. — Он заслужил, я бы помнила об этом всегда.

— Может, пойдём? — Хэнк вскидывает взгляд наверх. — У тебя очень любопытные подруги.

Нахмурившись, я оборачиваюсь и запрокидываю голову. На четвёртом этаже настежь распахнуто окно, и оттуда торчат сразу три головы: Лолы, Анж и Риты. Макушка Козловой маячит за ними, но подруги не пускают её посмотреть. В руках у Гараевой зажата тлеющая сигарета, и мне не нужно даже видеть, чтобы знать, что Лола довольно ухмыляется. Заметив, что мы смотрим, Рита машет, а Анжела за шиворот тащит подруг в квартиру. Отсалютовав сигаретой, Лола тоже исчезает.

Не могу сдержать усмешки и тру пальцами ноющие веки. Они точно не забыли про мою историю с мурашками. Впрочем, сейчас я их точно не чувствую. Может, их никогда и не было, я просто себе это придумала.

Всё же позволяю Хэнку проводить меня и дать возможность сказать то, что он хочет. В конце концов, Хенкин всегда давал мне это право — выговориться, — и будет совсем подло не дать ему того же в ответ. Какие бы чувства во мне сейчас ни горели.

Мы идём длинным путём, потому что короткую дорогу перекрыли ремонтные работы. Я иду молча, разглядывая заляпанные носки ботинок, а Хэнк подстраивается под мой шаг несмотря на то, что его длинным ногам это неудобно.

Он какое-то время молчит, и я решаю притормозить за одним из домов, рядом с крутой лестницей, ведущей вниз по серпантину на широкую дорогу и к гаражам. Отсюда открывается потрясающий вид на бухту, но едва ли кто-то из нас обратит на него сейчас внимание. Поворачиваюсь к парню и вопросительно вскидываю брови.

— Ты, кажется, выдернул меня из дома Лолы, потому что хотел поговорить. Так говори, я слушаю.

Чёрт, я груба. Но ничего не могу с собой поделать, само рвётся.

Вздохнув, Хэнк проводит пятернёй по волосам и скрещивает пальцы в замок на затылке. Его взгляд рассеянно блуждает по обстановке вокруг нас, пока наконец не останавливается на моём лице.

— Во-первых, извини, — выдыхает он. — Знаю, мои извинения уже ничего не изменят, но я всё равно прошу у тебя прощение за это... дерьмо. Можно я тебе объясню, как всё так получилось?

Поджав губы, я скрещиваю руки на груди и чуть выставляю вперёд ногу. Кивком головы разрешаю продолжить.

— Ты была права, я должен был остановить Мела. Даже отговорить от идеи с запугиванием. — Облизнув нижнюю губу, Хэнк чешет затылок, но продолжает держать руки на весу, словно ему нужен этот баланс. — Мне не понравилась даже сама идея Кисы с тем, чтобы угрожать Канту теми видео. Это... неприемлемо, наверное так. Но, знаешь, я так заебался. Вся эта история Мела с Анжелой меня достала. Знаю, плохо говорить так про друга, но слышать бесконечное нытьё о том, как Бабич равнодушна к его чувствам — это уже выше моих сил. Ему же никогда не помогала никакая поддержка. Нужно было только поддакивать, говорить, как он прав, что это несправедливо и прочее. А когда Мелу пришло то письмо, всё стало невыносимей вдвойне.

— Видимо, — тихо хмыкаю я, — вам, парням, он об этом ныл гораздо больше, чем мне.

— Да, — кивает Хэнк и, запрокинув голову, прикрывает веки. — Он знал, что не может выливать на тебя это в полном объёме, потому что ты подруга Анжелы. Всё доставалось нам с Кисой. Кислову, почему-то, очень нравилось это обсуждать, а меня тошнило. В тот день, когда пришло письмо с компроматом, мы собрались втроём в гараже. Мел и так был пьян, но Киса притащил ещё и водку. Я несколько часов смотрел, как Мел убивается и повторяет, что нам с Кисой никогда не понять его чувств. Потому что нам не приходится смотреть на то, как любовь всей жизни выбирает другого. Так ещё и... такого? У меня просто кончилось терпение. Отец — да и твой тоже — воспитывал меня по-другому. Конечно, мужикам тоже больно, и мы имеем право плакать. Но не так же. Мел просто превратился в тряпку из соплей, и мне это не понравилось. Почему я могу контролировать свои чувства и не ранить тех, кто мне близок, а он насилует Бабич своей любовью из личной прихоти? В тот вечер я понял, что окончательно устал. Хотел отстраниться от этого.

