Мы сделали это. Перезагрузка

Анжела Бабич

13 марта 2024 года

За несколько часов до публикации видео

— Анжелочка, ну съешь хоть кусочек! Тём, ну посмотри, как она похудела! Сплошные кожа да кости!

— Да оставь ты ребёнка в покое. Не маленькая, ж. Захочет — сама поест.

Несмотря на папины слова, мама продолжает с настойчивой заботой подсовывать мне под нос куриную ножку, от одного вида которой желчь в пустом желудке поднимается к горлу. Я упрямо качаю головой, и мама недовольно цокает, а после сама вгрызается зубами в куриное мясо. Я же продолжаю лениво ковыряться вилкой в салате, не чувствуя никакого аппетита. Уже две недели меня то и дело мутит, а после вчерашнего — я всё время держусь поближе к унитазу.

От одной мысли, что видео со мной и Ромой может оказаться в сети, потеют руки и кружится голова. Если это случится — точнее, когда это случится, — у нас будут большие проблемы, а родители меня просто убьют.

Украдкой поглядываю на родителей; мама с беззаботным видом слизывает солёный жир с пальцев, а папа сосредоточенно разглядывает горлышко тёмной бутылки. Баснословно дорогой, по его словам, коньяк, поэтому он проверяет, что печатка на крышке нетронута.

Мой телефон, лежащий на коленях, издаёт тихий писк, и я роняю вилку на стол. Я ждала сообщения от Ромы с обеда, но он даже не читал мои, из-за чего я сходила с ума. От ревности. Он сейчас за городом, с женой, а я здесь одна. Ладно, физически не одна, но душевно, морально, ментально... Я разбита.

Девочки уже несколько раз спросили о том, как прошёл наш разговор, а я могу только ответить, что Сенин ещё не вернулся. Не могу я рассказать ему о видео на почте Мела по телефону. О таком сообщают лично. А ещё мне необходимо его присутствие в этот момент, потому что я верю, что он придумает, как нам быть дальше. Я надеюсь на это.

Как бы мне хотелось, чтобы Рома взял меня за руку, прижал к себе, обнял и заверил, что всё будет хорошо. А ещё лучше нам просто сбежать. Только он и я, туда, где наши имена никто не будет знать. Мне не нужен даже официальный брак и дорогое кольцо на пальце — я просто хочу быть рядом и не прятаться, не притворяться, что я всего лишь его студентка. Одна из многих, чьё имя он вспоминает лишь на семинаре.

Если бы нашу с Ромой историю любви писала Лола, то она скатилась бы в кровожадный детектив с мстительной женой Сенина, а будь писателем Мел, то мы оба бы умерли. От тифа, например. Или туберкулёза.

Мел.

Я должна с ним поговорить. Должна, а не могу. Он меня уже достал. И его чувства. И его жалобно-молящее выражение на бледном лице. Каждый раз он смотрит на меня так, словно ждёт, что я сорвусь с места и поцелую его. А у меня от одной мысли об этом сводит челюсть. Не люблю я его, не люблю! Как же он не может это понять.

Воспоминание о дне Святого Валентина делают ситуацию только хуже. Это было так унизительно, просто мрак. А Мел даже ничего не понял. Не понял, почему я ушла.

А теперь он знает о моих тайных отношениях с Ромой. И наверняка считает меня предательницей, хоть я ему ничего не обещала.

До недавнего времени я верила, что всё ещё люблю Мела, как друга и брата, несмотря ни на что, но теперь... Теперь я испытываю к нему лишь отвращение. А то, что он знает о моём секрете, заставляет меня его ненавидеть. Но я не могу показать своих истинных чувств, потому что теперь Мел представляет угрозу. Господи, этот замкнутый круг...

Телефон в руке снова вибрирует, и я невольно подпрыгиваю на месте. Так погрузилась в свои невесёлые мысли, что совсем о нём позабыла.

Едва взгляд упал на имя контакта, в груди заискрился фейерверк, но стоило открыть мессенджер, как вспыхнувшие огни мгновенно потухли.

Рома: Прекрати так часто мне написывать, жена же рядом.

Рома: Я напишу тебе вечером, когда вернусь в город.

Ладони вспотели, глаза подёрнула мутная пелена слёз. Я быстро смаргиваю их и, убедившись, что родители увлечены беседой и не обращают на меня внимания, торопливо набираю ответ, пока Рома в сети.

Я: Нам сегодня нужно встретиться. Это важно!

Я нервно дёргаю пальцами на ногах, прикусывая губы, в ожидании ответа.

Рома: Не получится. Завтра.

Я: Нет, сегодня, завтра может быть поздно!

Рома: Если это манипуляции, чтобы я скорее вернулся...

Я: Нет!

Последнее слово я едва не выкрикиваю в экран, но вовремя прикусываю язык и, шумно втянув носом воздух, пытаюсь расслабить ноющие плечи. В последнее время я стала часто сутулиться, и спина мстит мне выстрелами тупой боли от поясницы до затылка.

— Анжела, — окликает меня папа, и я с трудом поднимаю голову, не в силах сразу отвести взгляд от телефона, — ты или ешь, или иди. Вон, погода какая — песня. Погуляй с подружками.

Откусив жирный кусок от мясной вырезки, он довольно крякает и чешет пузо, скрытое синей майкой не по размеру. Подмигнув мне, он запрокидывает голову к небу и кивает. Я тоже поднимаю взгляд и вижу плывущие по темнеющей синеве неба пушистые облака.

— Мне надо готовиться к студенческому ООН, — вяло отзываюсь я, и лицо отца недовольно кривится. — И домашки много.

— Знаешь ли, дорогая, мудрость появляется с опытом. Теория тут не поможет, — фыркает он и щурится, вскинув к лицу вилку. — Я в твоём возрасте столько не учился.

Да, не учился, потому что это были лихие девяностые, и отец сколотил свою банду из уличных пацанов, которые в конце славных двухтысячных превратились в преуспевающих бизнесменов. Если дожили, конечно. Где уж тут найти место учёбе?

Хотя порой мне кажется, что в любом поколении есть свои девяностые. Не живём, а выживаем под эгидой «сдохни или умри». И нет, я не драматизирую.

— Милая, — щебечет мама, — может, тогда подруг к нам пригласишь? Давно я твоих девочек не видела. Как у них дела?

— Да нормально, — пожимаю я плечами, украдкой бросая взгляд на притихший телефон. — Все живы, здоровы.

— Это хорошо, — тепло улыбается мама. — А Оля всё ещё встречается с тем мальчиком? Футболист, кажется.

— Нет, они ещё в феврале расстались. — Мамин внезапный интерес меня настораживает. — А что? Почему спрашиваешь?

— Да я на днях видела его. — Отломив от лепёшки кусок, мама чавкает и качает указательным пальцем в воздухе. — Ну, футболиста этого. Он с девочкой какой-то гулял. Со спины, ну вылитая Оля Чехова.

— Так может это она и была, — не подумав, отвечаю я.