Я слушаю Хэнка, затаив дыхание. Даже головная боль уходит на задний план. Ещё никогда он не был настолько со мной откровенен. Хэнк прав — с контролем у него всё прекрасно, его закалило воспитание Константина Хенкина, а боевой характер в нём взрастил мой отец в боксёрском зале. Вот почему я слушаю и не перебиваю — Хэнк впервые говорит всё, что думает.

— А позавчера Мел вызвал нас на базу. Прямо перед тем, как ты должна была прийти ко мне. Я думал, что это не займёт много времени, но не ожидал, что Мелу может взбрести в голову нечто подобное. Он принёс в гараж пистолеты, рассказал, откуда они, и выложил весь план. Честно? Я собирался встать и уйти, не участвовать в этом. А потом... Не знаю, что-то перемкнуло. Я вдруг подумал, что это может сработать. Не само запугивание, а то, что Мел выплеснет свои эмоции в этой ненастоящей дуэли и перестанет всех нас терроризировать. Это идиотизм. Я понял это, когда проснулся вчера утром. Но было уже поздно — я сделал пули, Киса загорелся этой идеей, а Гена, как обычно, за весёлый кипиш. Мне и в голову не могло прийти, чем всё это закончится.

— Куда Мел выстрелил? — почти беззвучно спрашиваю я, невольно сделав шаг к парню. Вокруг нас никого нет, никто не услышит, но я не могу спросить об этом в полный голос. — Куда попала пуля?

— В живот, — коротко отвечает Хэнк, и его взгляд стекленеет, словно он вернулся в то утро и видит это снова.

— Вы могли вызвать спасателей. Всё-таки покушение на убийство — это другая статья.

— Нет, Оль, — грустно усмехается парень, возвращаясь из проклятого дня обратно ко мне. — Ему было не помочь. С нами был бывший фельдшер. Он нарик, Гена притащил для убедительности — полный кретинизм. Антон, кажется, пытался зажать рану, но она была несовместима с жизнью. Не знаю, понимал ли Мел, куда целился, но попал он в точку. Сенин страдал, пока умирал, и знал, что не выживет. Мел отомстил сполна.

От его слов пересыхает в горле. Не хочу думать, что Мел настолько жесток, но теперь в сознании поселяется мысль, что он хотел не просто убить Романа, а заставить мучиться. Дать понять, кто и за что с ним это сделал. Если таково было его намерение, то он чудовище.

— Там не было времени думать, понимаешь? Всё произошло слишком быстро. Рассуждать, искать выход из ситуации, что-то решать — не было времени, и мы были в шоке. Желание выжить самим и не угодить за решётку заставило нас решить проблему просто — избавиться от тела. Вытащить симку и разбить, убедиться, что Роман не приехал на своей машине, скрыть следы крови на песке. Это был простой и самый выгодный план. Голова в тот момент отказывалась думать. Хотя, оглядываясь назад, я понимаю, что даже будь у нас время и больше самоконтроля, ничего бы не изменилось. Киса не дал бы Мелу сесть за решётку, Гена тоже рисковал из-за своей условки. У нас были связаны руки. Единственная выполнимая задача была — не дать тебе обо всём узнать. Сохранить тайну ото всех. Сука, даже с этим не справились.

— А я чувствовала, — медленно говорю я, царапая ногтём тыльную сторону ладони. — Заподозрила, что что-то не так. Ваше молчание, отсутствие на парах, твоё странное поведение накануне. Всё сошлось в моей голове и вызвало дурное предчувствие. Но я и подумать не могла, что, застав вас на базе, услышу это.

— Мне очень жаль, — почти со стоном произносит Хэнк и роняет руки по бокам. Его лицо на долю мгновения искажает гримаса муки. — Я всю ночь думал об этом, не мог спать. Мы не просто втянули тебя в это преступление — ты теперь находишься меж двух огней. И Мела не сдашь, и не сможешь сказать правду Бабич.

— Поверь, — горько улыбаюсь я, и эта улыбка причиняет мне боль, — судьба Мела меня интересует теперь в последнюю очередь. Не будь вы трое в этом замешаны, я ещё вчера бы пошла к твоему отцу. Я могу понять вас — тебя, — принять и придумать оправдания. Но не для него. Пусть я буду херовой подругой, но после такого Мел для меня умер. Его токсичная и разрушающая любовь не оправдывает и не может оправдать убийство в моих глазах. Мел вообразил себя героем трагедии Шекспира, а на деле он самый обычный убийца.

Я произношу эту реплику запалом и сама же вздрагиваю от яда и злости, что сочатся в моём голосе. Но Хэнк не осуждает, а согласно кивает, подтверждая, что в каждом слове я права.

— Не думаю, что и я смогу теперь относиться к нему, как прежде. Он подставил всех нас, хер с ним, но теперь и ты замешана в этом, а такого я ему простить не могу.

— Однако я сама пришла и подслушала.

— Не имеет значения, — качает он головой, и под его кожей бешено ходят желваки. В его груди закипает гнев. — Если бы он его не убил, тебе нечего было бы узнавать. Этого я ему никогда не прощу.

— Почему ты переживаешь за меня больше, чем за себя? — вскинув брови, спрашиваю я. — Если всё вскроется, ваши головы полетят вслед за Мелом, я пострадаю меньше всего.

— Моя голова теперь меня не особо волнует, как твоё спокойствие. Хочешь сказать, ты так напилась вчера по-приколу? Не потому что хотела забыть обо всём случившемся?

Я молчу, поджав губы, а Хэнк смотрит на меня так пристально, что мои ноги сами начинают раскачиваться.

— Это был самый простой способ отпустить ситуацию, — признаюсь наконец я. — Но было тяжело весь вечер смотреть на Анжелу и слышать о её переживаниях, что Сенин не отвечает на звонки. Я чувствую перед ней такую вину, будто сама это сделала. И жена Сенина... Она же тоже себе места не находит — такой удар от новости, а теперь он исчез.

— Вот и весь ответ, — коротко заключает Хэнк. — Он превратил твою жизнь в кошмар, поставил перед выбором... И всё потому, что ему не хватило мозгов понять, что его не обязаны любить просто потому что.

— А он ведь даже не сожалеет, — выдыхаю я, и на глазах выступают непрошеные слёзы. Я смаргиваю их и шмыгаю носом перед тем, как продолжить: — Уверен, что всё сделал правильно. Откуда в нём это? Как так получилось, что из мальчика, рассуждающего о вечном и прекрасном — о душе, любви, дружбе, — могло вырасти чудовище, которое, не дрогнув, застрелило безоружного человека.

Хэнк молчит, кусая губы. Он и сам не понимает. Могли ли мы что-то упустить? Не увидеть знаки?

Очевидно, эти вопросы отображаются на моём лице, потому что Хэнк качает головой.

— Не вздумай себя винить. В этом никто не виноват. Мел никогда не рассуждал, как убийца. Я боялся, что он может что-то с собой сделать — к тому были предпосылки, — но этого не ожидал. Мы не видели никаких тревожных звоночков, потому что их не было. Никто в здравом уме не станет думать, что его близкий человек способен на подобное.

— Но мы видели, как он помешан на Анжеле, — слабо протестую я. — Наверное, стоило что-то сделать... Поговорить с его родителями, например.

— И что предки бы сделали со взрослым пацаном? — Хэнк щурится и скрипит зубами. — Его отец — такой же. Мать — малахольная женщина, которую мы почти никогда не видим, вечно торчит в катакомбах с призраками прошлого. Их мнение для Мела такое же важное, как для меня — прохожей бабки.

И опять Хэнк прав. Мы ничего не могли сделать, как и предугадать.

— Нет смысла искать ответы и подсказки в прошлом, — решительным тоном выдаёт парень. — Всё уже случилось. И нашей вины в том, что у Мела съехал моральный комплекс вместе с крышей, нет. Я не собираюсь брать на себя такую ответственность и тебе не позволю.

Мои губы трогает едва заметная улыбка. Вот он, тот самый Хэнк. Тот самый, про кого я сказала «десять из десяти». Он вопросительно вскидывает брови, недоумевая, почему я улыбаюсь, а я качаю головой.