— Не-а, — качает мама головой. — Они потом на набережную пошли, я видела её лицо. Другая это девочка.

Я в ответ только хмыкаю. Не удивительно. Или у Святова такой типаж симпатичных ему девушек, или он копиями пытается заменить оригинал. Оля-то с ним уже не будет, у неё теперь свои драмы с мужиками. Хотя я её не понимаю.

Мне никогда не нравился Кислов. Он грубый, невоспитанный, агрессивный и редко контролирует себя. А ещё наркоман. Если бы они с Олей и Мелом не дружили, я бы с ним даже не здоровалась. Поэтому мне не понять, почему Оля так цепляется за эту дружбу. Как по мне, очевидно, чем всё закончится. Кислов снова сделает что-то, что окончательно разобьёт Чеховой сердце и отправит её на приём к психиатру.

Мама продолжает рассуждать вслух:

— Бедный мальчик, так влюбился, что теперь не может забыть и ищет кругом похожих... А почему они расстались?

— Понятия не имею, — отрезаю я, не желая выворачивать бельё подруги перед матерью. — Не сошлись характерами, наверное.

— Думаю, дело в её друзьях, — вдруг с умным видом произносит мама, и я склоняю голову к плечу, вопросительно вскинув брови. — Если бы у меня были друзья-мальчики, твоему отцу это не понравилось бы. Так, Тёма?

Папа, который до этого момента листал ленту телефона единственным чистым пальцем — мизинцем — поднял на жену глаза.

— Чё?

Мама закатывает глаза и испускает нетерпеливый вздох.

— Я спросила, разрешил бы ты мне дружить с мальчиками, когда мы с тобой ещё встречались?

— Ну, — задумчиво мычит папа, почёсывая ладонь об угол стола, а затем вздрагивает, получив от матери пинок под столом. — Вот ты меня пихаешь, а какой правильный ответ-то должен быть?

— Нет! — вспыхивает мама и, поднявшись на ноги, подходит к бару, чтобы взять новую бутылку шампанского и протянуть мужу. — Девочки с мальчиками дружить не должны, и наоборот тоже самое!

— Это ещё почему? — вздыхаю я, хотя можно было и не спрашивать. Кристина Бабич принадлежит к тому самому типу людей, которые не верят в дружбу между мужчиной и женщиной.

— Потому что, во-первых, — папа с тихим хлопком откупоривает бутылку, и мама подставляет под шипящую струю бокал, пристально глядя на меня, — кто-то всегда будет испытывать невзаимные чувства. А во-вторых, если у тебя будет друг, то это не понравится твоему парню. Понимаешь? Ревность хороша лишь в разумных пределах, но если твой молодой человек постоянно будет ревновать тебя к «другу», — скептично поджав губы, мама демонстрирует в воздухе кавычки, — то ваши отношения долго не протянут. Вот почему Оля и футболист разбежались. Ревность.

Закончив пламенную речь, мама залпом опустошает бокал, и папа наливает ей новую порцию шампанского. Когда бутылка опустеет, она примется искать мне парня на сайте знакомств. Почему-то мама очень переживает, что мне девятнадцать, а парня до сих пор нет. Будто мне уже все сорок, и я рискую остаться старой и никому не нужной.

А ведь когда мне будет сорок, Роме уже стукнет шестьдесят. Будет ли он всё также испытывать ко мне нежные чувства? Или Лола права, и Сенин правда найдёт себе другую молодую дурочку, когда я выйду из любимого им возраста.

Телефон в руке вновь оживает, а моё сердце заходится от радости.

Рома: Хорошо, мы вернёмся в город часов в восемь.

Рома: Сейчас переведу тебе деньги, сними нам номер в гостинице, как обычно. И жди меня.

Я крепко сжимаю мобильный в руке и касаюсь ладонью груди, чувствуя, как гулко и громко бьётся моё сердце. И всё-таки, Лола ошибается. Сенин не такой, как остальные. Да, у нас большая разница в возрасте, и он женат. Но разве мы виноваты в наших чувствах? А Рома любит и жену тоже, но по-своему, как сестру. Как мать его детей. А я... Я лишь виню судьбу за то, что мы встретились слишком поздно.

***

Перед выходом из дома меня опять вырвало.

Склонившись над унитазом, я шумно дышу и сжимаю побелевшими пальцами ободок. Меня бьёт мелкая дрожь, горло жжёт, а из накрашенных глаз бегут слёзы. В животе всё скручивает и сжимает, и таблетка обезболивающего, выпитого полчаса назад, так и не сработала. Чёрт, как же мне плохо.

Я помню, как Оля раньше страдала из-за болезненных месячных. Боли были настолько сильными, что её могло тошнит, а пару раз она потеряла сознание. Сейчас у неё всё нормально, но, кажется, пришла моя очередь страдать от того, что я женщина. А ведь у меня всегда были скудные и почти незаметные месячные.

Месячные.

С трудом подняв голову, я вытираю тыльной стороной ладони перепачканный в рвоте рот и, спустив воду и вымыв руки, сажусь на край джакузи, вынимая телефон. А ведь мне уже приходило уведомление из приложения, что пора отметить начало нового цикла, а я всё смахивала его и забывала. Чёрт, не помню, когда в последний раз у меня шли месячные.

Листаю календарь в телефоне и замираю, уставившись на выделенные красным цветом четыре кружка. Задержка почти три недели, как я могла не заметить этого?

Если минуту назад я взмокла от тошноты, то сейчас потею от волнения и оттягиваю ворот розового свитера. В ванной комнате душно — или у меня резко подскочило давление. Тру ноющие глаза, ещё больше размазывая косметику по лицу. Моё состояние всё ближе к моменту глобального нервного срыва.

Я не могу быть беременной. Нет, у меня нет проблем со здоровьем, но мы предохраняемся. Всегда. Меня нельзя назвать беспечной дурочкой, я прекрасно понимаю, откуда берутся дети. Должно быть, цикл сбился от нервов. Я ещё и похудела.

Чтобы убедиться в своей правоте, я вбиваю в поисковик запрос:

Может ли цикл сбиться из-за стресса?

Первая же страница говорит мне — да, может. И внизу же, после длинного текста из симптомов и рекомендаций обратиться к врачу, добавляет — нельзя исключать вероятность беременности, поэтому лучше всего сделать тест или посетить гинеколога.

Окей, мне снова дурно. Но блевать уже нечем, даже желчь кончилась, зато теперь режет желудок. Простонав и замычав, я склоняюсь над раковиной и делаю несколько глотков воды из-под крана. Обычно я так не рискую — не хочу подцепить какую-нибудь кишечную палочку, — но сейчас горло просто дерёт.

Нахлебавшись воды и намочив рукава свитера, я смываю макияж и выползаю в коридор второго этажа. Главное, не попасться на глаза никому из родителей. Но, судя по музыке, которая доносится из бильярдной комнаты на первом, папа всё-таки открыл свой дорогущий коньяк, а мама от шампанского перешла к ликёру. А сейчас всего лишь вечер среды.