— Значит, — нерешительно произношу я, переминаясь с ноги на ногу, — теперь мы просто молчим и живём дальше?

— Да, — кивает он. — А ты, плюс ко всему, держишься подальше от Мела.

— Думаешь, он мне что-то сделает за то, что я сказала вчера? — с осторожностью спрашиваю я, чувствуя, как нехорошие мурашки бегут по спине.

Взгляд Хэнка становится темнее и жёстче от услышанного.

— Не сделает. Если не хочет остаться инвалидом.

Услышь я подобное от других парней, то засмеялась бы. Слишком пафосно, такие слова обычно заставляют в усмешке закатить глаза. Но, глядя на Хэнка, мне смеяться не хочется. Я верю, что Мелу не жить спокойно, если Хэнк почувствует от него хоть малейшую угрозу в мою сторону.

— Хорошо, — киваю я и невольно ёжусь, когда порыв ветра забирается под полы ветровки. Поглощённая напряжённым разговором я и забыла, что на улице холодно.

— Идём, — кивает Хэнк. — Пока не замёрзла.

Мы продолжаем путь в молчании, каждый думая о своём.

От слов Хэнка, от того, что он раскрыл своё сознание передо мной, становится легче. Он вернул мне некое подобие опоры под ногами, но я всё ещё качаюсь, не чувствуя в ней уверенности. Смогу ли я вообще когда-то её обрести? Или теперь моя жизнь будет состоять из тревоги и ожидания плохих новостей? Можно ли от них хоть как-то застраховаться? Может ли жизнь идти дальше своим чередом, когда каждый день ты вынужден хранить страшную тайну?

Будучи подростком я наивно думала, что ради друзей можно пойти и на убийство, и на сокрытие. Думала, что дружба и любовь стоит выше всяких законов и общепринятой морали. Я так думала, пока не столкнулась с этим нос к носу. Прошлые убеждения больше не имеют смысл, потому что убийство Сенина Мелом заставило меня резко повзрослеть и понять, что верность тоже имеет свои пределы. Что можно простить другу и любимому? Предательство? Измену? Насилие? А что, если ничего из этого простить нельзя. И ведь Мел именно предатель.

Подвергнуть риску своих друзей ради жадной мести — это предательство. Вынудить их ради дружбы пойти на сокрытие — это насилие. А заставить молчать ради общей безопасности — это измена. Молчание — это измена принципам и себе.

Резко остановившись, я дёргаю Хэнка за рукав куртки. Он тормозит и удивлённо поворачивается ко мне.

— Что такое?

— Хенки, — выдыхаю я, внезапно поняв, что убийство Сенина меняет нашу жизнь куда сильнее, чем показалось на первый взгляд, — а разве мы теперь с тобой имеем права быть теми, кем хотели, когда поступали на юрфак?

Брови Хэнка сходятся на переносице от недоумения.

— Объясни.

— Ты хочешь быть ментом, который реально помогает и защищает людей. Я хочу работать в суде и быть честной, беспристрастной, чтобы закон работал в должной мере. Имеем мы теперь право быть ими после того, что случилось? Мы покрываем преступление. Убийство.

Глаза Хэнка удивлённо распахиваются — пока я не сказала, он даже не думал об этом. Его щека нервно дёргается, а кадык вздрагивает, когда он сглатывает.

— Блять, я не думал об этом...

— Конечно, — запалчиво продолжаю я, чувствуя, как на шее становится горячо, — можно притворяться. Никто же вокруг не знает и не узнает. Но... Мы же знаем. Имеешь ли ты после этого право ловить убийц и вести дела о соучастии в преступлении, а я — судить этих самых людей? Смотреть им в глаза и выносить приговор. Ведь у каждого найдутся аргументы, подобно нашим. Разница будет лишь в том, что мы не попались.

Хэнк делает судорожный вздох, а я понимаю, что по моим щекам начинают катиться слёзы.

Мел не просто убил человека, которого любит моя подруга. Он не просто вынудил нас пойти на сделку с совестью. Своим решением он в одночасье обрубил наши с Хэнком канаты, по которым мы лезли к своему будущему. Не так много людей могут похвастаться тем, что знают, кем хотят стать. А мы с Хэнком знали, мы этого желали.

Константин Анатольевич гордится тем, что сын идёт по его стопам. Мой папа с восторгом и трепетом рассказывает своим ученикам в хоккейной школе, что его дочь будет судить преступников и помогать семьям жертв. Мы выбрали правильные пути, потому что наши ценности диктовали нам, как быть. И наши жизни влияют не только на нас, но и на наших близких.

Неужели теперь всё рухнет?

По глазам вижу, что у Хэнка нет ответа. Он старается его найти, но его попросту нет. Не хочу слышать предсказуемое «забыть и двигаться дальше». Прямо сейчас я не верю, что когда-то смогу это отпустить, и меня не будет сводить с ума моя же совесть. Может, через год всё изменится, но сейчас я слишком потеряна.

Лёгким движением Хэнк касается пальцами моей руки, безвольно повисшей вдоль тела. Они холодные от ветра, а моя кожа горит, несмотря на погоду. Меня почти лихорадит, но это внезапное прикосновение на несколько секунд тушит пожар. Я поднимаю на парня взгляд, и кожу, куда дотронулся Хэнк, начинает покалывать.

Парень подходит ближе и уже уверенно берёт мою руку в свою. И эти мурашки появляются опять — бегут от запястья к шее, поднимая каждый волосок. Между нами смешные полметра, но, кажется, ещё никогда мы не были так близки. Мы разделяем общую боль и одно смятение на двоих, и всё, что сейчас можем сделать друг для друга, это крепко сжать руки.

Невольно — или осознанно? — я делаю шаг и сокращаю расстояние между нами. Поднимаю подбородок, чтобы посмотреть в зелёные глаза с расширенными зрачками. Тело даёт непонятные сигналы: дыхание учащается, язык прилипает к нёбу, по затылку растекается странное тепло, которое медленно скользит к груди.

— Олькинс, — тихо произносит Хэнк, слегка наклонившись, — я хотел бы дать тебе ответ. Правильный, который сможет тебя успокоить. Но его нет. Наверное, — он ведёт языком по нижней губе и шумно втягивает носом холодный воздух, — покажет лишь время. Оно же и расставит всё по местам.

Я медленно киваю, чувствуя, как воздух между нами теплеет. Смотрю на Хэнка и вдруг явственно понимаю, чего хочу прямо сейчас. Чтобы он меня... поцеловал. Это желание будто поднимается из глубины души — не прихоть тела, не желание забыться таким лёгким способом. Я действительно хочу, чтобы он меня поцеловал. Чтобы это сделал Хэнк.

Ноги сами поднимаются на цыпочках. Меня тянёт вперёд каким-то магнитом, и, кажется, Хэнк тоже его чувствует, сам наклоняется ниже, и я слышу его учащённое дыхание.

Сердце едва не выпрыгивает из груди, когда мне в спину, что-то врезается с громкими хлопками. Я инстинктивно вскрикиваю, метнувшись в сторону Хэнка, и он накрывает меня рукой, отмахиваясь от чего-то. Накрыв в ужасе голову, я выглядываю из-под локтя парня и понимаю, что на нас напали голуби.

Неподалёку, будто специально, остановилась бабка с целым мешком хлебных крошек. Она опрокинула его на дорожку в десяти метрах от нас, чем и вызвала нашествие безумных птиц. А голуби достаточно умные, чтобы разглядеть еду издалека, но достаточно тупые, чтобы врезаться в единственное в округе препятствие — в нас с Хэнком.

— Ёбаные птицы, — раздражённо цедит парень, отряхиваясь от перьев. — Нахуй они их вообще кормят, так ещё и на тротуаре.

— Точно, — нервно смеюсь я, всё ещё напуганная неожиданным ударом в спину. — Они гадят по всей улице, потом невозможно пройти.

Грудь Хэнка, к которой я всё ещё прижимаюсь, резко вздрагивает, и он начинает смеяться. С нелепым смешком я отстраняюсь и пытаюсь посмотреть назад, чтобы убедиться, что на меня по ходу дела не успели ещё и насрать.

Момент упущен, магия развеялась, а странное тепло вместе с покалыванием в кончиках пальца исчезло. Никто из нас не говорит об почти случившемся, и теперь мне кажется, что это было наваждением.

Хэнк мой лучший друг, а с лучшими друзьями не целуются. С ними дерутся.

Ну, или хранят тайну о чьём-то убийстве. Но точно не целуются.