Вернувшись в комнату, я быстро сменяю мокрый свитер на другой, собираю каре в низкий, смешно торчащий хвостик и бросаю взгляд на своё отражение в зеркале.

Я никогда не была толстой, в теле или пухлой. Пока остальные звали меня ведьмой и считали везучей, мама таскала меня по врачам, потому что худоба негативно сказывалась на здоровье. Но сейчас... Мать права, я очень сильно похудела. Хотя ещё пару дней назад я не замечала этих впалых щёк и запавших глазниц. От недостатка витаминов губы потрескались и стали кровить, а одежда повисла на плечах и бёдрах, как на вешалке. Пора взять себя в руки, пока ещё хоть сколько-то мяса обтягивает скелет.

Потрепав за ушами Чипа и Дейла, я бросаю взгляд на циферблат часов. Рома сказал ждать его в половине девятого, и у меня есть час, чтобы убедиться в том, что я не беременна и придумать, как мягче преподнести мужчине информацию о том, что наш секс кто-то снял и может выложить в сеть. Может я дура, но никогда не думала, что мои отношения с преподавателем и правда могут раскрыться.

Серый Чип громко чихает, и рыжий одноглазый Дейл недовольно бьёт того лапой по морде. В ответ Чип провоцирующе шипит и получает укус от Дейла в загривок. По комнате разносится истошный ор, и я, уронив сумку на пол, бросаюсь разнимать дерущихся котов. Спустя минуту, три кровавые ссадины на предплечье, одну разодранную простыню и одного едва не погибшего Чипа, Дейл гордо вскидывает хвост и удирает восвояси — в коридор, — а я принимаюсь успокаивать плачущего серого кота, спрятавшего унылую мордочку в моих руках. Я только тяжело вздыхаю.

Последние четыре месяца я волонтёрю в приюте для животных «Второй шанс». В основном туда попадают питомцы разных мастей, пострадавшие от жестокости хозяев или заводчиков. Например, черепаха Симона, которой жестокие дети засунули под панцирь бомбочку. Черепаха чудом выжила, но получила ожоги и деформированный панцирь. Милейшего волкодава Карла «любящий» хозяин хлестал ремнём и превратил в агрессивного пса, к которому в вольер можно зайти только в специальной защитной одежде, которую Карл не сможет прокусить.

Не повезло и двум котятам — рыжему Дейлу и серому Чипу. Первый остался без глаза после уличной драки с собаками, а над хвостом второго постарались подростки, оставив вместо него окровавленный огрызок.

За эти четыре месяца я убедилась в том, что человеческая жестокость не имеет границ. А у некоторых монстров нет сердца, но они почему-то до сих пор зовутся людьми и не порицаются в обществе. Вместо того, чтобы отменять звёзд за голые вечеринки, лучше присмотреться к собственным соседям. Возможно чудовища находятся к вам ближе, чем вы думаете.

Чип жалобно мяукает, заметив, что я перестала его утешающе чесать, задумавшись о своём. Я испускаю тяжелый вздох и сажу кота на кровать. Скорчив жалобную мордочку, Чип падает на спину и принимается умываться, бросая на меня обиженные взгляды.

А ведь говорил мне Сергей Иванович, хозяин приюта, что с этими двумя будет непросто, но кто ж знал, что мне каждый день придётся их разнимать. И не стоит думать, что задира здесь Дейл, а бедняга Чип вечно огребает. Не далее как вчера, Чип забрался на кухонную тумбу, когда кухарка Катя отвернулась к плите, и лапой скинул на ничего не подозревающего Дейла миску с жидким тестом и удрал в открытое окно на веранду.

За дверью раздаётся грохот, громкий крик кухарки Кати, оглушительный звон, а затем в щель со всех ног забегает Дейл, за которым с лаем несётся Бумер — чёрный доберман с огромной золотой цепью на шее. Дейл ныряет под кровать, Чип, взлетев ракетой на метр, цепляется когтями за тюль на окне, а я чудом успеваю забраться на стол и убраться с дороги, потому что милейший, но не самый умный Бумер на полной скорости врезается мордой в кровать и носом застревает в узкой щели над полом. Гибкий, как пластилин, Дейл естественно туда пролез, а здоровый пёс, который встаёт на задние лапы и кладёт передние мне на плечи, застрял.

— Да я вас сейчас на шаурму пущу! — истошно визжит Катя, залетая в мою комнату и размахивая мокрым полотенцем. — Не дом, а зоопарк!

Шумно выдохнув, она шлёпает жалобно заскулившего Бумера по спине, а затем замечает меня, забравшуюся с ногами на стол. Сдунув прядь чёрных волос, кухарка упирает руки в бока и интересуется:

— Анжела Артёмовна? А вы чего на столе сидите?

Действительно, чего это.

— Бумер так быстро бежал, — отвечаю я, спускаясь на пол. — Пришлось действовать быстро. А что случилось-то?

— Да Дейл этот! — принимается жаловаться словоохотливая Катя. — Прикиньте, Бумер, паразит, забежал в дом с грязными лапами! Ну я и повела его мыть, а тут рыжий чертяка как пронёсся! Ну и Бумер за ним, меня задом толкнул, а я схватилась за первое, что попалось под руку, чтобы не упасть. Вазу Кристины Александровны. Ну и... — Кухарка разводит руками, а мне остаётся ей лишь посочувствовать.

Мама невероятно трепетно относится ко всем предметам интерьера в нашем доме, особенно к тем, что были привезены из других стран. Если я правильно поняла историю Кати, она разбила какую-то древнюю китайскую вазу. Что ж, мам не уволит кухарку, зато следующие месяца два будет воспитывать всю прислугу в доме, чтобы они обходили вазы, статуи и картины за десяток метров. Картину молодого и очень дорогого художника, пишущего в жанре импрессионизма, она уже засунула под стекло и сигнализацию.

Продолжая ругаться и шлёпать несчастного Бумера по спине, Катя вытаскивает его за ошейник из-под кровати и тащит в коридор, а я помогаю Чипу выпутаться из тюли, в которую он обернулся, как в сари, и повис в полутора метрах над полом. Дейл же вовсе не подаёт признаков жизни — притаился под кроватью и даже не шипит, как обычно.

Из дома я смогла выйти лишь тогда, когда запихнула в пасть Чипа шприц с лекарством — дурак, гуляя на улице, пробрался к соседям и наелся куриных костей из их мусорного бака. Теперь Чип сидит на жёсткой диете и время от времени пытается зализать свой лысый прооперированный живот.

Моего ухода родители не заметили, хоть я и заглянула в бильярдную. Судя по тому, что мама облачилась в слитный купальник, а папа сидел в халате, они собрались в бассейн на цокольном этаже дома. Когда родители напиваются, они превращаются во влюблённых подростков и совершенно меня не замечают. Иногда, как сегодня, мне это на руку.

Сев в свой Марчик — маленькую розовую машинку, — я откидываю козырёк, чтобы посмотреться в зеркало. Пусть я позвала Рому не на свидание, мне всё равно нужно хорошо выглядеть. Это правило хорошего тона.

Небо над городом уже налилось темнотой, но из-за низко нависшиз туч не видно ни одной звезды. По дороге в гостиницу я останавливаюсь у обочине напротив аптеки и, отстояв очередь, покупаю два самых современных, самых точных теста на беременность. Я себя знаю: если не буду уверена в чём-то на тысячу процентов, буду гнать тревожные мысли до тех пор, пока не покроюсь пятнами.

Холодный ветер едва не сбивает с ног. Я ёжусь, глубже закутываясь в куртёнку. Хоть днём и светит ярко солнце, вечером март напоминает, что зима закончилась ещё недавно, а до настоящего тепла в лучшем случае полтора месяца.

Закрыв пальцами название на коробке теста, я шагаю в сторону машины и вчитываюсь в инструкцию по применению. Я впервые имею дело с тестом на беременность, но что-то мне подсказывает, что он не так прост в использовании, как это показывают в фильмах.

Вцепившись зубами в нижнюю губу, я мысленно чертыхаюсь. Так я и думала. Лучше всего делать тест утром, на самой первой моче, а не как в кино — в любое время суток. Придётся помучиться от неизвестности ещё целую ночь.

Нервно потерев урчащий от пустоты живот, я отвожу взгляд от дороги, делаю шаг в сторону и едва не падаю, столкнувшись с кем-то.

— Твою мать, куда прёшь?!

Я тут же узнаю голос Лолы и нервно смеюсь, хватая подругу под локоть. Опустив голову на свои кроссовки, на которых остался след от моего ботинка, она поднимает на меня полный бешенства взгляд. Но он тут же сменяется удивлением, а на губах появляется ухмылка. Выдернув из ушей наушники, Гараева кивает.

— Привет, Анжелка, ты чё так поздно в центре?

— Рома приехал, — замявшись на пару секунд, отвечаю я и вижу, как меняется лицо Лолы — от приветливого до не очень довольного. — Мы встречаемся в гостинице. И нет, не для того, о чём ты сейчас подумала.

— Поверь, Анж, — фыркает Лола и заправляет волосы за уши, в мочках которых на цепочке висят огромные чёрные кресты, — о ваших потрахушках я думаю в последнюю очередь. Ясень хрен, что ты ему про видос пошла рассказывать. Удачи. Напишешь потом, что Кант тебе скажет.

— Боюсь, ничего хорошего он не скажет, — мрачно отзываюсь я, даже не представляя, как Рома может отреагировать.

Репутация для него важна, а измена жене — начмеду главной больницы города — и отношения со студенткой мигом её похоронят. И это самая малость проблем, которые только могут появиться. Про реакцию моих родителей я вообще молчу. Отец переедет Рому на внедорожнике, а затем отвезёт на масокомбинат, чтобы сделать из него профессорскую колбасу. И я сейчас не шучу.

— А это чё?

Настороженные нотки в голосе Лолы выдёргивают меня из мыслей о том, как папа убивает моего любимого человека, и я фокусируюсь на её лице. А вот Гараева смотрит на мои руки, вернее на то, что я в них держу. Тесты. Блять.

— Бабич, ну нет, — со стоном выдаёт Лола и сокрушённо бьёт себя по лицу. — Ну ёбаный ты блять.

— Успокойся, — я взмахом руки и ровным голосом пресекаю поток её негодования. — Это просто тесты. Я их каждый месяц делаю, на всякий случай. Я точно не беременна.

— Если точно, на кой хрен тебе постоянно делать тесты? — прищурившись, с издёвкой интересуется Лола, подбоченившись. — Я тоже занимаюсь сексом, но в список моих ежемесячных покупок тесты не входят. Думаю, у Чеховой и Грошевой тоже. Хотя Ритке стоило бы, судя по тому, как она со своим алкашом вообще башкой не думает.

— Ну, ты же проходишь диспансеризацию, — цежу я, начиная закипать. — Это почти что то же самое.

Я безумно люблю Лолу, как и Олю с Ритой, но порой её привычка докапываться до нас и учить жизни просто бесит. Проще смириться с тем, что она такая, но прямо сейчас у меня слишком накалены нервы, чтобы оставаться с собой во внутренней гармонией. Может, снова заняться йогой?

— М-да, — качает головой Лола, но, на удивление, больше не спорит, а смотрит на свой телефон и закатывает глаза. — Ебать ты банный лист.

— Кто? — улыбаюсь я, радуясь возможности сменить тему.

— Да Зуев, — морщится Гараева. — На вторую свиданку зовёт, прикинь? Бессмертный, что ли.

— Что-то я пропустила, а когда у вас первая свиданка-то была? — удивлённо переспрашиваю я, вскинув брови. — Ты же Гену вообще не перевариваешь.

— Не перевариваю, — кивает подруга. — Но на восьмое марта я решила устроить благотворительность и позволила убогому сводить меня в кафешку. И вот, чем это обернулось. Ты, Анж, тоже завязывай с добротой, а то глядишь, кто-то и кроме Мела к тебе присосётся.

Напоминание о Меле вновь возвращает меня к тревожным мыслям. Спрятав коробки с тестами в сумку, я крепко сжимаю лямки и негромкого спрашиваю:

— Лола, как ты думаешь, Мел может совершить нечто... — Я запинаюсь и нервно жую губы, в попытке подобрать слова. — Необдуманное и глупое.

— Меленин? — Гараева снисходительно хмыкает. — Глупое и необдуманное очень даже может. Но ты ведь спрашиваешь про видео, да? — Я киваю. — Слушай, ну он депрессота та ещё, но как-то не похож он на уёбка, который станет сливать видео или отправлять его жене Сенина. Вот Кислов, зуб даю, мог бы, сто процентов. Эта гнида из мести ещё и не так подгадить может. Проверено лично Чеховой. А Меленин — вряд ли. Я бы больше волновалась о том, кто ему отправил то письмо.

— Ты тоже не думаешь, что это Козлова? — нахмурившись, спрашиваю я. — Я думаю об этом последние сутки и не могу понять, верю ли я ей или нет.

— Давай не будем это обсуждать на улице? — Лола окидывает внимательным взглядом улицу и, скомкав провода от наушников, кивает в сторону Марчика. — Мне в «Чернила» надо за карандашами, подкинешь?

— Конечно.

Когда мы садимся в машину, и я выезжаю на главную дорогу города, начинается дождь. Мощные капли барабанят по крыше и стеклу, и с каждой минутой грохот усиливается. Когда я останавливаюсь перед светофором, фары впереди стоящих машин размывает от воды.

— Насчёт Козловой. — Лола опускает козырёк и принимается подкрашивать губы коричневой помадой. — Не могу поверить, что правда говорю это, но она походу правда ни при чём. Нет, она всё ещё сука, потому что хранила те видосы и не только, но не думаю, что письмо Меленину и пост про Машу её рук дело. Как-то это... Слишком.

— Тогда я совсем ничего не понимаю, — вздыхаю я, крепче сжимая руль, обтянутый розовым мехом. — Эта гнида могла бы сразу опубликовать видео в Буднях. Но нет, она или он решили, что надо сперва поиздеваться, втянув в это Мела.

— Ты врагов в последнее время не наживала? — как-то уж совсем беззаботно спрашивает Лола.

— Нет, я никому дорогу не переходила. Да и мы же не в сериале Нетфликса, чтобы на тебя ополчились из-за какой-то фигни.

Вместо ответа я слышу тихий смешок и поворачиваю голову. Гараева держит в руках телефон и, уткнувшись носом в экран, сдержанно улыбается. Грузовик впереди моргает поворотником, и я притормаживаю. Быстро наклонившись в сторону, я различаю на телефоне Лолы аватурку Зуева и возмущённо выдыхаю:

— Вот как? Зуева ты не перевариваешь, но угараешь над его шутками, пока я с тобой разговариваю? Как же это подло, Гараева.

— Ладно, ладно. — Лола примирительно вскидывает ладонь и убирает телефон в карман куртки. — Я тебя прекрасно слышала. Нет, мы не в сериале Нетфликса, но не надо думать, что мелочные гниды, способные из-за какой-то херни на тебя взъесться, существуют только в кино.

— Ага, — саркастично отвечаю я, качнув головой, и поворачиваю руль, чтобы вслед за вереницей автомобилей свернуть на Кирова, — слышала она меня. А реплику про Зуева проигнорировала.

Лола тяжело вздыхает, словно весь этот диалог отнимает у неё слишком много.

— Какую именно реплику?

— Про то, что ты смеялась над его шуткой.

— Вот не надо придумывать. — Подруга качает головой и отмахивается. — Я смеялась не над шуткой, а над тем, какой он тупой. Это разные вещи.

— Не такой уж он и тупой, — осторожно замечаю я. — Мне кажется, Гена своеобразный. Но точно неплохой. Даже добрый.

— Давно ли ты в адвокаты нариков записалась? — вскидывает брови Лола и скрещивает руки на груди. — Назови его хоть трижды святым, нимб над башкой Зуева точно не появится.

— Что, он тебе совсем не нравится?

— Почему мы вообще это обсуждаем? — вскидывается Лола и вспоминает о том, что не пристегнулась. Пользуется моментом, чтобы отвернуться от меня и скрыть своё смущение.

Но ни черта подобного, Гараева постоянно роется в нашем с девчонками нижнем белье, а своё держит в плотно закрытом ящике. Должна же я хоть немного отыграться за нас троих и отвлечься от неприятных мыслей насчёт Мела и встречей с Ромой.

— Потому что ты на него реагируешь, — отвечаю я и, недовольно поджав губы, останавливаюсь — впереди пробка, в обе стороны.

— Тупой аргумент, — фыркает подруга. — Я на всех людей реагирую, особенно если они несут тупую хуйню.

Лола бросает на меня многозначительный взгляд, защёлкивая ремень в замке, а я в ответ закатываю глаза и откидываюсь на спинку сиденья.

— Лола, в том, что тебе может нравиться Зуев, нет ничего плохого. Можно подумать, мы всегда выбираем правильных людей.

— Я никого не выбираю, — перебивает меня Гараева мрачным тоном. — Я свободный человек и могу делать что хочу и с кем хочу. Не пытайся привязать меня к одному человеку, Анж. Мне такое не нравится.

— Не нравится быть привязанной к одному человеку?

— Не нравится этот разговор. Это личное.

— Мои отношения с Ромой тоже личное, выбор Риты — личное, ошибка Оли с Кисловым — тоже. Но это не мешает тебе лезть в них. Мы не против, но и ты тогда отвечай тем же.

Какое-то время Гараева молчит, скрестив пальцы на коленях в замок. Кажется, она решила игнорировать меня и этим дать понять, что думает о моих словах. Но когда я заворачиваю на парковку перед торговым центром и останавливаюсь на разметке, Лола отстёгивает ремень безопасности, берётся за ручку и бросает мне ничего не выражающий взгляд через плечо.

— Что бы я ни чувствовала к Зуеву, это не имеет значения. В своих выборах я руководствуюсь только головой и здравым смыслом. Выбор моего сердца уже однажды принёс мне слишком много проблем и боли.

Я не успеваю ничего ответить; Лола накрывает голову сумкой и выскакивает на улицу, хлопнув дверцей. Барабаня пальцами по рулю, смотрю на её размытую водой на стекле фигуру, удаляющуюся в сторону дверей торгового центра.

Лола права — она всегда делает выбор головой. В отличие от меня, Оли и Риты — мы, как полные идиотки, всегда действуем по наитию, по воле гормонов и сердца. Но вот в чём вопрос: счастлив ли кто-то из нас четверых на самом деле?

***

Часы на экране телефона показывают половину одиннадцатого. Я сижу на краю застеленной кровати и смотрю на дверь, надеясь, что Рома постучится в неё с минуты на минуту. Надеялась я так и час и полчаса, и десять минут назад. Все двадцать три звонка остались неотвеченными, а последние пять переадресовываются на голосовую почту.

Массируя затёкшую от долгого сидения в одной позе шею, я оборачиваюсь к балкону, за которым почти белая стена дождя. Стоит ливню на десять минут затихнуть, как над землёй стелется густой туман, а затем его снова прибивает к асфальту дождём.

Бесполезно ждать, Рома уже не придёт, но я не понимаю почему? Какая причина? Даже если веская, почему нельзя ответить на звонок или хотя бы написать?

Меня швыряет от злости к тревоге и обратно. Следует быть гордой — сдать ключ, сесть в машину и поехать домой. А лучше к кому-нибудь из девочек. Напиться и забыться. К чёрту все проблемы. В конце концов, из нас двоих я пострадаю меньше всего. А раз Рома не может найти и часа, чтобы выслушать меня, когда я пишу, что это важно, то пусть сам расхлёбывает.

Злость кипит в крови, но быстро остывает, когда я падаю спиной на кровать и прячу мокрое от слёз лицо в подушках. Знаю, что в гостинице стирают постельное после каждого гостя, но я точно чувствую отпечатавшийся на наволочке парфюм мужчины. Боль вперемешку с нежностью затапливает меня и придавливает к кровати, лишая сил и способности двигаться. Чувствую себя маленькой девочкой, которой хочется спрятаться в маминых объятиях. Но я не могу и душу излить ей тоже не могу. Она не поймёт.

Меня никто не понимает, даже подруги. Даже Лола, которая в школе встречалась с нашим математиком. Может, наивно, но когда у нас с Ромой всё началось, я верила, что именно Гараева поймёт, как сложно сопротивляться чувствам к взрослому мужчине.

Они отличаются от наших сверстников. У них в голове один ветер, они не умеют ухаживать, а вместо красивых комплиментов называют нас «сосками», «маленькими шлюшками» и так далее. Как с ними можно встречаться будучи в своём уме?

Мел, конечно, не такой, как остальные сверстники, но его склонность к трагизму и депрессивному состоянию негативно сказывается на тех, кто находится рядом. С ним порой тяжело дружить, а отношения я даже боюсь представить.

Кислов сразу мимо. У него над головой развевается гигантский красный флаг. Девушкам, желающим сохранить свою психику здоровой, желательно держаться от него подальше. Их ситуация с Олей тому доказательство. От скотского поведения Кислова не останавливает даже то, что Оля его единственная подруга, и только она терпит его отвратительных характер.

Есть ещё Хенкин. Его, пожалуй, можно назвать зелёным флагом, но он слишком закрытый парень. Как ракушка — таких колупать и раскрывать придётся слишком долго. Если они в тебе не видят «своего», то никогда не откроются.

То ли дело Роман Арнольдович. Я в него влюбилась с первого взгляда. Его одежда, его аристократичные манеры, загадочная полуулыбка, очки в тонкой круглой оправе и умные мозги — как же это сексуально. И не одной мне он пришёлся по сердцу. Таких мужчин, как наш преподаватель философии и логики, сегодня редко встретишь. И, к сожалению, почти все они женаты.

Я не собиралась заводить с Ромой какие-либо отношения — тем более уводить его из семьи. Но всё случилось вопреки «нельзя» и «запрещено». Остались вечером и наедине в тёмной аудитории, где на преподавательском столе горела одна лампа. Я никак не могла осилить аргументы по логике и билась с ними почти насмерть. А потом, с трудом отвоевав четвёрку, я позволила преподавателю подвезти меня. Поцелуй в машине. Самый тёплый и трепетный в моей жизни — кончики пальцев похолодели от волнения, а сердце грохотало в груди, как колибри.

Трудно назвать наши с Ромой отношения нормальными — как минимум потому, что у него есть жена. Мы не живём вместе, не знакомы с родителями друг друга, не выходим вместе в свет. Наши отношения начинаются лишь тогда, когда поворачивается ключ в замке пустой аудитории, или мы попадаем в номер гостиницы.

Гложет ли меня совесть? Не так часто, как ей следовало бы. Основное моё чувство — ревность. Я ревную Рому к его жене до боли в костях. Для меня нормально проснуться ночью от кошмара, в котором я вижу, как мой любимый мужчина делит постель с госпожой Сениной. Я ревела всю ночь, узнав, что Людмила Сенина беременна. Это означало, что с ней он тоже занимается сексом. Он целует её, обнимает, гладит по волосам — думаю об этом сейчас и опять наворачиваются слёзы. Это невыносимо.

Чем дольше мы с ним тайно встречаемся, тем сильнее я к нему привязываюсь. Я не вижу никакой жизни вокруг, если Ромы нет рядом со мной. А его и нет, он с женой.

Ударив кулаком по матрасу, я переворачиваюсь на спину и, громко шмыгнув, зарываюсь пальцами в волосы. Меня душат и слёзы, и злость, и ненависть вперемешку с любовью. От такого количества эмоций и чувств, охвативших меня разом, горит лицо. Становится так жарко, что я стягиваю свитер и остаюсь в одном лифчике, но прохладнее не становится. Скатившись с кровати, я распахиваю настежь балконную дверь и, приоткрыв рот, высовываю голову наружу.

Меня обдаёт влажностью, капли дождя, стучащие по поручням, брызгают на голый живот. Снаружи почти ничего не видно, даже свет фонаря потонул в темноте позднего вечера и ливня. Становится чуть легче, голова уже не кажется нагретым чайником, который вот-вот взорвётся.

Тонкая белая полоса молнии стремительно рассекает небо над крышей дома напротив, и через несколько секунд раздаётся низкий раскат грома. Я ёжусь и прячусь в номере, оставив дверь на балкон открытой. Выключаю свет и, завернувшись в одеяло, падаю на постель. Мне нравится лежать в такую погоду и наблюдать за тем, как от ветра танцуют шторы. И слышать звук непогоды. Хотя раньше я этого не любила, но Оля как-то сказала, что дождь способен смыть грязь даже из человеческих мыслей, а тишина после грозы убаюкивает лучше любой колыбельной.

***

14 марта 2024 года

Мне снилось море. Высокое, шумное, в разгар шторма. Я видела такое в детстве, когда Вят из-за непогоды наполовину ушёл под воду. Много автомобилей тогда унесло в море, магазины и ларьки понесли убытки, а я радовалась, что не придётся идти в садик. Правда радость моя была недолгой, потому что мама не разрешила мне весь день смотреть мультики, чтобы сберечь топливо в запасном генераторе. Город тогда остался без света и связи на десять дней.

В моём же сне житейских проблем не было, было только море. Огромные корабли с поднятыми парусами шли прямиком на отвесные скалы, в глубину бухты, дно которой прорезали острые камни. А Жемчужина Моря, старинный белый маяк посреди воды и скал, молчала, окруженный туманом. Жемчужина могла бы спасти корабли, но она предпочла безучастно наблюдать за тем, как море поглощает разбитое днище и оставляет на поверхности парусину.

Мобильный издаёт громкую вибрацию рядом с ухом, и я ищу его, чтобы отложить будильник на десять минут. Рука нашаривает угол одеяла, а телефон и вовсе звенит с другой стороны, куда я его обычно не кладу. С трудом разлепив веки, я щурюсь и осматриваюсь, приподняв голову над подушкой. Стены люксового номера в гостинице, распахнутая настежь балконная дверь и дождевая лужа на полу.

Суставы хрустят, когда я сажусь, потягиваюсь и нашариваю телефон под соседней подушкой. Время три часа ночи, и мне звонит Мел.

Сжав пальцами переносицу, я встряхиваю головой, чтобы окончательно проснуться и веду пальцем по экрану, чтобы принять звонок.

— Мел, сейчас глубокая ночь.

— Знаю, знаю... — негромко отвечает парень, и я слышу тихие голоса на фоне. Кажется, это Кислов и Зуев. — Ты ведь сейчас с ним, да?

Первый мой порыв — изобразить идиотку, не понимающую, о чём речь. Точнее, о ком. Но с Мелом нельзя играть в дурочку. Судя по голосу и заплетающемуся языку, он пьян. А значит более ранимый, чем обычно. Так что я решаю ответить правду.

— Нет, мы не вместе.

Хороший ответ, его можно двояко понять: мы сейчас не вместе или мы вообще не вместе. Выбирай, дорогой Мел, что тебе больше по душе.

Молчание на той стороне затягивается.

— Ты мне только для этого вопроса позвонил? — нетерпеливо спрашиваю я, решив, что Мел заснул с трубкой у уха. Даже голоса парней стихли.

Интересно, а почему я не слышала голоса Хенкина?

Тяжёлый вздох вырывается из динамика.

— Давай встретимся.

Мел не просит, он требует. Я кошусь в сторону окна, по стеклу которого водопадом льётся дождь.

— Ты погоду видел?

— Анжела, — вдруг совсем тихо произносит парень, — пожалуйста.

Стиснув пальцы в кулак и прикрыв от досады веки, я говорю то, что, чёрт возьми, не должна:

— Хорошо, где?

***

Фары моей машинки освещают трясущуюся от холода и дождя фигуру Мела возле ограждения и предупреждающего знака «Купаться запрещено». Мел захотел встретиться на нашем месте, и сколько бы я ни пыталась ему объяснить, что выходить к пирсу в такую погоду не только глупо, но и опасно, он меня не слушал.

Негодование бурлит во мне, как в адском котле, пока я беру с заднего сиденья дождевик и с жалостью смотрю на свои новые ботинки, в которых уже через минуту будет хлюпать вода. Двигатель я не глушу, фары тоже оставляю включенными, потому что вокруг старого пирса, с которого в ясную погоду видна Жемчужина Моря, кромешная темнота. Эту местность я знаю, как свои пять пальцев, но родители постоянно напоминают мне о том, что Турист вернулся в город, и нет никаких оснований полагать, что можно быть в безопасности хоть где-то, кроме дома с железной дверью и сигнализацией.

Мел тоже одет в дождевик, но капюшон висит на спине, и по его бледному лицу с синими губами льётся вода. Надвинув свой капюшон на брови, я выбираюсь из машины и громко хлопаю дверью. В эту же секунду тонкий зигзаг молнии рассекает небо над бухтой, и я вздрагиваю от мощного взрыва над головой. Сильный порыв ветра бьёт в лицо, и я придерживаю дождевик, чтобы тот не слетел.

— Я здесь, — говорю я, приблизившись к парню. — Что ты хотел сказать?

Вместо ответа Мел резко разворачивается на пятках и, переступив железную цепь на выходе к пристани, идёт вперёд. Я быстро следую за ним и дергаю за руку.

— Я не пойду к краю!

От одной мысли, чтобы стоять на носу пирса перед морем, внутренности сковывает холодом. Даже в темноте, даже в непогоду я вижу, как огромные волны нападают на деревянный пирс, а столбы, на которых он держится, натужно скрипит, напоминая гудящее от недовольства животное. Море часто выбрасывает вместе с пеной и живность со дна — молюски, морские звёзды, водоросли, — можно поскользнуться и улететь вниз. Утопшее тело выбросит к берегу только на следующее утро, когда море успокоится.

Мокрая ладонь Мела находит мою и нежно сжимает. Я вскидываю голову и встречаюсь с взглядом его серых глаз, которые выражают столько всего, что нельзя уловить что-то одно. Он моргает, и я вижу, как его взгляд съезжает в сторону — Мел пьян и накурен, ему трудно сейчас сфокусироваться.

— Не бойся, Анжел, я не дам тебе упасть в воду! — отвечает он, перекрикивая новый раскат грома.

— Конечно! Ведь я туда не пойду!

Я почти визжу, потому что хватка на моей руке становится сильнее, а Мел начинает меня тащить дальше по пристани. Я упираюсь пятками в доски, и под ботинками хлюпает вода с песком.

— Анжела, пойдём! — кричит Мел, и я слышу лихорадочное возбуждение в его голосе.

Мной овладевает паника.

Я начинаю плакать, визжать и вырываться, но мне не хватает сил. Мел дёргает меня и держит так крепко, что запястье немеет, а ему плевать на мои ногти, впившиеся ему в руку. Капюшон слетает с головы, дождь заливает лицо, проникает за воротник и стекает вниз. Мне страшно, холодно, жарко — и всё одновременно. Я даже ничего не вижу, потому что не могу открыть глаза.

Крик застревает у меня в горле, когда высокая волна налетает на пирс справа. Хватка парня на моей руке внезапно исчезает, и я падаю. Удар по голове выходит настолько сильным, что я на мгновение теряюсь в пространстве. Не могу даже понять, лежу я лицом вверх или вниз.

На губах и на языке горсть песка и соли. Воняет водорослями. Но всё быстро смывает ливень. Я нахожу себя сидящей у самого края, смотрю вниз и вижу острые камни, нагромождённые друг на друга. Если бы меня столкнуло с пирса, то я бы точно разбила голову или сломала позвоночник. Всё из-за Мела.

Мел.

Я натягиваю капюшон на голову, чтобы защитить глаза от дождя, и поднимаюсь на ноги. Ветер сбивает с ног, я подгибаю колени, чтобы найти в себе точку опоры и не упасть от новой волны, и ищу глазами парня. Удушливая паника опять подкатывает к горлу, потому что я не могу найти Мела первые десять секунд. А затем вижу его. Стоящим на самом краю пирса возле изломанного ограждения. Нас разделяют метров десять. Паника сменяется холодным ужасом.

Вскинув руку вперёд, я умоляюще кричу, надеясь, что ветер донесёт мой голос до Мела, потому что сама ни за что не осмелюсь туда пойти.

— Мел, пожалуйста, отойди от края! Вернись ко мне, и мы поговорим!

Но парень или не слышал меня, или не хотел слышать. Он пьян, он не в состоянии мыслить трезво — он даже не понимает, что чуть не убил нас двоих, вытащив в такую погоду к воде. Я трясусь, и зубы громко и неритмично стучат, отражаясь неприятным эхом в висках. Моя одежда мокрая насквозь, а позади стоит моя тёплая сухая машина, в которой безопасно.

Но я не могу бросить Мела. Даже сейчас. Даже зная, что происходит.

Слёзы катятся с новой силой, но уже за друга. Мне страшно, что следующая волна накроет пирс с высоты второго этажа и смоет парня в воду. А там камни, скалы, вода. В такую погоду практически нулевые шансы выжить.

Мой голос срывается на хрип, когда я в десятый раз пытаюсь докричаться до Мела, сделав несколько маленьких шагов в его сторону. И каждый крик летит мимо. Меленин сейчас недоступен до меня, и я готова горько разрыдаться от бессилия и упасть на деревянные доски. Что мне делать?

Внезапная мысль вспыхивает в сознании, как лампочка. Или как молния. Я смотрю на неподвижную спину парня, ноги которого усиленно лижет морская пена. Кусаю мокрые солёные губы, потому что не верю, что думаю об этом. Так нельзя. Так нечестно. Это... Абсурд.

Но абсурдна вся ситуация, а Мел стоит на краю пирса в шторм. У меня просто нет выбора.

— Мел, поцелуй меня!

Мой голос охрип, но в воздухе на несколько секунд воцаряется почти тишина — только дождь барабанит по дереву, — и Мел меня слышит. Он медленно поворачивается, и отблеск от фар освещает его белое, как полотно, лицо с впалыми глазницами и поджатыми губами.

Между нами расстояние в три этажа, но я слышу его ответ.

— Поцеловать?

— Да, — выкрикиваю я, впившись ногтями в ладони — столько усилий мне приходится приложить для того, чтобы ответить ему то, что он хочет услышать. — Пожалуйста, Мел, поцелуй меня.

Гулкие шаги парня стучат по пирсу так же быстро, как моё сердце. Мел пересекает пространство между нами и тормозит, как вкопанный, ударившись носками кроссовок о мои ботинки. Дыхание застревает в районе солнечного сплетения, лицу становится жарко.

— Анжела, — читаю я по губам Мела.

— Егор, — беззвучно вторю ему я и громко стучу зубами друг о друга.

Взгляд дымчато-серых глаз лихорадочно мечется по моему лицу, а с подбородка капает вода. Дождь заливает ему веки, а Мел даже не моргает. Протянув руку, он накрывает ледяной ладонью мою щёку, и всё моё тело заходится в протестующей судороге. Но я не двигаюсь с места, будто вросла в полусгнившие доски пирса.

Губы Мела накрывают мои под новый раскат грома, и по земле проходится вибрация — недалеко от нас ударила молния. Небо свирепствует, а у меня внутри всё обрушивается с оглушительным грохотом.

Поцелуй мокрый, солёный и пахнет песком, и я с силой зажмуриваюсь, молясь о конце.. Удерживая моё лицо в своих ладонях, Мел стирает большими пальцами катящиеся слёзы и углубляет поцелуй, а я отвечаю, сдержав удушливую тошноту. Ладонь скидывает капюшон дождевика и зарывается пальцами в мои мокрые волосы, оттягивая пряди на затылке. Неприятно, больно — у меня вырывается судорожный вдох, и Мел вторгается сквозь приоткрытые губы горячим языком.

Затылок пронзает боль, как от удара молотком, и я, распахнув веки, упираюсь руками в грудь парня и отталкиваю. Не ожидая этого, он делает несколько широких шагов назад и хватается за покосившуюся балку. Его глаза округляются, а я накрываю рот ладонью и протестующе мотаю головой.

— Прости, но... Нет, нет, нет, я так не могу!

Истерика накатывает вместе с новой волной, и мои ноги оказываются по щиколотку в воде. Я отступаю всё дальше и дальше, а Мел продолжает смотреть на меня так, словно я его предала. Должно быть, так и есть. Господи, что я натворила.

— Анжела, ты... — начинает Мел, но я вновь мотаю головой, шлёпая мокрыми волосами по щекам.

— Егор, мне жаль, мне так жаль, но...

Слова превращаются в бульканье, череду нечленораздельных звуков. Я громко шмыгаю и, бросив на парня последний взгляд, разворачиваюсь, поскользнувшись на слизи, и несусь к своей машине. Наплевав на чистоту, плюхаюсь на сиденье прямо в мокрой одежде и дождевике, захлопываю дверь и, ударив по педали газа, уезжаю прочь от пирса, оставляя Мела одного посреди грозы в четыре часа утра. Одинокого и окончательно разбитого. Разбитого мной.

***

Я так и не сомкнула глаз. Просидела в кресле до первого будильника, уставившись на уличный фонарь на дороге. Кресло пропиталось дождём и морем, ведь я так и не переоделась, а коты, обычно трущиеся о ноги и требующие ласки, заснули на кровати, подальше от меня.

Веки уже горят — и от недосыпа, и от слёз, и от песка и ветра. Вытянув рукав всё ещё влажного свитера, я утираю нос и, подтянув ноги, прижимаюсь щекой к коленям. Какой отвратительный год. А он только начался.

После звонка второго будильника в комнату стучится кухарка Катя. Дверь она не открывает, а говорит через неё.

— Анжела Артёмовна, вы просили разбудить вас!

Качнув головой, я тру пальцами лицо и отзываюсь нарочито бодрым голосом:

— Да, Катя, спасибо, я уже проснулась!

— Славно! Вы что на завтрак будете, овсянку или с омлет из тофу?

При одной мысли о еде желудок протестующе сворачивается узлом, но я всё же выбираю омлет, и довольная Катя уходит вниз.

Поборов желание прогулять универ, я всё же поднимаюсь с кресла и с громким стоном едва не падаю на пол — всё тело затекло от неподвижной позы в кресле. Медленно потирая конечности, к которым начала приливать кровь, я морщусь от прикосновения миллиона маленьких иголочек к бедру и нагибаюсь за брошенной на пол сумкой. Закидываю в рот сразу дневную норму витаминов и проглатываю их вместе со слюной. Бросив сумку на кровать, я достаю из шкафа чистые вещи и собираюсь уже идти в ванную, как слышу негромкий грохот — кто-то из котов скинул мою сумку на пол, и из неё вывалилось всё содержимое.

Находясь где-то посредине желания в очередной раз разреветься или застрелиться, я присаживаюсь у кровати и загребаю в сумку вещи. пальцы натыкаются на две коробки, и я вспоминаю про тесты на беременность. Сделаю их, как раз результат проявится, пока я принимаю душ.

Клубничный шампунь с морозным гелем смывают с меня прошедшую ночь, и когда я, выключив воду, застываю к душевой кабине, запрокинув голову, мне начинает казаться, что всё не так плохо, как кажется. Не зря говорят, что утро вечера мудренее. Чистота тела возвращает чистоту моим мыслям. Сейчас я оденусь, красиво накрашусь и пойду в универ. Меня ждут лекции, семинары и подготовка к дебатам ООН, а ещё нужно обсудить случившееся с Романом. И то, почему он оставил меня одну и даже не написал. Без истерик и требований. Как по-настоящему взрослый человек, коим я, так-то, и являюсь.

Завернувшись в полотенце, я ступаю босыми ногами на коврик и поворачиваюсь к запотевшему зеркалу. Веду ладонью по стеклу и вглядываюсь в своё отражение. И вдруг так ясно понимаю: я должна порвать с Романом.

И не потому, что он не пришёл вчера, хоть и обещал. Просто в наших отношениях нет никакого смысла и будущего. Это было очевидно с самого начала, но я упорно гнула своё — однажды Сенин будет только моим. А что на самом деле?

Рома женат, у него есть двое детей, ненамного младше меня, жена беременна третьим. Он не разведётся и не расскажет всему свету о том, что встречается со своей студенткой. Моя семья не примет его, потому что он старше меня на двадцать лет. Сейчас мне девятнадцать, и в своём будущем я вижу семью с минимум двумя детьми. Но не сейчас, лет через шесть или восемь. Будет ли Сенин к тому времени всё ещё фертилен? И будут ли мне благодарны дети за старого отца?

Роман никогда не сможет стать частью моей жизни на сто процентов — я не приведу его в компанию своих друзей, мне нечего делать в кругу его ровесников. Я знаю примеры, когда пара с большой разницей в возрасте была счастлива. Но через какой ад придётся пройти нам? Готова ли я к нему?

Нет, мне пора смириться и принять тот факт, что Сенин никогда не разведётся. Я его юная любовница, с которым он почувствовал себя вновь молодым. Но мама как-то сказала, что на мужчины на любовницах не женятся.

Прислонившись лбом к мокрому зеркалу, я делаю несколько глубоких вдохов и выдохов и опускаю глаза на два теста, лежащих на раковине. Десять минут точно прошло. Взяв оба в руки, я поочередно смотрю на каждое окошечко и столбенею. Кровь отливает от лица, а кончики пальцев холодеют. На ватных ногах я падаю на опущенную крышку унитаза и роняю руки на колени.

Беременна. Три недели.